Часть 1

Вино пробуждает в ней грусть, от эля чешутся кулаки, у эля вкус маггловских пабов, где не спрашивают возраст, если ты готова платить, и ошивается там Мерлин знает кто. Лишь стопка огневиски в сладком, пахнущем детством сливочном пиве заставляет Лестрейндж улыбаться и соблазнительно покачивать бëдрами, чтобы наутро вся школа болтала, чем занимается слизеринская выскочка в кабинете директора. Пускай болтают, думает она, прокрашивая губы алой помадой, оставляя часть на горлышке бутылки — что ни говори, а напиток обаятельная Розмерта поставляет отменный, даже не заикаясь о личных счëтах с двоюродным братом. Лестрейндж порой даже стыдно глядеть трактирщице в глаза, и девчонка оставляет сдачу на стойке. Такова её судьба — платить по чужим счетам. Она могла бы винить свою природу, думает Эбигейл, натягивая перед зеркалом маггловский чëрный лифчик, отороченный воздушным нежным кружевом — неприлично красивое порождение моды простецов, куда менее докучливое, чем корсеты и комбинации. Она могла бы винить властолюбие, похоть, грязную и низменную свою натуру, застëгивая пояс для чулок, но никогда не делает этого, даже красуясь перед зеркалом в нижнем белье и поводя худоватыми бëдрами. Она могла бы винить противного Боула, пару лет назад распустившего мерзкий слух — дескать, чем девчонка хуже на мордашку, тем горячее в постели, так что Лестрейндж в коленно-локтевой должна быть диво как хороша. Благо, никто не осмеливался проверять до недавнего времени. Эбигейл откидывает голову, нанося на дëргающуюся длинную шею духи. Она, наверное, нравится себе в зеркале, даже по-лягушачьему длинный рот не так плох, если хорошенько прокрасить губы кроваво-красной помадой. Лестрейндж позволяет себе стянуть с плеча лямочку бра, отвести в сторону чашку и прикоснуться к вишнёвому соску. Бельё снизу неприлично намокает. Это не дань нарциссизму, лишь мечта о том, как будет прикасаться к ней мужчина. Осмотрит суровым оценивающим взглядом, ещё закутанную в чëрную мантию, усмехнëтся — он верит в невинность Лестрейндж не больше её самой. Он всё знает, знает даже, с каких пор девушку сторонятся единороги. Знает всё о тайных местах Хогвартса, о жарком шëпоте на ухо, о нежных поглаживаниях её лона, заставляющих томно выгибаться и бесстыдно стонать, прикрывая накрашенные глаза. Их знакомство длится уже седьмой год. Разумеется, Северус Снейп изучил её настолько, насколько Лестрейндж смогла открыться. И самой девушке ни капли не жаль, что сейчас, завершив патрулирование школьных коридоров, она кладëт в сумку заполненный отчëт, который директор вряд ли даже просмотрит. В конце концов, профессора Снейпа куда больше интересует не документация, а личность школьной старосты, которая сейчас застëгивает на все пуговки батистовую блузку, прихлëбывая сливочное пиво… С «согревающей» добавкой. В подземельях уж слишком холодно. Дыхание Эбигейл пахнет имбирным пряником, пахнет детством, когда морозным днëм в Хогсмиде в первый раз забегаешь согреться в «Три метлы». Но детство закончилось, может быть — слишком рано, но кто вообще спрашивал их, детей, которым пришлось посмотреть в змеино-красные глаза. И Лестрейндж, наверное, делает всё лишь потому, что хочет выжить. Алкоголь привычно жжёт горло, но последний бархатистый глоток сливочного пива заставляет расслабиться. По телу наконец-то разливается привычное тепло. Высокие каблуки сапожек мисс Эбигейл Лестрейндж стучат по каменному полу преувеличенно громко, и каменные своды отражают дробный перестук, заставляя девушку ускорить шаг. Господин директор оставил за собой личные покои в подземельях, где и назначил встречу; портреты отворачиваются от старшекурсницы, чей вид — вернее, уж слишком яркий