Пролог. О Мальчике без будущего и Девочке без прошлого

Быть учеником Великого Духа Осталы считалось почётным. Тысячу лет своей жизни Астрагор путешествовал по временам и параллелям, собирая великое множество тайных знаний и умений и в совершенстве постигая мастерство часодейства. Он мог оказать услугу, мог облагодетельствовать талантливого сироту, беря под опеку и покровительство в своём замке Змиулане, мог поделиться редким заклинанием — и был в глазах многих остальцев почти так же велик и страшен, как сам Повелитель Времени. Астрагор был невероятно силён, и сила его с его долголетием были одной из тайн и постулатов, тщательно оберегаемых Орденом Непростых — орденом, состоящих из Драгоциев, родных по крови, и избранных его учеников, близких по духу и таланту. Попасть в Орден было небывалой честью, и каждый в нём состоящий заключал с Учителем Контракт верности и взаимопомощи и с гордостью носил магическое клеймо. Маленькую татуировку в виде крыла летучей мыши, знак отличия. Гарантию защиты — потому что каждый орденец всегда мог попросить своего покровителя о помощи, и Астрагор откликался, делясь своими силами и часодейным мастерством. Взамен за все свои деяния Астрагор выбирал одного из учеников ближнего круга, самого сильного и талантливого, и вселялся в его тело, забирая молодость, силу и время несчастного, и считалось это невероятно почётным. Легко чтить и уважать традицию, которая длится уже десять веков, если ты юн и дерзок и ещё не веришь в свою смертность — и жертва одного из многих, случавшаяся раз в сотню лет, была совсем малой платой за все предоставленные возможности. Ведь каждый всегда верил в то, что выберут не его. То, что именно он станет новым телом для дяди, Фэш знал всегда. Ему просто не повезло, и не везло очень и очень долгое время. Время вообще не было к нему благосклонным. Фэш рос, закрывался в себе, наращивая броню, чтобы злость и едкость остальных мальчишек, завидующих его положению в кругу Самых Старших, не могли его задеть. Остервенело учился, надеясь придумать, как ему разорвать Контракт и вырваться на свободу. Фэш проклинал дядины суеверия и ту злосчастную монетку, которая так неудачно упала крылом вверх, обрекая на ученичество в Змиулане, проклинал Великое Время, сделавшее его сиротой на несколько лет позже; проклинал опостылевшие каменные стены и непреодолимый турбийон, защищавшие замок от нападения, но не позволяющие покинуть Змиулан без ведома хозяина. Но Фэш был упрям и талантлив, и ему всё же удалось сбежать на планету-двойник — туда, куда Астрагору было не попасть… …чтобы снова вернуться под дядину крышу, окончательно связывая себя обязательствами и отрезая последние пути спасения — делая всё, чтобы маленькая напуганная девчонка, которой бы не появляться никогда в их жестоком мире и во всей этой резне за Ключи и власть, которую все вокруг тоже обрекали на смерть — чтобы она могла пережить цветение Алого Цветка вопреки легендам и прогнозам. Чтобы Цветок не выпил из неё все силы — чтобы она могла жить. Фэш был обречён с того вечера, как подбросил монетку, и никто и никогда не давал ему об этом забыть. У Фэша не было будущего, и все его выдающиеся достижения в часодейном искусстве, и острый быстрый ум, и железная воля — всё это никогда не должно было принадлежать ему. Но принадлежало. Потому что маленькая напуганная девчонка — Василиса — подросла, обучилась и расправила свои прекрасные красные крылья во всю их ширь. Потому что Василиса не знала о невозможном — и это самое невозможное совершила. Потому что мёртвая вода излечила его тело, окаменевшее и бездыханное, брошенное Астрагором, а живая — запустила сердце и вдохнула время. Астрагор был заперт в янтаре, и теперь у Фэша было будущее и был шанс жить дальше и самому решать, кем он хочет стать. Это знание должно было заставить вдохнуть полной грудью, обрадовать, осчастливить, принести хоть какое-то облегчение… Фэшу было холодно и пусто — как в безжизненной Хрустальной темнице. Любое чудо и высшее часодейство требовали плату, Фэш хорошо это знал, поэтому сидел на бортике фонтана Алого Цветка, карауля Василису, и искренне надеялся, что расплата за его жизнь окажется подъёмной. Если она уже не произошла — а сталь охотничьего ножа, который Фэш обречённо вертел в руках, проржавела насквозь и пылью мазала