Часть 1

Элизабет Мария Норк-Стюарт была особой благородных, практически королевских, кровей, и никто никогда не смог бы сказать о ней что-либо, что могло бы оспорить то, что она была настоящей леди. Элизабет Мария тщательно следила за своим внешним видом, фигурой, старательно избегала сомнительных компаний, была исключительно избирательна в пище и терпеть не могла вульгарность. Она происходила из славного графства Уэст-Йоркшир, из древнего рода, всегда славившегося исключительными качествами, и познакомилась с Дореей Блэк будучи еще совсем юной. И, когда мисс Дорея вышла замуж за Флимонта Поттера, Элизабет Мария незамедлительно последовала вслед за любимой подругой в Годрикову Впадину, поселившись в северном крыле семейного особняка. Манеры Поттера внушали ей ужас. Воспитанная в достопочтенном обществе, Элизабет Мария никак не понимала, как может этот молодой человек позволить себе спуститься к завтраку в этой ужасной клетчатой рубахе, совершенно проигнорировав не то, что костюм, но даже обыкновенную белую рубашку. Она приходила в состояние шокового оцепенения, когда видела, как Флимонт самостоятельно, не прибегая к помощи эльфов или хотя бы магии, чинит что-то в доме, как не стесняется на людях обнимать и даже целовать (немыслимая фривольность!) жену, как громко смеется, запрокидывая голову. Что до редких, но от того не менее реальных пошлых шуток, которые периодически отвешивал Флимонт, они вынуждали Элизабет Марию целыми днями прятаться в своей комнате, и нарушить собственное заточение ее вынуждало только то, что трепетная Дорея начинала беспокоиться о ней. Несмотря на молчаливое, но от того не менее незаметное осуждение Элизабет Марии, спустя каких-то полтора года после свадьбы молодые супруги решили поехать путешествовать, и, хотя Дорея уговаривала свою подругу составить им компанию, Норк-Стюарт была непреклонна. Она выслушала все, что могла ей сказать женщина, а затем, не произнеся ни звука в ответ, молча отвернулась, высказывая этим свое недовольство не только поездкой, но и в целом образом жизни Поттеров. Волшебнице ничего не оставалось, как попросту смириться с этим. Поездка очевидно затягивалась, и, как могла судить Элизабет Мария из разговоров эльфов и портретов, невежда Флимонт вместо блистательного Рима или обворожительного Парижа повез свою несчастную супругу куда-то на край света, в Румынию, к каким-то драконам. Одна мысль об этом вызывала дрожь у почтенной Элизабет Марии, которая мужественно взяла на себя обязанности хозяйки дома в отсутствие Дореи. Прислуга, между тем, совсем распоясалась: дошло до того, что эльфийка, ежедневно приносившая завтрак, обед и ужин в комнату Норк-Стюарт, перестала варить мясо перед обжаркой и стучаться, прежде чем войти в комнату, и, хотя достопочтенная леди не гордилась этим поступком, однажды она, не сдержавшись, даже облила хамку водой. Невоспитанная прислуга выполнять свои прямые инструкции вновь начала, но, безусловно, обиду затаила. Впрочем, это уже не так волновало Элизабет Марию. В сентябре пятьдесят третьего, более чем через два года после начала путешествия четы Поттеров, недобросовестность домовиков привела к тому, что в доме завелись мыши. Какой-то растяпа, вероятно, забыл закрыть подвальную вентиляцию, всегда открывавшуюся на лето, и благодаря этому уже с первыми заморозками весь первый этаж кишел проклятыми вредителями. Надеяться на лентяев-домовиков смысла не имело, и несчастной Элизабет Марии пришлось самой снизойти до отлова хвостатых уродцев, к вящему удовольствию той обиженной эльфийки, которая носила ей три раза в день еду. И, хотя Элизабет Марию каждый раз брала злость, когда невоспитанная девица кривила рот в мстительной улыбке, она никак не высказывала больше каких-либо эмоций в сторону прислуги. К началу октября о нашествии мышей в доме напоминал лишь погрызенный уголок ковра в гардеробной. Поттеры вернулись в августе следующего года. Они оба были совершенно неприлично загорелые, словно никогда и