Часть 1

Никогда прежде Властелину Камня Кэ Цин не молилась. Принципиально. Скрипела зубами, стирала руки в кровь, сбивала колени; кожу рвала, недосыпала, падала и вставала — но. Молчала. Рычала, шипела, стонала от боли; карабкалась, утирала нос — и вырывалась вперёд. На вершину — туда, откуда так хорошо видны плоды трудов твоих; туда, откуда до ветра достать — руку вытянуть, глубже вдохнуть. И дышать (не получается). Кэ Цин любила достигать — лучшего. Внимать — прекрасному. Доказывать — превосходство. Хотя последнее, конечно, вовсе можно счесть ее вторым именем — никак иначе. Кэ Цин — ток, искры по воде; пляшущий меч, фиолетовые блики электро; много-много работы и небывалое уважение. Оттого — больно видеть, как она гаснет. Признаться, Эфир никогда — никогда в жизни! — не думал, что нечто, кроме смерти, способно поглотить то сияние, что мерцало аурой вокруг юй хэн Цисин — она. Не казалась человеком. Что подвержен такому влиянию. Ее крепость — крепость кор ляписа — поражала; "восхищает", — думал Путешественник, стоя на платформе баллисты Гуй Чжун, и грозовой воздух вдыхал. А теперь — не получается. Никогда прежде — Эфир знает доподлинно словно — Кэ Цин Властелину Камня не молилась. Раньше. Когда-то тогда — это "тогда" эфемерно и бессовестно стёрто под корень; растаяло — так тает время, способное одним мгновением, одной минутой обернуть в прах все, с таким трудом добытое. Эфир делает шаг вперёд. У Кэ Цин неестественно вывернута рука -- локтевым сгибом вовнутрь; её, Нефритовое Равновесие, кажется, это не цепляет — она, определенно, молится. Звезда упавшая, звезда золотая ступает на шаг ещё; о милости Высшего — Архонта — Кэ Цин умоляет хриплым шепотом, взахлёб, рискуя задохнуться и не подняться больше никогда. Это слишком слышно. Эфир пятится неуверенно — медлит; Эфир знает — божество без сердца, божество отдало на попрание свой город безумию морских волн; Эфир видел — видел, как раскололся дворец, как гибли люди, как волны ревели, как поток вод вкусил жадно лакомый кусок. Как Ли Юэ уходил под воду — и выплывал вновь, осиротевший, сверкающий чернотой мокрых дорог, переломанный, вымытый. Ему, Путешественнику, не было страшно — за тысячелетия в других измерениях он и без того видел достаточно катастроф. Но пугающее — не зрелище финала битвы. Пугающее — то, что обнажает вода: единственно оставшуюся веру, попытку хотя бы один раз в жизни вымолить у богов за весь свой скептицизм — весь-весь — награду, трудов возвращение, павших восстановление, в холодных грудях — дыхание. Но бессмысленно. Настолько бессмысленно, что очевидная фальшь этого желания парадоксально кажется пьяной правдой; это похоже на состояние бреда в горячке, когда разум отказывается от адекватного понимания ситуации. И у Кэ Цин, кажется, тоже — горячка. Ей плевать — абсолютно плевать — на руку; на перебитую ногу; на мир за пределами своей маленькой вселенной из золотых полей Ли Юэ и крепкого торгового города. Ранее — живого и шумного; теперь — вымокшего, опавшего, разрушенного. За что? Боги любят скептиков, тех, кто может стать опорой людям и без сил вечности за плечами; боги любят — но знай такой финал, Кэ Цин предпочла бы любви — жгучую неприязнь. Эфир медлит — Эфир знает, что его не услышат. Что их прогулки по магазинам — за нефритовыми полумесяцами, за сахарными яблоками, за красками для небесных фонариков (когда глашатай Цисин протестовала яро) — не вспомнят, что их дуэт против очередных хиличурлов безвозвратно канул в лету, что то время — то дивное живое время — утопло. Кэ Цин, наконец, оборачивается. Заколка с клацаньем падает с ее волос; волны сиреневые — по плечам, по грязной земле, по лужам. Она хочет что-то сказать — ей плохо. Ей настолько дурно, что хотелось бы вывернуть себя наизнанку; ей — уставшей, опустившей руки — элементарно тяжело. Воды Облачного Моря вымыванием наказали не только Гавань, но и искру её вечно, казалось бы, жгучую: Эфиру кажется, что юй хэн становится прозрачной. Он опускается на колено, он смыкает руки, он, в конце концов, немой образ чужой лелеет, не имея желания на разговоры; почетный рыцарь девичью голову прижимает к себе — горячая. Бред, распаляющий ее, изливается молитвами — Кэ Цин никогда раньше не молилась, не взывала — к Мораксу. Эфиру не хватает сил на удивление. Не место. Не время. Не момент. Там, впереди, в лужах грязи, слякоти, среди обломков досок, в хлюпких разводах, вязкости — золото. Золото чужих одежд, омертвелая белизна кожи, угасающая и бессмысленно появляющаяся вновь искра солнечного блеска — на золотом когте. Эфир зажмуривается. Эфир почти не вдыхает. Эфир водит теплой рукой по ледяным лопаткам бывшего квазара. Он уверен — у Воли Небес не было шанса на жизнь. Он знает — Священный Зверь павильона Лунного Моря бесследно потеряна. Он помнит — из ценного и дорогого у Кэ Цин только его крепость. Облачное Море вымыло борозды на берегу, на телах живых и погибших, и Эфир жаждет помочь. Тем, чем сможет. Даже если от любимых россыпей искр у Кэ Цин осталась единственная — его.