Часть 4

Пригород Токио Набережная реки Сумида Чтобы враги ничего не могли узнать о нашей жизни — мы должны окутать ее густым и непроглядным туманом.

      Первым воспоминанием в его жизни была казнь.       Мать привела его на свежевспаханное поле около реки Сумида. Их поселение находилось недалеко от развивающегося мегаполиса. По вечерам, когда уже стемнело и было вырублено все электричество, которое отключали ровно в восемь часов вечера, дети собирались и смотрели. За неимением каких-либо развлечений, маленькие жители этого ужасного места приходили к реке и наблюдали за миллионом огней, которыми горел Токио. Для них это было настоящим приключением: убежать из дома, не попасться смотрителям и незамеченными добраться до берега. Приходилось вести себя очень тихо, шепотом делиться впечатлениями, а выражать восторг лишь бурной жестикуляцией. Если бы они попались охране, то в лучшем случае отделались бы парочкой ударов розгами, а про худшее и говорить не стоило.       Охранники уже согнали несколько сотен людей, как делали всегда при публичных казнях. Взбудораженный таким количеством людей, мальчик прополз под ногами взрослых в самый первый ряд и увидел, как мужчину привязали к деревянному столбу.       Хосоку было всего пять лет. В этом возрасте он еще не понимал, какой смысл палач вкладывал в произнесенную речь. Потом, присутствуя на других казнях в последующие годы, он еще десятки раз услышит рассказ, обращенный к толпе, о том, что мудрые и справедливые главы клана Мацуба-кай предоставили щедрую возможность искупить вину упорным трудом, но провинившиеся отвергли эту милость и отказались вставать на путь исправления. Правда, в чем именно провинились эти люди, никто за столько лет объяснить не удосужился. Оябун даровал шанс на жизнь, взамен требовал всего-то рабский труд и беспрекословное послушание.       На окраине Токио, в грязных трущобах, держали людей, как скот, но они работали на благо и процветание молодого, однако сильного клана. Сейчас Хосок уже осознал всю ничтожность такого существования, которое даже жизнью назвать язык не поворачивался. Но будучи маленьким ребенком, он не понимал тех, кто решался на побег и предательство в надежде на более светлое будущее. В отличие от тех, кто боролся за выживание в этом месте, Хосок никогда не чувствовал, что он был вырван из нормальной жизни. Он родился и вырос в этом аду, принял его законы и правила как истину. Он считал этот ад своим родным домом. Дети, рожденные здесь, в прогнивших домах на берегу реки, не знали другой жизни, все происходящее было для них нормой. Но старшее поколение пыталось бороться, противостоять, ведь они еще помнили вкус нормальной, спокойной жизни, во снах чувствовали запах свободы. Однако, к сожалению, против Якудза не было оружия, полиция куплена, а своих сил не хватало. Публичные казни, наказания, штрафы и поборы, рабский труд, жестокость и насилие. В свободной стране некогда свободные люди жили как рабы.       В самый первый раз Хосок во все глаза смотрел, как три охранника навели свои ружья на приговоренного. Каждый из них спустил курок по три раза. Громкий звук выстрелов так напугал ребенка, что он отскочил и упал на землю, но быстро встал на ноги и начал судорожно искать взглядом мать, которая осталась где-то позади толпы. Повертев головой, он все-таки успел заметить, как от столба отвязали залитое кровью тело, завернули его в мешок и бросили в реку. Первый, но далеко не последний труп, увиденный ребенком.       Через два года на этом самом месте казнили его мать. За то, что во время сбора урожая она украла два початка гнилой кукурузы. В поселении всегда была острая нехватка еды, и многие воровали, в надежде, что не заметят, что пронесет. Но в этот раз заметили — не пронесло. Жизнь женщины равнялась двум гнилым овощам.       