не слышали о чарах против солнечных лучей, на руках Флимонта красовались шрамы, едва ли допустимые этикетом высшего общества, а Дорея, бросившаяся обнимать сестер, приехавших навестить путешественников, ввергла Элизабет Марию в такой шок, что она пропустила ужин. Изобретательство — удел простолюдинов, по крайней мере, так считала Норк-Стюарт, однако ее мнение никого, видимо, не интересовало, а потому она демонстративно уходила из особняка, когда мистер и миссис Поттер доставали ингредиенты, и часами гуляла по небольшому садику, чаще всего возвращаясь еще более раздраженной, чем уходила. Тем не менее, даже столь явный намек с ее стороны абсолютно игнорировался, и Флимонт продолжал смешивать какие-то снадобья, жидкости, тертые волосы и чешуйки драконов и тому подобное. Дорея, слава небесам, в этом не участвовала, однако она сидела в каких-то двух шагах, тщательно конспектируя все, что делал ее муж, и записывая результаты. Надо отметить, что во время таких экспериментов женщина пренебрегала не только корсетом, с чем еще Элизабет Мария и могла бы, наверное, смириться, но даже завивкой, и простой пучок ведьмы пугал ее подругу едва ли не больше, чем сами эксперименты. Какое кощунство, проводить их прямо в гостевой гостиной, на столе из мореного дуба! Элизабет Мария всегда недолюбливала зельеварение, еще с совсем юного возраста, когда однажды ей опалило весь правый бок из-за ошибки отца Дореи, который тоже баловался на досуге подобными вещами. Снадобье «Простоблеск», созданное супругами, за какие-то недели стало настоящим хитом продаж. Вязкое, серебристое, в вульгарных упаковках — оно буквально разлеталось с полок, и покупатели валили один за другим, желая получить желаемый пузырек. Элизабет Мария высокомерно посматривала на толстых торговцев в дешевых пиджаках, которые приходили ежедневно, нескончаемой чередой, пытаясь выкупить у Флимонта патент на производство. К чести мага, он ни разу не купился на громкие слова и огромные суммы денег, которые ему предлагали. И, стоит заметить, даже в домашнем платье и без корсета Дорея была куда величавее этих плебеев, пытавшихся казаться солидными в своих убогих костюмах. Беременность миссис Поттер, по скромному мнению Элизабет Марии, была чересчур поздней, и малыш родился весной шестидесятого года, когда его отцу уже перевалило за сорок, а матери исполнилось без малого тридцать девять. Впрочем, Джеймс, так назвали малыша, был в меру упитанным, в меру высоким, и вообще казался абсолютно здоровым мальчиком, только вот уж щурился он, кажется, слишком сильно. Однако новоиспеченные родители, кажется, были на седьмом небе, и Элизабет Мария, как, впрочем, делала и всегда, оставила свое скромное мнение касательно зрения младенца при себе. — Мой мальчик, — ворковала Дорея. — Мой милый Джимми, ты родился в счастливый день, ты проживешь долгую и счастливую жизнь. Элизабет Мария сидела у окна, наблюдая за матерью и ее сыном, вспоминая тексты Библии, когда миссис Поттер впервые решила познакомить ребенка с ней. — Мой милый Джимми, гляди, Бетти смотрит на тебя, — от такой фамильярности почтенная леди аж задохнулась, но волшебница, с головой погрузившаяся в ребенка и не видевшая, кажется, ничего вокруг, не обратила на это никакого внимания. — Давай, милый, давай подойдем поближе, — она подняла мальчика, который щурился, пытаясь разглядеть так называемую «Бетти», поднесла ближе, и Элизабет Мария не успела произнести ни звука, как Джеймс с невообразимой для такой крохи скоростью потянулся, хватая ее за клюв. Увы, рефлекс хватания появляются у детей куда раньше, чем умение разжимать кулачки, и поэтому юный Поттер порядком помял ей перья, пока мать пыталась освободить свою подругу. С тех самых пор, кажется, мальчишка и стал обращаться к почтенной Элизабет Марии так, словно та была домашней кошкой или одной из этих почтовых сов, которые курсировали через все небо туда-сюда, словно крейсеры в море. В два с половиной Джеймс действительно надел очки, однако