Разметочный стежок

      Пятилетие – это радостный день, наполненный детскими надеждами, подарками и радостью от того, что вообще живешь на этом свете. Мирабель изо всех сил старалась сделать этот праздник таковым для Антонио.       Её планам мешала Абуэлла, ходившая по дому цепным псом и проверявшая готовность Каситы к вечернему сбору. Да и тетя Пепа не добавляла радости – у неё над головой висело большое темно-серое облако, из которого по капле медленно сочился дождь. И дядя Феликс, может, успокоил бы переживания жены, но сам был занят – для мужской половины семьи у бабулиты была заготовлена тонкая деревянная палочка, которой она любила их подгонять.       Как ослов.       Мирабель тоже иногда доставалось этой палкой, но никогда – так сильно, как её отцу, дяде или кузену. Максимум – небольшой синяк.       Сегодня она бы даже, пожалуй, поприветствовала пару ударов этой палкой, потому что чувствовала удушающую вину. Она пыталась сделать праздник максимально веселым для Антонио, но она же являлась причиной, по которой бабулита ходила столь напряженно, а тетя Пепа так волновалась.       Они все боялись, что и у Антонио не проявится дар. Это будет не конец их семье, но начало оного.       Девушка заставила себя почти физически вытрясти из головы такие мысли (она так яростно замахала головой, что очки слетали, и пришлось ловить их до удара о пол). Мирабель вдохнула, выдохнула, собрала всю смелость в кулак и подбежала к небольшому электрофону «Концертный-2». Конечно, прочесть русские буквы никто в доме не мог, но учитывая, что они разграбили контейнеры помощи из СССР, то там всегда находилась документация, продублированная на испанский. Советы были очень дисциплинированными людьми и обожали колумбийское революционное движение.       Семья Мадригаль не присоединялась ни к либералам-революционерам, ни к правительственным силам, ни к радикальным группам, которые, казалось, хотели просто устроить армагеддон. Нет, у их главы была совсем иная цель, которая постепенно, в течение пятидесяти лет, приближалась к осуществлению.       Несмотря на документацию, членам семьи пришлось довольно долго разбираться с аппаратом, и не плюнули на это лишь Мирабель и Луиза, пока тетя Пепа и её дети подбадривали их со стороны. Все в их семье обожали танцевать, вот только поводов было немного, а хорошее настроение у бабулиты бывало и того меньше.       Мирабель решила рискнуть всё-таки. Она схватила первую попавшуюся пластинку – всё равно, в основном, на ней будут национальные танцы (не считая советских экземпляров, которые тоже иногда включались, но намного реже). Спустя пару мгновений электрического шума зазвучали барабаны, маракасы и пианино с аккордеоном. Веселый громкий звук моментально привлек внимание родных.       Они смотрели на неё, как на сумасшедшую.       А ведь облако над головой Пепы рассеивалось в такт музыке.       Мирабель смело улыбнулась:       – Уверена, работа пойдет лишь ещё более споро, если мы будем делать её и танцевать, – девушка схватила корзину с бумажными, разноцветными гирляндами и танцующим шагом двинулась вдоль стены. Взмахи её рук сопровождались полетом гирлянд, которые ложились ровно на небольшие крючки, созданные Каситой там, где она считала наилучшим.       У их дома был неплохой вкус.       Когда звучала музыка, Мирабель казалось, что всё вовсе не так плохо, а в будущем будет только лучше. Она улыбалась без напряжения, её ноги в плоских синих лодочках двигались по танцевальным точкам даже без участия головы, бедра ходили в такт простой мелодии, а за ними подпрыгивали и плечи, затянутые в простую белую блузку с коротким рукавом и воротником аскот. Единственным по-настоящему ярким элементом наряда становилась вышитая на боковой части блузы цветочная композиция – всплохи красного, зеленого и желтого особенно привлекали внимание, когда Мирабель в порыве танца поднимала руки и кружилась довольно на месте.       Краем глаза она видела, что Джульетта с улыбкой прошла мимо на кухню, неся небольшой ящик с фруктами, а тетя Пепа затанцевала взволнованного Антонио, от чего мальчик, наконец, впервые за целый день искренне засмеялся. Исабелла на музыку отреагировала закатанными глазами и продолжила своё дело – украшение дома самыми разными цветами. Бабулита заранее дала ей план.       Всё должно быть идеально сегодня.       Вот что она сказала с утра, да так мрачно посмотрела на Мирабель, что девушка, удивительно как!, едва не исчезла на месте, настолько сильно сжалась на своем стуле.       Это означало – никакой даже самой маленькой снежинки от Пепы, только радуги и уверенное ничто.       Это означало – ни одного кактуса, насколько бы красиво он ни выглядел или насколько смертоносным ни являлся.       Это означало – идеально расчерченные дорожки перед Каситой, расчищенная стоянка, отсутствие и пылинки под коврами.       