Через десять лет после казни матери Хосок протиснулся между рядами колючей проволоки и побежал по снежной равнине, в сторону небольших построек, которые виднелись впереди. Это случилось в марте, и в юго-восточной части острова впервые выпал снег в этом году. Ноги утопали в грязи, которая размокла из-за подтаявшего снега. В дырявые ботинки попадали камни, впивавшиеся в ступни, и еще больше раздирали незажившие ранки. Он спотыкался, падал лицом в грязь, поднимался и бежал дальше. Бежал, не оглядываясь, боялся увидеть погоню или получить пулю в лоб. Ему было семнадцать лет, и за пределами огороженного поселения он не знал ни одной живой души.       Его зовут Чон Хосок. Он не стал менять имя после приезда в Южную Корею, надеясь таким образом начать новую жизнь. Ему это не требовалось. Хосок не мечтал стереть себе память и забыть про все ужасы, которые пришлось пережить. Он был рожден в неволе, право на его жизнь было незаконно отобрано монстрами, думающими лишь о своей выгоде. Но для него это уже в прошлом. Он был рожден несвободным, однако сейчас он свободный человек. И эту свободу он сам отвоевал.       Сегодня он молодой и симпатичный мужчина с проницательным взглядом, но невероятно солнечной улыбкой. Когда Хосоку исполнилось пятнадцать, один сятэй-гасира решил, что из него выйдет хороший сансита. И с этого дня в рационе молодого человека стало появляться большое количество полезной еды, овощей и фруктов, витаминов. А на смену изнурительной работе пришли изнурительные тренировки и обучение. Именно благодаря этому сейчас Хосок мог похвастаться практически идеальным здоровьем и подтянутым телом. Только спина покрыта множественными шрамами от ожогов и ударов розгами. Ноги и плечи изуродованы шрамами от колючей проволоки, которая так и не сумела удержать его. Со временем они стали светлее и менее заметны, но полностью не сойдут никогда.       Хосок был одного возраста с Мин Юнги, здоровым, хорошо образованным единственным сыном и официальным наследником Мин Суюна. Будучи сверстниками, эти два парня олицетворяли собой бесконечные привилегии и полную нищету. Две стороны жизни в бесклассовом обществе, где на деле судьба человека полностью зависела от кровного родства и удачи.       Мин Юнги родился и воспитывался за крепкими, чуть ли не дворцовыми стенами. Он получил среднее образование в Англии, а потом вернулся в Южную Корею учиться в одном из самых элитных университетов Тэгу. Благодаря своему происхождению он находился выше любых законов и обладал неограниченными возможностями. Бизнес семьи Мин развивался так же стремительно, как и набирал силу клан Ссан Ен Пха. Они были тесно связаны и, благодаря помощи друг друга, быстро процветали.       Чон Хосок родился рабом и рос за изгородью из колючей проволоки. Начальные навыки чтения и счета он получил в школе, все остальные знания черпал из книг, которые втихаря вытаскивал из старой библиотеки, которая была заброшена. Ведь людям из его окружения некогда было читать или учиться чему-то новому. Хосок по ночам, уставший от тяжелой работы, вгрызался в гранит науки и познавал мир, который был скрыт от детей поселения. Он не имел никаких прав и возможностей. Якудза вынесли ему приговор только за то, что он родился не в том месте и не в то время. Все это без суда, следствия и возможности обжалования. В Японии ни для кого не было секретом то, что происходило в паре километров от столицы, но все молчали и бездействовали, боясь гнева тех, кто стоял выше власти.       Говорят, что противоположности притягиваются. Но, к сожалению, такие заумные и воодушевляющие фразы совершенно не соответствовали тому, что происходило в реальной жизни. Они были слишком разные, интересы одного чужды интересам другого. Такое объяснение звучало безопасно и не могло ранить. Ведь не было ничьей вины в этом, просто так вышло и никто не виноват. Юнги и Хосок как будто из совершенно разных миров, но несмотря на это их пути все равно пересеклись.       