это не мешало ему уже в четыре летать с отцом на метлах и играть с матерью во все игры, которые она только могла придумать любимому чаду. На взгляд Элизабет Марии он рос уж чересчур избалованным и изнеженным. Впрочем, это никак не могло сказаться на поистине впечатляющих всплесках стихийной магии, которые демонстрировал ребенок, ровно как и не влияло на подвижность и энергичность мальчишки. Неудивительно, что письмо из Хогвартса пришло ему аж в мае, хотя обычно их рассылали большинству учащихся только во второй половине июня. — Вот ты и совсем взрослый, мой малыш, — с возрастом Дорея становилась уж слишком сентиментальной, и Элизабет Мария не могла винить Джеймса за то, что он поспешил вывернуться из объятий матери. — Ну мааа, — он смешно нахмурился, и Норк-Стюарт позволила себе умилиться этой гримасе, прекрасно понимая, что будет скучать по этому мальчишке, когда он уедет в школу. Впрочем, скоро ей пришлось изменить свое мнение. Это случилось в тот вечер, когда Поттеры всем семейством собрались перед камином, составляя список всего того, что они собирались купить в Косом Переулке. — И зачем мне сова, папа? — Джеймс с сомнением уставился на отца. Элизабет Мария хотела было сказать, что лично она никогда бы не доверила свое письмо школьным дурам-посыльным, однако следующая фраза юного нахала буквально вышибла из нее воздух. — Ведь Бетти может поехать со мной! Конечно, никого из родителей и не подумал возразить ему, и протесты несчастной Элизабет Марии никого не интересовали… *** — Давай, доставь это поскорее Лили Эванс, — увещевал Джеймс Поттер, привязывая лист пергамента к лапке птицы и поминутно оглядываясь на дверь комнаты, куда с минуту на минуту мог зайти любой из ее обитателей. — А самому слабо пройти полсотни ступенек вниз, потом по перилам как по канату в женскую спальню наверх, и донести самостоятельно? — увы, за столетия сосуществования сов и людей последние так и не научились понимать язык первых. — Да, да, я тоже думаю, что сейчас уж она должна уступить, — парень очевидно волновался, но совершенно не понимал, что его надежды были на самом деле мечтами. — Влюбленный идиот, она сожгла твое последнее письмо прямо в гостиной, — если бы Элизабет Мария могла, она хлопнула бы себя лапой по лбу. — Да, ты права, сейчас все получится, — он наконец-то одолел узел и отошел назад, вытирая мокрые от волнения ладони о колени. — Полоумный придурок, а прошлое она, не читая, разорвала в Большом Зале, превратив обрывки в комаров, которые преследовали тебя по всему Хогвартсу чуть ли не до обеда, — голос разума Джеймс слышал еще хуже, чем увещевания верной Элизабет Марии. — Да, Бетти, в путь, — он в два шага оказался рядом, совершенно непочтительно хватая ее поперек туловища и буквально выбрасывая в открытое окно спальни. — Сукаааааааааа!.. — отчаянный крик потонул в свисте ветра. Как много она хотела сказать ему в эти невероятно долгие секунды падения, когда она пыталась развернуться головой по потоку, расправить крылья и взмыть вверх. — Напыщенный петух, мозгов которого не хватит даже на то, чтобы отличить северный ветер от восточного! — Скотина, которая считает, что если он не падает с метлы, то умеет летать! — Твердолобый урод без чувства такта и юмора! Я бы на месте Лили Эванс уже давно тебя самого превратила в сову, козлина ты летающая! Почти пять лет, проведенных в сомнительном обществе серых посыльных сов в Совятне, плохо сказались на манерах Элизабет Марии, а потому в редкие минуты душевной слабости она позволяла себе от души прокричать проклятия в адрес полоумного Джеймса. К ее чести стоит заметить, что это не случалось чаще двух-трех, изредка четырех раз в день, да и то, обычно сопровождалась вечерними посланиями к даме сердца, которая жила в соседней башне. Элизабет Мария страшилась лета, когда ей придется ежедневно летать через полстраны туда-обратно. — Урод, придурок, влюбленный дебил, сукаааа! — она взмыла вверх, подкрепляя свой полет отборными ругательствами. — На