Это означало, по-хорошему – отсутствие Мирабель.       Но все знали, насколько к кузине привязан именинник, так что даже Альма не рискнула разлучить их. Так не готовились ещё ни к одному празднику. И Мирабель опять-таки понимала, что это из-за неё.       На каждое пятилетие созывались все члены большой группировки, вплоть до самых мелких сошек. И, когда Касита отказалась дать Мирабель дар, это оказалось огромным ударом для семьи. Для их репутации.       Альма не могла и не пригласить в этом году подручных, ведь это бы тоже сочли знаком слабости.       Поэтому… Всё должно быть идеально.       Сейчас Мирабель однако танцевала, и все заботы ушли из её головы. Она двигалась свободно, порхала бабочкой, зазывая за собой всех членов семьи. Пепу, Антонио, Долорес, которая вышла из глубин дома на звук музыки, даже Исабеллу (та на призывную улыбку ответила такой холодной миной, что Мирабель даже неловко и криво усмехнулась, поспешив войти в очередной танцевальный поворот).       Подготовка продолжалась: когда долетали гирлянды, Мирабель взялась за тряпку, чтобы ещё раз пройтись по полу в холле (где и будет основная часть народа). Феликс с Агустином вернулись со двора, где расставляли столы и стулья, и их тоже сразу подхватила волна музыки.       Правда, спустя полминуты за ними пришла и бабулита. Первой танцевать прекратила Пепа – они с Джульеттой лучше всего улавливали настроение матери. Один точечный удар молнии, очень слабенькой, и электрофон замолчал. Мирабель, застигнутая врасплох посреди сложного поворота (а заодно она просто поскользнулась на мокром полу), упала на бедро, едва сдержав вскрик.       Ей можно было не поднимать взгляд на Альму, чтобы понять – она снова разочаровала бабушку. Отец помог Мирабель подняться и даже поднял отлетевшую тряпку.       – Вы считаете, что можете веселиться, пока дом в таком состоянии? – даже Касита боялась показать расстройство или недовольство от слов Абуэллы. На самом деле, уборка была почти закончена, и пол Мирабель протирала просто для подстраховки, но… Никто не стал возражать, лишь молча смотрели куда-то в пол.       Это был самый простой способ справиться с бурей.       Боже, даже бури Пепы было легче пережить, чем неудовольствие бабушки Альмы. А у неё даже сил, по сути, не было!       – За работу!       И все вернулись к работе. Без улыбок. Без танцев. И с вернувшимся напряжением.       Лишь к вечеру Мирабель удалось выкроить момент и зазвать Антонио в комнату, плотно закрывая за собой дверь. Мальчик ходил паникующим и бледным, и на это невыносимо было смотреть.       – Итак, тигренок… Скоро начнут собираться гости, и я бы хотела подарить подарок до их прихода, – несмотря на внутреннее напряжение, Мирабель светло улыбнулась и пританцовывающей походкой отступила до стола, открывая ящичек, который единственный в комнате закрывался на замок. Даже на двери замка не было предусмотрено. – Интересно? Или мы подождем?       От резко изменившегося лица Антонио какая-то часть тяжести с души Мирабель исчезла, и это было такое приятное чувство, что даже её карих глаз теперь достигла улыбка – в них закружились искорки веселья и искренней сестринской любви.       – Сейчас! Конечно, сейчас, Мира! – Антонио едва не запрыгал на месте, и боже, только ради таких моментов девушка и продолжала бороться, пытаться, жить. Когда ей удавалось порадовать любимых людей – ничего лучше не было.       – Хорошо, тогда закрой глаза, – мальчик быстро послушался, но спустя секунду уже приоткрыл один глаз, а Мирабель только этого и ждала, чтобы прищелкнуть языком. – Ата! Не подглядывай!       Антонио быстро зажмурился и для профилактики отвернулся. Мирабель так и хотелось потрепать его по темным кудрям и обнять со спины, потому что с такого ракурса он казался ещё меньше.       Вместо этого девушка открыла ящик и достала оттуда самодельного ягуара. Да, пуговицы вместо глаз были разного цвета, и кое-где приходилось заниматься лоскутным шитьем, но игрушка выглядела симпатично и в неё была вложена вся огромная любовь Мирабель к Антонио.       Она очень надеялась, что ему понравится. Тем более, что Абуэлла не позволяла большого количества игрушек – «мы воспитываем воителей, а не тюфяков». У каждого ребенка в семье было три игрушки, ведь бог любит троицу, однако Антонио потерял своего плюшевого попугая, когда у его матери в очередной раз случился резкий перепад настроения.       Мирабель подкралась к кузену сзади и с улыбкой протянула через его плечо руку с ягуаром:       – А кто это тут такой сладкий мальчик? Можно мне его съесть? – когда мягкая мордочка коснулась щеки Антонио, тот подпрыгнул и распахнул глаза. И за один только его счастливый, невнятный вздох Мирабель многое бы отдала. Маленькие руки тут же схватили подарок и прижали к груди.       Ну а Мирабель прижала к себе Антонио.       