Впервые они встретились зимой, пять лет назад. Хосок уже два года как жил в Корее и пять лет как совершил побег. Они договорились о встрече в традиционном корейском ресторанчике в центре Тэгу. Хосок был разговорчив и очень голоден. Юнги казалось, его рот не закрывался в принципе, он либо говорил, либо ел. Для молчаливого и неразговорчивого Мина это было шоком на тот момент, это сейчас он уже привык и втянулся.       За время разговора Хосок умял несколько порций риса с говядиной. За едой он рассказал о жизни в Японии, о семье, которую потерял еще в детстве, ведь родственники один за одним отправлялись на эшафот. Он рассказал, что несколько месяцев назад впервые посетил церковь, и его заинтересовала концепция всепрощения. Хосок бы хотел прочитать об этом еще несколько книг, понять, вникнуть и принять. Ведь там, где он жил, просить прощения означало просто «умолять не наказывать». Юнги был удивлён, когда услышал от Хосока, что он хотел бы научить прощать. Его слова звучали искренне, что было удивительно для человека с такой тяжелой судьбой.       После ужина Хосок предложил продолжить разговор у него дома. Он догадывался, для чего парень так настаивал на встрече с ним, но о таких вещах говорить в общественном месте не стоило. Хосок предупредил Юнги, что его жилище было весьма скромным, несмотря на то, что он платил за съем немаленькие деньги.       Зайдя в небольшую, скорее даже крохотную квартирку, Юнги чувствовал радость и одновременно беспокойство. Это был странный набор чувств, не присущий ему. Юнги в принципе никогда не нервничал. Он считал, что все будет так как должно быть, а трепать себе нервы просто так — бессмысленно и непродуктивно. Но, тем не менее, в тот момент он переживал, и достаточно сильно.       Быстро разувшись и аккуратно поставив кроссовки на полку, Хосок прошел в единственную комнату. Он привык всегда переодеваться, когда приходил домой. Вообще у Чона было много привычек. Они стали частью его натуры и, в каком то смысле, управляли его жизнью. Быстро скинув белую рубашку, он надел домашнюю футболку.       Стоя в дверном проеме, Юнги успел заметить его усеянную шрамами спину. Хоть он и был частью криминального мира, но такое видел крайне редко. Он поспешил отвернуться, пока его не застукали за подглядыванием. Не то чтобы Юнги намеренно следил за переодевание Хосока, просто ему было неловко в доме малознакомого человека, он не знал, может ли без разрешения пройти дальше. Именно так Мин успокоил себя, отогнав мысли о том, что Чон Хосок вызывал в нем интерес. С трудом сглотнув, он начал осматривать дом. Скромно, очень скромно и бедно, но чисто, можно сказать, что уютно.       Хозяин квартиры прошёл на кухню и заварил чай. Он рукой предложил Юнги присесть за стол и уже через несколько минут поставил перед ним чашку с горячим напитком. Мин не пил чай, никогда. Единственные напитки, которые он употреблял — это кофе с молоком и вода, больше ничего. Но легкий аромат персика вперемешку с запахом зеленого чая успокоили Юнги, он стал чувствовать себя более раскованно. Хосок сел на стул, прямо напротив гостя. Он молча пил, не ощущая никакой неловкости. Просто ждал, когда Юнги начнёт разговор. Чон знал, какая информация от него нужна, и если бы он был не готов говорить об этом, то просто не согласился бы на встречу. Скосив глаза на электронный дисплей часов, Хосок удивился. Надо же, почти девять часов вечера, как же быстро бежало время. Он тяжело вздохнул и посмотрел на Мина, показав, что полностью готов к непростому разговору.       Выйдя из подъезда в начале первого утра, Юнги достал из кармана толстовки пачку сигарет. Ему требовалось переварить услышанное. Он еще был не в состоянии сесть за руль и поэтому упал на лавочку, которая так удачно попалась ему по пути. Посидел некоторое время, приходя в себя и пытаясь собраться с мыслями. И только потом заметил мигающий телефон, на который пришло новое сообщение. Юнги быстро прочитал и ответил, а затем поднялся и решил все-таки отправиться домой.       