улице ведь доооооождь! — она старалась не думать о том, что бы подумала ее матушка, увидь она ее в этот миг. Не просто дождь, а настоящий ливень — он нескончаемыми струями бился о крыши башен замка, и Элизабет Мария плотнее подтянула к животу лапки, пряча письмо Джеймса среди белого мягкого пуха, искренне надеясь, что на этот раз Лили Эванс не будет делать вид, что не слышит стук в окно, как она делала это вчера. Впрочем, сложно было не отдавать себе отчет, что на месте несчастной ведьмы сама Норк-Стюарт ни за что бы не открыла в итоге окно… — Она все равно отошьет тебя, — мстительно проорала Элизабет Мария, пролетая мимо окна Поттера, однако тот, естественно, не услышал ее. Впрочем, кажется, примерно то же самое в ту же секунду ему втолковывал Сириус Блэк, лучший друг идиота-Джеймса, а по совместительству сын и величайший педагогический провал достопочтимой Вальбурги Блэк. Судя по тому, как активно жестикулировал Сириус, объяснение уже миновало свою цензурную стадию, а также, вероятно, стадию с увещеваниями о том, что все можно вылечить и уже подошло к угрозам. Окно Лили Эванс ничем не отличалось от десятков других, однако Элизабет Мария так часто его видела наяву и в кошмарных снах, что узнала бы из всех окон мира. Рыжая голова девушки виднелась за письменным столом у стены. Птица осторожно приземлилась на подоконник левее центра — каждая сова Хогвартса знала, что так открывающаяся рама пройдет сбоку и не собьет посыльного вниз — и постучалась клювом в стекло. Вопреки обыкновению, девушка почти сразу услышала звук, и, теперь уже вопреки страхами Элизабет Марии, тут же вскочила, бросаясь к раме. — Вот же садист, в такой дождь! — хотя, безусловно, это было огромным неуважением, так хватать взрослую гордую птицу, Норк-Стюарт совсем не возражала, даже тогда, когда волшебница набросила на нее мягкое полотенце, осторожно вытирая капли дождя. — Пустоголовый эгоист, — Лили аккуратно отвязала письмо от лапки Элизабет Марии, а затем, даже не разворачивая, швырнула через плечо куда-то в угол комнаты. Оскорбления в адрес Джеймса Поттера были медом для ушей несчастной совы. — Садист, извращенец и моральный урод, — поддакнула она, впрочем, отдавая себе отчет, что девушка все равно ничего не поймет. — Это же надо додуматься, заставить собственную сову лететь в такую погоду, и ради чего? Ради очередного глупого письма!.. — в карих глазах Элизабет Марии против ее воли зажглось восхищение. — Завтра же я поговорю с ним об этом, и, клянусь, если он не прекратит, — Эванс аж задохнулась, пытаясь подобрать слова, — если он не прекратит, я позову Северуса на свидание! — Элизабет Мария отдала бы все печенье мира, чтобы увидеть лицо Поттера в тот момент, когда Лили исполнит, или хотя бы озвучит свою угрозу. — Да, да, — колдунья закивала головой в такт своим мыслям, хмурясь. — Я обязательно с ним поговорю, ты ведь тоже думаешь, что я просто обязана прекратить это, да, Бетти? — Святая, — прошептала в благоговении сова, совсем уже не обращая внимания ни на фамильярность обращения, ни на полотенце, которое еще бы каких-то шесть лет назад смертельно оскорбило бы ее, ни даже на то, что Лили позволяла себе ходить по комнате в домашней пижаме, а не ночной рубашке — боже, какие это все мелочи!.. — Сейчас, у меня где-то тут были сушеные яблоки, сейчас, — она отошла к тумбочке, присаживаясь на корточки, и Элизабет Мария с тоской посмотрела за окно, где серой стеной шел ливень. Она знала: хоть в снег, хоть в дождь, хоть в ураган, она будет продолжать летать от окна Джеймса к окну Лили и обратно, потому что все равно, что эта девушка носит и как завязывает волосы и даже как проводит досуг. Элизабет Мария знала. Она не простит ни себе, ни Поттеру, если в один прекрасный день эта рыжая ведьма не станет женой глупого влюбленного мальчишки из соседней спальни. И дай бог, чтобы к тому моменту Джеймс Поттер перестал быть идиотом. В отличие от мадам Вальбурги, Элизабет Мария все еще верила в Сириуса Блэка.