Их дом, который должен был быть наполнен светом, был полон темноты и холода. Зато это научило ценить вот такие моменты – они сияли золотом в темноте.       Или ночником во время страшной, безлунной ночи.       *       Страх Абуэллы оказался напрасен. Пусть у Антонио сдали нервы, и он попросил Мирабель пройти с ним до двери (что, конечно, вызвало невероятное раздражение у Альмы, которая не терпела слабости), но в итоге дар мальчик получил. И какой красочный, прекрасный то был дар! Антонио ведь так любил животных: если им удавалось выйти погулять по городу, то любая бродячая кошка оказывалась обласкана им, как и каждый пес.       В усадьбе не было даже сторожевых собак, потому что зачем они нужны, если есть Долорес? Она слышала приближение чужих людей за несколько сотен метров до подъездной дорожки.       Но теперь… теперь у него был собственный зоопарк, с которым можно было общаться и играть, сколько душе угодно. Мирабель была искренне счастлива. И сегодня, слава богу, это счастье распространялось на всех: на членов семьи и на членов их другой семьи. Серьезные мужчины и прелестные дамы осматривали новую комнату с огромными глазами. Их прошлые страхи об исчезновении магии улетучились, их шатающаяся верность встала на обе ноги.       Семья Мадригаль сияла так ярко, что могла ослепить.       И в своем сиянии они вновь забыли о той, которая оставалась пятном на солнце. Бездарная. Мешающаяся под ногами. Несерьезная. И ничего чудесного в ней не было, кроме имени.       Мирабель.       Мирабель.       Девушка вздрогнула всем телом, когда за всеобщим гомоном, заигравшим электрофоном и счастливым смехом, услышала своё имя. Словно смерть за спиной выдохнула его ей в затылок, покрыв смуглую кожу мурашками.       Кто-то начал фотографировать, если судить по ослепляющей вспышке, но для Мирабель давно не находилось места на таких полуофициальных фотографиях. А потому она с опаской развернулась и нахмурилась.       Не привиделось же ей!       Но стоило выйти за пределы комнаты, как её встретил опустевший холл со следами взорванных хлопушек. Они блестели и переливались всеми цветами радуги на полу в желтом освещении ламп. Мирабель обернулась в проем двери, где самые разные звери находили для себя уютные местечки, а Антонио купался в лучах всеобщей любви и радости.       И неожиданно, стоя вот так за чужой дверью, она остро ощутила своё отличие. Конечно, ей постоянно про него напоминали, но Мирабель удавалось сказать себе, что всё хорошо. В ней всё равно текла кровь Мадригаль. Она – часть семьи, хотела ли этого бабушка или нет.       Но почему же так больно в груди? Пятилетие – это праздник. Веселый, солнечный и беззаботный праздник. Однако что десять лет назад, что сейчас – на неё падала тень.       Мирабель со вздохом спустилась по лестнице. Скоро всё равно все выйдут во двор, чтобы отпраздновать новый дар, рекой польется вино, будет ходить по рукам виноград и маракуйя… Будет весело. Девушка попыталась заставить себя улыбнуться, но это усилие лишь привело к тому, что слезы, набежавшие на глаза, сорвались с ресниц и прочертили две влажные полоски по круглым щекам.       – Черт! – Мирабель яростно потерла глаза. Не то чтобы это помогло. Её дыхание становилось прерывистым, нижняя губа откровенно дрожала, а глаза не становились суше.       Она так не хотела маленьким ребенком садиться на корточки и рыдать в коленки! Потому что это ничего не изменит, лишь лицо у неё опухнет и покраснеет, и тогда лучше будет вообще запереться у себя в комнате.       Мирабель начала дышать глубоко и медленно, лишь бы успокоиться поскорее. Но захлебнулась на вдохе, когда неожиданно распахнулась входная дверь. Они больше не ожидали гостей, а потом девушка сразу же отступила на несколько шагов. Отец научил её стрелять пару лет назад, но ни на какие вылазки, конечно, «бездарность» не брали, а потому она оставалась без практического опыта.       Да и до пистолета бежать и бежать.       Поэтому следующим инстинктивным решением стало замереть. Мирабель подозревала, что это в ней говорило животное начало, потому что люди, к сожалению, очень хорошо различали и недвижимые объекты.       Человек в проеме главного входа был высокий и худой, одетый в какое-то откровенное старье: грязные шлепки, протертые бриджи и выдавшая виды белая рубашка, спрятанная за пончо, которому оставалось пять минут до звания «дырявое». Он казался смутно знакомым. Что-то в выглядывающих из-под капюшона темных кудрях и напряженных длинных пальцах щелкало Мирабель по носу, шептало вспомнивспомнивспомни.       Лишь когда мужчина скинул протертый капюшон и огляделся, девушка поняла, откуда он ей знаком. С фотографий, конечно! И со старого генеалогического древа в столовой. Он даже, казалось, не постарел с последней фотографии, сделанной незадолго до пятого дня рождения Мирабель.       – Дядя Бруно?!