макияж, в остальном слизеринка выглядит идеальной старостой: наглаженная блузка, туго завязанный изумрудный галстук, кашемировый чëрный свитер под идеально пошитой мантией, плиссированная форменная юбка — даёт ясно понять характер ночного визита. — Паркинсон, немедленно вернись в спальню, — лениво произносит Эбигейл, подтягивая на плече ремень сумки. — Или я буду вынуждена донести об этом. Не в моих интересах наказывать собственный факультет… Однокурсница презрительно смотрит на старосту девочек. Панси отчаянно завидует: Лестрейндж увела из-под носа должность старосты факультета на пятом курсе, а уж когда к власти пришёл Тëмный Лорд, и речи не шло о кандидатуре на пост префектов всей школы. Конечно, Паркинсон завтра же всем расскажет, в каком виде созерцала Эбигейл; может, добавит от себя непристойных подробностей. Лестрейндж не жалко, она простит даже красочное описание себя на коленях перед профессором. Пусть девочка тешит себя сплетнями. — Шлюха, — сплëвывает Панси. Староста лишь покачивает головой: она не шлюха. Она просто умеет приспособиться к обстоятельствам. Произнеся пароль, Эбигейл входит в «святая святых» — личный кабинет господина директора, который тот занимал, ещё будучи слизеринским деканом. Темноволосый мужчина с самыми потрясающими на свете глазами не спит, несмотря на поздний час; Лестрейндж находит его за письменным столом, погружëнным в работу. В голове проносятся всполохи смутных образов, как разлетаются пергаменты, сметëнные нетерпеливыми руками, как поднимаются к локтям рукава чëрного сюртука, обнажая жилистые бледные предплечья, одно из которых помечено знаком Тëмного Лорда, как господин директор уверенным движением раздвигает колени распластанной на столе старосты… — Есть новости, леди? — профессор Снейп даже не поднимает глаз от пергамента, где что-то пишет, сжимая в длинных пальцах гусиное перо. — Нет, ничего особенного, — пожимает плечами Эбигейл, извлекая из сумки отчëт. — Криви-старший, тот, гриффиндорский шестикурсник, сегодня вновь нарвался на наказание Кэрроу, да пока шла, наткнулась на Паркинсон, а с отбоя уже минуло пару часов. — Верно, завтра вся школа будет знать, в каком виде ты ходишь «сдавать отчëты», — вздыхает мужчина, откидываясь в кресле. Прикрыв глаза, он потирает переносицу жестом бесконечной усталости. Эбигейл могла бы помочь ему снять напряжение, связанное с изматывающей работой директора при новом режиме. Собственно говоря, она за этим и пришла. — Есть ещё несколько слов для вас, господин директор, — низким, бархатным голосом произносит Лестрейндж, и от собственных интонаций в животе сворачивается тëплый узел наслаждения и лëгкого предвкушения. Нет, сегодня не будет нежного, глубокого поцелуя; Эбигейл не прильнëт к сухим, тонким губам зельевара, проникая между ними языком, не позволит проделать то же самое с собой, действуя властно, как с собственной игрушкой. Не искушëнное лаской (кроме как в собственной постели) тело напрягается, ожидая, когда разум утратит над ним контроль; предвкушение распаляет. Тишина длится недолго; с тихим звоном стеклянное горлышко касается края широкого стакана. Янтарной жидкости ей плеснули лишь на палец, но Лестрейндж и этого довольно. Два сосуда соприкоснулись; девушка залпом проглотила огневиски, даже не морщась, хотя, конечно, ей не хватает глотка сливочного пива вслед. С приглушëнным стуком Эбигейл ставит стакан на стол. Взвизгивает молния, и ставшая ненужной ткань падает на пол. — Я нашла диадему Ровены Рейвенкло, — произносит девушка, вскидывая антрацитно-чëрные глаза. Взор встречается с глазами оттенка жжëной умбры. Весь замок ошибается: Северус Снейп не прикасался к ученице. Они не любовники — они соратники.