пальцы, горча на языке… Со стороны скамейки слышалось глупое хихиканье Дира и его беловолосой подружки, и Фэш раздражённо повёл плечами — они действовали ему на нервы. Казалось бы, не прошли и сутки с заточения Астрагора, а его предприимчивый кузен уже не тратил время зря. Хотя, конечно, не Диру было становиться новым воплощением дяди — так какие-такие переживания могли мешать ему крутить романы? Фэш уже прищурился, прикидывая, каким таким пакостным эфером нарушить их тошнотворно-благостное уединение… …но тут в плюще мелькнул всполох рыжих кос — и всё сразу отошло на второй план. Василиса. Василиса, долгий день лежавшая в забытье. Василиса, которая снова нарушила тысячу законов Времени и вернула его к жизни — единственная причина его, Мальчика без Будущего, жить дальше. Яркое, тёплое пятно, сгусток света на его проклятом пути. Фэш должен был убедиться, что она будет в порядке — иначе зачем всё это? Если с ней что-то случится — он не сможет себе этого простить. Если она исчезнет — всё как будто было зря. А она, великодушная, глупая-глупая фейра, мучила с ним пустой не клеящийся разговор, нервно поглядывала на часы, чего-то ожидая… Убеждала его остаться и не ходить в древнее подозрительное зеркало, прощалась, ныряя в гладь перехода — и Фэш, не думая ни секунды, прыгнул следом. А как он мог её отпустить? И ради чего?.. — Меня там ничего не держит, — хмуро бросил он, перебивая поток её причитаний и тревожно оглядывая часовню Эфларуса. — Я пойду с тобой. — Не пойдёшь! — запальчиво возразила Василиса и удивлённо распахнула свои синие-синие глаза. — Фэш, пожалуйста! Я не могу остаться, я должна уйти, таково условие! Я уйду, и Николь сможет родиться, а мама не погибнет, потому что не кинется меня защищать! Потому что отец не вернётся! — Значит, уйдём вместе! — рявкнул Фэш, импульсивно хватая её за руку, и сердце испуганно заколотилось от жуткого липкого осознания. Василиса продала своё рождение, согласилась стать призраком-тенидой только ради того, чтобы всем вокруг неё было хорошо. Её великодушие её доконает — её великодушие уже это сделало. Осталось понять, почему странное-старинное зеркало привело их в Часовню Расколотого замка, почему на постаменте лежит Цветок-Венец и как им убедить Новое Время дать им новый шанс быть вместе так долго, как только будет возможно. Для этого необходим холодный разум — и Фэш глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — Меня там ничего не держит, — повторил он тихо и уверенно, пытаясь убедить в своей уверенности принципиальную Василису. — Дома нет, учитель, — Фэш мимолётно скривился, не сумев подавить отвращение, — кончился. Родители давно погибли. Мне в любом случае всё с начала начинать — и я хочу с тобой. И совершенно без разницы, где. Её ладошка отчаянно вцепилась его пальцы, словно боясь потерять, её губы тревожно сжались в тонкую линию. Василиса словно запрещала себе верить — но была рада его решению. — А как же Захарра? — упорно сопротивлялась она. — Ник? Данила с вашим часолётом? Диана? Ты всех их оставишь? — Да, — просто ответил Фэш. Он был уверен, что всё у ребят будет хорошо. Он это знал — потому что все глобальные проблемы его друзей создавал его дядя и только потому, что ему хотелось держать Фэша под контролем всеми возможными способами. И где-то в глубине души Фэш понимал — клеймо Преемника превращало его в ходящего мертвеца, и друзья наверняка давно с этим смирились. Не могли не смириться — потому что ситуация накалялась, неумолимо и неизбежно. С эпохальной драки за Чёрную Комнату, когда Астрагор впервые рискнул вселиться в неокрепшее подростковое тело. С Хрустальной Пустоты без входа и выхода, где дядя его запер, убеждая остальных участников экспедиции в его проигрыше и бесславной гибели. С его пятнадцатилетия, когда он не получил подарок от себя из будущего. Всё достигло кульминации на вчерашнем пиру, где он во всеуслышанье смирился с условиями дяди и признал себя Следующим — потому что его покорность обещала Василисе хоть какие-то шансы остаться в живых. Наверняка друзьям было трудно принять, что он скоро умрёт — и наверняка они к этому готовились. Глупо было бы не готовиться. Он не хотел разъяснять всё это Василисе — но она будто бы всё поняла. Её лицо наконец-то расслабилось в нервной улыбке, и хватка пальцев вдруг стала мягче. Нежнее — потому что она удачнее извернула ладонь. — Совсем никого? — хрипло уточнила она. И Фэш покачал головой. Последний человек, который помнил его обычным мальчишкой без властолюбивого дяди за спиной, человек, который связывал его с тем безоблачным тёплым детством — тем сладким временем, когда родители ещё были живы, дома Астрограда казались выше и сказочнее, а шоколад фей — вкуснее… Этот человек был мёртв — и ржавчина на ноже была тому доказательством. Этот человек был мёртв, и больше никто не волновался за его жизнь. И некому было отправить письмо-летуна, чтобы поделиться радостными вестями, в которые невозможно было поверить. Не с кем было обсудить растрёпанные чувства и сосущую пустоту неопределённости. И никто не грел теплом общих воспоминаний о его родителях — и якоря, связывающего Фэша с родной параллелью, больше не было. А Василиса — была. И расставаться с ней Фэш не хотел. Василиса кивнула, пытаясь подавить свой судорожный вдох, и повернулась. — Как думаешь, кто станет Новым Временем? — наигранно весело и страшно бодрясь, спросила она, пытаясь, видимо, отвлечься от гнетущей тревоги неизвестности. И Фэш улыбнулся — холодная пустота в его сердце таяла в огне её жизни и жизнелюбия. — Даю сто процентов, что Астариус…

***

В ту самую минуту, когда Новое Время было короновано, французским врачам всё-таки удалось запустить сердце одной маленькой пятнадцатилетней девочки. Девочка остервенело боролась за жизнь — и уже через несколько месяцев была выписана домой. Врачи предупреждали, что последствия клинической смерти и травмы головы бывают намного хуже. Что амнезия — не самое страшное, что могло произойти. Что, может быть, это и к лучшему — потому что родители осторожно рассказали, что на дорогу она выбежала в самых расстроенных чувствах. Возможно, своим беспамятством она защищает себя от того, с чем не могла смириться. Девочку звали Маринетт Дюпен-Чен. Вполне возможно, она была замкнутым домоседом и не водила дружбу с внешним миром — потому что в больнице её никто не навещал. Листая толстенные медицинские карты, Маринетт старательно вчитывалась в кривую клинопись врачей, и думала о том, что отчего-то не ощущает в себе болезненную слабость, которая, по записям, сопровождала её всю её жизнь. Маринетт бродила по Парижу, разглядывая старые дома, и ей казалось, что каменные горгульи Нотр-Дама знают много-много городских тайн. Что они наверняка видят мир, совершенно не похожий на Париж в свете солнца. Что мир точно должен быть больше и удивительнее, ярче и полнее, чем она наблюдает в окно. Что какая-то часть её мертва и наглухо забыта. Что она лишена чего-то важного и нужного — чего-то, без чего она неполноценна и не завершена. И мутные страшные сны, которые иногда приходили ей по ночам, про крылатых людей, стрелы и Духов-людоедов, про мальчика-кота и девочку-дриаду, целую общину парижских оборотней и добрую ведьму Хаоса — всё это не только её фантазии. Сны были настолько детальными, что иногда она путала дрёму и явь, и мама будила её, просыпаясь от её крика — а Маринетт казалось, что волшебный цветок вот-вот выпьет жизнь из какой-то рыженькой девочки; что смутно-знакомый парень катает её на качелях и признаётся, что скоро умрёт; что она постоянно бежит, то по Парижу, надеясь успеть что-то найти в своей комнате, то по высокому зеркальному коридору — но никогда не успевает добежать, падая и крича от фантомных болей. А в шестнадцатый день рождения Маринетт нашла на своём столе какие-то страшно древние пусеты. В шестнадцать она стала Ледибаг — и магия будто бы заполнила какую-то бездонную брешь в её сердце. Она прыгала по крышам и наслаждалась лёгкостью полёта, как будто была рождена для него. Она придумывала сложные планы, обезвреживая чудаков в ярких костюмах — и Талисманы Супер-Шанса казались ей частью пазла, швом полотна событий, которое виделось ей сквозь сомкнутые ресницы. Она применяла Исцеление — и гнала безотчётную тоску по чему-то страшно похожему, но немного другому. И мальчик-Кот увивался за ней, как за старой-старой знакомой, которую он давно-давно искал и не надеялся больше найти, по которой страшно скучал — но обретя, боялся сказать лишнее слово о минувшем времени. А первые закатные звёзды ярко сияли и будто бы обещали — Время ещё придёт, и всё станет правильным. И Маринетт ждала.