С этого момента Юнги был уверен, жизнь не жестока — жестоки люди. За время, которое он находился с Тэхеном бок о бок, Мин привык видеть кровь, убийства и жестокость. Но такие зверства было сложно представить даже ему. Он получил от Хосока всю информацию о японцах, которая была так необходима. Юнги ради этого выслеживал его практически год и когда, наконец, нашёл — не мог поверить своей удаче. Еще больше его удивила легкость, с которой Чон согласился на встречу. Хосок после первого же вопроса выложил Юнги все, что знал о людях, от которых еле убежал. Он начертил примерный план поселения, где жил, поведал о всех известных лазейках, рассказал, какие проблемы были в охранной системе.       Юнги не знал, насколько все сказанное Хосоком было правдой, но почему-то безоговорочно ему верил. С самой первой встречи взглядами он проникся к Чону доверием, был уверен, что эти глаза не могли соврать. Несмотря на перенесенные тяготы и страдания, Хосок остался светлым человеком. Что немало удивило Юнги, так это то, что в нем не было злобы или ненависти к миру и людям. Чон был открыт к жизни, в которую вырвался с большим трудом. Он был счастлив от того, что был свободным, мог сам выбирать еду, жил в своей бедной, но уютной квартире. Хосок был счастлив от того, что сам мог распоряжаться своей жизнью. Его стойкость и целеустремленность вызвали в Юнги глубокое уважение. Он не понимал, как человек мог сам вытащить себя из такого болота, без чьей-либо помощи. Чон Хосок определенно был тем человеком, связь с которым Мин Юнги не хотел потерять. И он был готов добиться этого любой ценой.       Уже через неделю после первой встречи Юнги предложил Хосоку присоединиться к ним. Он ждал быстрый ответ, но Чон размышлял целых четыре месяца, ведь для него это было непростым решением. На это время Хосок прервал все возможное общение с Мин Юнги — он не хотел, чтобы на него оказывали какое-либо давление. И все это время Юнги буквально сходил с ума, изводя себя. И когда он получил положительный ответ, кажется, что заново научился дышать. Но это все потому, что Чон Хосок был очень полезным человеком для клана, Юнги беспокоился лишь поэтому. И никакие другие причины даже не волновали его, сугубо профессиональный интерес и, возможно, легкая дружеская симпатия.

***

      И вот, спустя время, Хосок снова в Японии, и все благодаря несносному Мин Юнги. Осмотревшись вокруг, Чон изогнул губы в презрительной усмешке. Надо же, это то самое место, у судьбы определенно было чувство юмора. Не дав возможности что либо сказать или выкрикнуть парочку проклятий в адрес якудза, охранники запихнули ему в рот горсть речной гальки.       Начал накрапывать дождь. Несколько недель стояла невыносимая жара, и вот, наконец, долгожданная влага и прохлада. Первые капли уже начали стекать по лицу, пробираясь за ворот футболки, но не принося никакого дискомфорта. Небо быстро нахмурилось и потемнело. Поток воды становился сильнее с каждой минутой, и скоро из-за ливня трудно было рассмотреть что-то вокруг. «Ну где же ты, черт возьми», — Хосоку было не до переменчивой погоды, за стеной дождя он пытался рассмотреть того, кто уже давно должен был быть здесь. Если Юнги не поторопится, то Чону продырявят башку. Должно быть так себе зрелище для друга, но сам виноват, надо было быстрее шевелиться.       Он не пытался даже вслушаться в слова, Хосок знал их наизусть. Тирада о невероятной доброте и щедрости оябуна, который мог подарить возможность остаться в живых. Но вот только Чон Хосок был неблагодарной скотиной, не принявшим такой драгоценный подарок. Мало того, что сбежал из поселения десять лет назад, так еще и имел наглость вернуться и вынюхивать информацию для корейцев. Такое точно не прощали. В этом случае оставалось вымаливать лишь быструю и легкую смерть. Но Чон был гордый, когда-нибудь это не доведёт его до добра, но сегодня придавало силы. Хотя, даже если бы хотел, то с камнями во рту особо не поумоляешь.       