Часть 1

      Суенн невольно замер, не успев откусить от свежей, ещё горячей булки.       Это был самый ужасный экземпляр не только в этом конном ряду: коренастый рыжий уродливый пони, морда и спина которого были попорчены паршой и немилосердным кнутом погонщика. Развороченные губы и кривые зубы по всему говорили, что животное долгое время стояло в тяжёлой сбруе и много работало. На крупной лобастой голове имелся укрытый гривастой чëлкой изрядный нарост — роговая шишка в пол-локтя длиной. Сама грива свалялась в колтуны. На пони сейчас была наброшена тонкая позолоченная уздечка, а его хозяин — полный краснощёкий пройдоха — пытался облапошить двух учёных мужей в магистерских шапочках и длинных чёрных плащах.       — Вы не ведаете, от какой удачи, плывущей к вам в руки, отказываетесь, уважаемые господа алхимики! Это последний единорог. Вы взгляните! Кто из вас достаточно мудр и читал писания Элиана, тот сразу поймёт, что я не лгу. — Лицо торговца пунцовело все сильнее, а голос то нисходил до доверительного шёпота, то взлетал отчаявшимся вскриком, а потом его понесло: — Эту тварь я перекупил за огромные деньги у восточных торговцев. Видите, как избит? Так усмиряли его бешеный нрав. Обратите внимание, лишь освящённая самим Папой золотая уздечка помогла его приручить. Часть рога потеряна в битве, ибо он дрался с двумя львами. А львы хитры и не давали вспороть себе брюхо, в последний момент оба запрыгнули на дерево. И тогда этот сходу вонзился в могучий ствол рогом, но предпочёл сломать его в своем необузданном неистовстве… Эй, господа алхимики, куда же вы? Какие вы, к дьяволу, учёные, коли упускаете случай заполучить и препарировать такую диковинную зверюгу!       Пони в это время укусил овод, животное нервно всхрапнуло и дёрнулось резко и дико, будто укус наполнил чашу боли и замер на границе натяжения. Налитый кровью глаз из-под косматой чёлки вытаращился на Суенна. Торгаш «присмирил» пони, ударив рукояткой плети по крупу, по спине зверя пробежала мелкая дрожь. Вот тогда бешенство и накрыло с головой.       Суенн такого ещё не видел. Пони грыз узду, как одержимый, из пасти пëрла кипящая пена, в воздухе запахло серой, гнилью и мышами. Вся живая часть рынка отхлынула от торговца и его страшного товара. Лишь пара бывалых стражников выставили на животину пики и уже пронзили бы насквозь, но Суенн сделал шаг вперёд.       Его в этих местах знали многие: не дворянин, но богат, не воин, но с мечом и в шрамах, не учёный, но знает толк в снадобьях. Суенн остановил солдат и помахал оглушëнному страхом торговцу приблизиться.       — Твоё животное находится в бедственном состоянии. Думаешь, рог, кровь и слëзы такого будут способны излечить болезни или иные страдания людей? Что ты за хозяин, если настолько не бережёшь свой товар?       — Милостивый господин… — заикаясь, пролепетал пройдоха. Даже на пороге краха он извивался змеем. — Я давно занимаюсь редкими тварями, всегда рискую и всегда в убытке. Единороги во все времена отличались человеконенавистничеством и бешеным нравом. Как видите, этот усмирëн. Но адская суть прорывается наружу.       — Адская суть? Ненависть к человеку? Бред несёшь! — Суенн люто нахмурился, тяжёлая рука легла на рукоять меча. — Единороги после изгнания перволюдей из Рая выбрали путь следовать за ними! В этих свободолюбивых животных не было зла и корысти. Они стали гневными из-за таких крыс, как ты.       Щëки торгаша затряслись. Он попятился за спины солдат с пиками, бормоча о своих затратах и лишениях, что лучше было бы нарезать из рога волшебных чашечек и сколотить состояние, ну нет же, угораздило пожалеть скотину. Так торговец и причитал, выжимая из глаз потоки слëз. Суенн, не слушая более негодяя, подошёл к больному зверю. Пони дико визгливо ржал, что больше походило на безнадёжный крик, и рвался с привязи.       Человек макнул свежеиспечëный пышный хлеб в мëд и протянул руку к животному.       — Господин Суенн, я бы не советовал… Бешеная коняга! — пробасил один из солдат, качнув пикой. — Лучше заколоть. А будет вам нужда — тащите мёртвого в свой дом.       — Какой прок от мёртвых чудес? — Суенн коснулся пальцами чувствительных ноздрей бедной животины. Пони сник, словно безумие схлынуло, а потом поднял на человека измученные, но непокорëнные глаза.       Суенн кивнул и скормил ему булку с мёдом.       — Я даю за этого пони пятьдесят шиллингов. Столько не за всякого боевого жеребца отвалят. И это — последняя цена. Либо сторгуемся, либо оставайся со своим единорогом.       — Милостивый господин! — заныл пройдоха. — Добавьте хоть столько же? Это последний единорог на Земле! Освящённая узда стоит сто шиллингов!       Суенн по-волчьи сверкнул глазами, едва не выходя из себя, торговец судорожно икнул и кивнул.       — Десять монет за узду — и по рукам! — прорычал Суенн.       Торг окончился.       Пони шёл за Человеком, как пёс, до самого дома. Суенн снял сбрую и даже позволил животине немного побродить в поле и попить из ручья. Пони совал изуродованную морду в душистый клевер и лебеду и замирал, вспоминая давно позабытый вкус воли.       Суенн лежал под каштаном и смотрел на раздутый живот и паршивую шкуру. Какие к небесам чудеса?! Он давно в них не верил. А когда-то до исступления искал следы единорогов. По́том и кровью зарабатывая деньги, скупал рога, роговые чаши и слëзы легендарной твари — фальшивку за фальшивкой. Рога нарвалов пахли морем, рога антилоп и носорогов — пряностями пустынь, в склянках со слезами зеленела и тухла тина. Миру было нужно как можно больше чудес в руках, а других он не ждал и боялся их, и волшебство исчезло. Парочка белых ведьм, которым Суенн оказывал покровительство, не давали сойти на нет знахарству и зельеварению. Тётушки любили молодиться перед мрачным господином, хотя знали, кем занято его сердце. Снаружи каменное, только лишь для того чтобы не разорваться от тоски.       — Ноэль? Я дома. — Суенн шагнул в уютную теплоту комнаты с запахом сладости высушенных медвяных трав и кислинкой лимонной вербены. С кровати к нему потянулась истончëнная болезнью травинка-рука. Юноша полусидел в подушках и силился улыбнуться. Большеглазый и терпеливый, он мужественно переносил недуг, не жалуясь и тем самым ещё больше разбивая сердце друга. Суенн был согласен на крики, капризы и приказы, чтобы, загоняясь и выполняя их, не думать о смерти. Ноэлю её пророчили каждый год. Этот последний… Это последний… Ведуньи приносили заговоры и настойки, выращивая травы и выдерживая вещества нужное время. И Ноэль жил. Верил ли Суенн в чудеса? Он их не встречал. Он верил в знания и силу духа.       — Кого ты спас на этот раз? — шепнул юноша и положил невесомую сухую ладонь на большую тёмную от загара руку.       — Поешь?       — Тётушки накормили. Как на убой. Не прячь глаза. Хватит тратить деньги на меня. — Ноэль становился очень похож на сестру.       Она Суенна любила.       Её Суенн не уберёг.       И оплакав сестру, напоролся выжженными глазами на брата, близнеца, застывшего у гроба, покрытого цветами. Ноэля уже тогда ветром сносило. Работать он толком не мог, поэтому вышивал гобелены вместе с сестрой. Суенн пришёл за парнем в тяжёлый час. Кредиторы нагрянули в момент, когда Ноэля сразил очередной приступ, и он умирал в пустой комнате. Суенн пришёл и помог. Глаза Ноэля наполнились светом и жизнью.       Забрав брата возлюбленной и все их работы к себе домой, Суенн немного успокоился. Но вскоре понял, что Ноэль угасает, словно истачивается изнутри. Пока мог ходить, парень занимался огородом и готовкой, потом, когда силы в ногах не стало, всецело переключился на вышивку. Его гобелены, скатерти и накидки раскупали с удовольствием. Каждая работа излучала свет. Однажды Ноэль вышил единорога. Суенн озадачился и много прочёл о волшебной твари.       «Если по-настоящему сильно поверить, чудо случится!» — так сказал Ноэль с улыбкой, проваливаясь в очередной обморок. И Суенн начал искать следы чудес. Лотки чудо-торговцев не оскудевали. Суенн стал наёмником, выполнял самые опасные поручения и зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе артефакты. Постепенно он понял призрачность своих надежд. Суенн выкупал волшебных тварей везде, где встречал: лжеединорогов, с трудом отделяя рога от лбов бедных лошадей, ослов и пони; «фениксов», с муторной методичностью очищая оперение орлов от крашеной бутафории; спасал мелких гадов от жуткой судьбы быть вспоротыми ножами алхимиков лишь за то, что им в спины вживляли крылья летучих мышей. Благо, учёные обленились. Им не хватало земной жизни для изыскания философского камня и раскрытия тайны золота, станут они тратить бесценное время на вонючее зверьё и эфемерное чудо! Ноэль помогал выхаживать последних мучеников. После лошадей и осликов охотно разбирали селяне. Птиц, к которым возвращалась способность летать, выпускали на волю. Сам Ноэль жил от приступа к приступу.       Очередной уложил его в постель насовсем. Ноги и руки отнялись. Тётушки-ведуньи, которых Суенн отбил у солдат на юге страны, помогли восстановить Ноэлю руки. Он продолжил вышивать. Тяжёлые ткани стали не по силам, а вот шёлк и хлопок отдались мастерству слабых рук.       — Я спас последнего единорога! — грустно усмехнулся Суенн и внезапно поцеловал парня в ладонь. Ноэль с усилием привстал и коснулся губами смоляного затылка, пахнувшего солнцем и ветрами.       — Наконец-то. Я так долго ждал.       — Я умоюсь и переоденусь. Животное поражено паршой. По-хорошему пони надо было умертвить, но он совсем ручной.       — Позови тётушек, они подскажут, как извести напасть.       Суенн посмотрел на тонкую шёлковую рубашку, которую парень покрывал искусной вышивкой.       — Богатая госпожа выдаёт замуж дочь. Это для первой… брачной ночи, — Ноэль мило покраснел.       Суенн выдохнул. От каждой его улыбки легчало на душе, и не так давила каменная броня. Преступные слова томились на губах, глаза жадно обнимали. Ноэль был слишком похож на сестру. Ещё тоньше, нежнее, беззащитнее. Вначале, спасая его, Суенн искал толику прощения себе. Потом понял, насколько разные сестра и брат. А ещё позже — что сердце не спрашивает кого и когда полюбить. И Суенн прятал свои желания и влечение. Когда Ноэль вскрыл его, прикосновения и лёгкие поцелуи стали явью, такие невесомые, будто касания паутинок по лицу и рукам.       Суенн ложился в их постель и обнимал, боясь, что тонкое тело растает в руках. Обмирал от страха потерять, целовал, вжимался, ощущая тот предел, когда объятия начинали причинять боль. Но Ноэль просил сжимать до хруста. Всегда.       — Мне сегодня намного лучше, любовь моя. — Ноэль долгим взглядом посмотрел в окно. Их постель стояла близко к источнику дневного света, чтобы юноша не напрягал глаза. Суенн кивнул и вышел во двор. Скормив две морковки пони, мужчина приготовил ушат с настоем зверобоя, табака и мыльного корня. Засучив рукава, он обмыл бедную животину, вычесал из гривы колтуны, почистил от гнили копыта, привязав к ним пучки трав.       Тётушки вернулись из леса под вечер. Они охали и ощупывали пони; как обычно, сороками трещали без умолку с Ноэлем, которого Суенн вынес в кресле-качалке на свежий закатный воздух.       — Какой красавец! — Юноша потянулся к пони. Тот всхрапнул, нехорошо обнажив жёлтые зубы. Суенн не успел подбежать. Животина легла уродливой рогатой головой на колени Ноэля.       — Ты в безопасности, — шепнул юноша.       — А я говорила, что у господина Суенна хватит благородства. И наш Ноэль до сих пор девственник! — с гордостью выпалила тётушка Эдит.       — Нашла, чем гордиться, дурища! — осекла её тётушка Эстер. — Господин Суенн мужчина, а ему приходится терпеть целибат.       Покраснели оба, и Ноэль и Суенн. Рыжая, будто проржавевшая шкура пони, вызолотилась от ярких лучей заходящего солнца. На кончике выроста что-то блеснуло. Алое схлынуло, ушло, а из глаз зверюги покатились крупные хрустальные слезинки.       Ноэль гладил животину, а Суенн накрыл их собой, как плащом, от первой вечерней прохлады.       Никто из обитателей дома не кричал от радости, не прыгал в ликовании. Сроднившиеся не по крови люди встречали с благодарностью навестившее их чудо и провожали уходящий ещё один добрый день.