Хосоку заломили руки и поставили на колени, в кожу впились острые камни. И как можно было додуматься напялить рваные джинсы. Нашел самое подходящее место, модник. Он слышал, как в его сторону кто-то двигался, но из-за неудобной позы не мог даже поднять голову, только смотрел под ноги, на гальку, смешанную с землей. Его грубо схватили за подбородок и подняли на уровень чужого лица. Прямо перед Хосоком стоял молодой мужчина, одетый во все черное, а открытая майка не скрывала от глаз набитые рукава на обеих руках. Но зловеще он выглядел не поэтому. Его взгляд ледяной, будто в его душе уже давно не было ничего живого. — Ну привет, — прошипел он и криво ухмыльнулся. — Давно не виделись, Чон Хосок.       Парень грубым движением засунул средний палец ему в рот и вытащил часть камней, чтобы Хосок мог хоть как-то произносить слова. И Чон хотел бы что нибудь ответить, он просто обязан был это сделать… Но слова не шли на ум. В этот момент он пожалел, что его рот освободили и у него снова появилась возможность говорить. — Молчишь? Ну ничего, посмотрим, долго ли ты протянешь.       Нужно было что-то сказать. Например, заверить, что протянет он очень долго, но язык просто не поворачивался. Он смотрел в глаза своему прошлому. Воспоминания давно минувших дней пронеслись в голове, создав вихрь из мыслей. Перед ним был уже не тот человек, которого Хосок знал раньше, не тот, с кем он бок о бок пытался выжить, не тот, кого он оставил в этом проклятом месте. Они были не просто друзья, они были двумя частями одного целого. Но сейчас стало понятно, что от некогда родного человека осталась только запоминающаяся внешность. Все остальное чужое, незнакомое. — Чем же ты занимался все это время, а? — Да так, ничем, — Хосок все-таки ответил. — Мы пытались найти тебя, но ты все не показывался, как будто исчез. А так хотелось разузнать, что же с тобой случилось.       Хосок был напряжен, как натянутая струна, но пытался спрятать волнение за маской безразличия. К этой встрече он явно не был готов, даже предположить не мог, что бывший соратник все еще здесь. За полтора месяца, что Хосок находился в Токио, он ни разу не слышал о нем, ни одного упоминания или сказанного вскользь слова. Но бывший друг был здесь, и, по всей видимости, занимал одну из руководящих должностей. Чон смотрел, как тот улыбался. Его улыбка казалась злобной, будто ее порезали ножом. И глядя на эту улыбку, Хосок понял — если Юнги не появится в течении минуты, то случится что-то плохое.       Молодой мужчина повернул пистолет на пальце и прижал дуло ко лбу все еще стоящего на коленях Хосока, взвел курок. Чон замер и смотрел в ледяные глаза, которые не выражали никаких чувств. Через несколько секунд он заметил на лице напротив красную точку, ровно на том же самом месте, где у него самого было прижато оружие. Все-таки успел. Он не сомневался в том, что это его неторопливый друг. Какому еще идиоту пришла бы в голову идея на сорок второй глок нацепить лазерный прицел от снайперской винтовки?       Охранник, державший руки Хосока, тоже заметил прицел: — Господин Ли… — Знаю, — молодой человек перебил охранника. — Я был в курсе, что вы хороши, ребята, но не думал, что настолько. Подобраться так близко и так тихо, что ни одна моя псина не заметила, — покачал головой. — Это надо уметь. — Ты можешь убить меня, — Хосок осел на землю, несмотря на то, что его руки еще держали. Он и не догадывался, что все это время был настолько напряжен. — Но в таком случае и тебя вынесут вперёд ногами. — Отпусти его. — Но, господин… — охранник в недоумении посмотрел на молодого лидера. Однако под пристальным и недобрым взглядом все-таки отпустил Хосока, всем своим видом выразив несогласие, но не посмев ослушаться приказа. — А теперь пошли обратно, — его тон не допускал возражений. Трое охранников, которые и приволокли Хосока к реке, двинулись в направлении поселения. Вернее, в сторону того, что от него осталось. — Я позволю тебе уйти, — произнес Ли, смотря прямо в глаза напротив. Хосок всегда думал, что по выражению лица сможет понять чувства, терзающие его бывшего соратника, но сейчас его взгляд был совершенно нечитаемым. — Но не потому что боюсь за свою жизнь. На нее мне всегда было насрать, тебе ли не знать… — не закончив, он развернулся и двинулся в сторону ушедших охранников, спины которых виднелись вдалеке. Хосок думал, что это его последние слова, адресованные ему, но парень прошел пару метров и остановился. Не разворачиваясь, он сказал. — Просто я помню.       Чон лишь смотрел ему в спину. Чувство сожаления, с которым он сталкивался время от времени, сейчас накрыло с головой. Он был расстроен, испытывал печаль, раскаяние, угрызение совести. Весь спектр отрицательных эмоций, которые были направлены лишь на него самого. — Я тоже помню, — произнес в пустоту.       Он был уверен, что это их последняя встреча. Уже ничего не исправишь и не вернёшь. Осталось лишь смириться и жить с чувством пустоты, которое появилось в тот момент, когда Хосок встретился со своим прошлым.       Негативные эмоции захлестнули с головой. Чон сидел на камнях, продолжая смотреть в след тому, кого так давно потерял. Мокрый от дождя, который практически закончился, он не чувствовал холода. Хосок лишь прокручивал в голове сценарии, как ему стоило бы поступить, чтобы изменить ситуацию, которая уже произошла. Он не слышал тихий звук шагов, из размышлений его вывело лишь легкое касание к плечу. — Вы двое…друзья? — Юнги был не в силах сдержать свое любопытство. Не так часто он видел друга таким подавленным.       Обычно, когда один из них оказывался на волосок от смерти, а другой приходил на помощь, то встреча была бурная и весьма радостная. Но в этот раз Чон даже голову не повернул в ту сторону, где, по примерным расчётам, должен был находиться Мин. Он не двинулся навстречу, желая поскорее убраться отсюда, даже его шагов не слышал, только смотрел туда, где скрылся молодой парень в чёрной одежде. — Мы оба были стажерами здесь, а теперь он лидер, — ответил Хосок и развернулся к Юнги лицом. — Ты один приперся? — Мне не нужна рота солдат, чтобы спасти твою задницу, — холодно парировал тот в ответ. — Ну у тебя и рожа, — Юнги с нескрываемым беспокойством рассматривал лицо Чона. Да, ему досталось не мало. Левый глаз заплыл, губы разбиты до мяса, вдоль шеи глубокий порез, который начал гноиться без должного ухода, а на запястьях стерта кожа от веревки, которой Хосоку связывали руки. Юнги был уверен, что на спине и ногах тоже прибавилось с десяток новых шрамов. Мин лишь надеялся, что добытая информация стоила такого насилия над собой. Ведь он неоднократно предлагал подобраться к японцам с другой стороны, уверял, что без данных с этой базы они тоже справятся. Но Чон упорно настаивал на необходимости вернуться в это гиблое место. — Моя-то рожа заживет, — Хосок сплюнул на землю, пытаясь избавиться от земли во рту. — А тебе с твоей жить всю жизнь.       Юнги в ответ лишь закатил глаза. Хосок никогда не мог быть серьезным и сосредоточенным слишком долго. А ему еще приходилось сдерживать свой характер и врожденное чувство юмора, пока он находился у японцев. Поэтому сегодня Мин спустил другу все его подколы. Пусть оторвется за весь месяц. — Давай выбираться отсюда, я уже домой хочу, — Чон подтолкнул в спину застывшего Юнги. — Уже жду не дождусь, когда же нежные ручки твоей жены обработают мои раны, — на его лице растянулась довольная улыбка, ведь он так любил подкалывать друга. — Пусть снова посмотрит вблизи на такого красавчика, а то все ты да ты.