Глава 1. Пробуждённая ото сна.

Пустота сжимает в тиски столетиями, оставляя ощущение замкнутой коробки. Тьма беспроглядно лишает снов, пока ты не можешь проснуться, впрочем, спустя неведанное количество раз ты прекращаешь попытки. Ты приходишь к смиренному ожиданию, незримо шатаясь по тоннелям своего разума, где зрение — ничтожно, поскольку тебя лишили всего, кроме гнева. Кроме единственного собеседника — себя. А может, это всего лишь неудачный сон? Кошмар, ужас, пришедший из глубин подсознания перед днём, когда отец должен вернуться с войны. Всего лишь переживание, свойственное и матери, не спящей в муках, молящейся за его возвращение. Но ты — лишь ребёнок. Ты можешь уснуть. Позволить себе это. И всё же, в глубине души — боишься. Остаться одна в этих золотых стенах. Сны всегда были странной вещью. Но боги их не видят. Она — не видит. И эта темница днём за днём повторяющегося кошмара — дело рук внешнего воздействия. Будучи взаперти наедине со своим гневом, со временем ты обретаешь спокойствие — чтобы выжить. Не сойти с ума. Остаться в здравом рассудке. Не более. Чувства, лишенные света, никогда не уходят навсегда, и о небо, сколько времени прошло с тех самых пор, когда это рассуждение в тысячный раз прокрутилось в голове прежде, чем злость сменилась на холодный расчёт. Он преследует веками планами, проклятиями, изощренной местью — а после, в отчаянии, наивно останавливается на вопросе: может, это действительно лишь одна длинная ночь? К сожалению, нет. К сожалению, она никогда бы больше не спутала обычную ночь с навязанной вечностью. И всё по кругу.

Чужой весёлый смех в этой тиши пугает мыслью, что она лишилась последних остатков разума, пока мужские голоса еле слышно доносятся эхом: — Локи, что это? — Мелочь, н…

Собственным смехом сотрясаются мысли. Она давно не помнит, как звучит её смех на самом деле, когда слух слышит нечто извне. До этого момента она бы и не вспомнила о таком естестве, как слышать звуки извне, что это вообще такое — слышать. Локи. Она не могла сама выдумать имя, дав ему голос. Если бы даже у неё был выбор — она не создала бы такой голос, она бы смешала тысячи баритонов, уже слышимых когда-то в прошлом баритонов, но так и не добилась бы услышанного. Тогда почему первый голос остался безымённым? Почему они замолчали? Почему она не выдумала продолжение спонтанной истории?

Неужели в этой тьме она всё-таки начинает сходить с ума? Но она давно была не в себе.

***

Асгард переполнен светом. Ярко, дерзко, празднично. Величественно. Сложно представить, что в этом свете найдётся кто-то, кому пришлась бы не по душе подобная атмосфера. Обсерватория Хеймдалля вспыхнула ярким светом, и группа воинов вступила на родную землю, сотрясая смехом округу. И это было не удивительно — они идут с победой. Лишь один из них не охвачен весельем, погружен в туманное спокойствие собственных рассуждений. Ему безразличны эти огни. — С возвращением, — взирая на прибывших, поприветствовал их страж Радужного моста в привычной невозмутимости. — Поздравляю с победой. Победа, по мнению одного из наследников престола, была на столько очевидной, что ответом на поздравление обрушился громогласный смех с благодарностью в небрежных нотах. Они повеселились в этой битве на славу. — Хеймдалль! — выкрикнул сын Одина воодушевленно. — Разреши наш спор. После чьего удара тот громила потерял сознание? — По-моему, он поскользнулся, — вышел вперед воин, с задором подстёгивая спорящих. — А по-моему, благодаря мне вы вообще продолжили с ним биться. Кто перехватил стрелы за вашими спинами, а? — подстрекла единственная девушка команды с заносчивой самоуверенностью (грешно было бы сказать — необоснованной). — И за это я в долгу перед тобой, Сиф. Второму наследнику Одина был безразличен этот разговор. Пока их возгласы не унимались, брюнет рассматривал кусок кристалла в своей руке. Сквозь черноту его окраса был непрогляден свет, и Локи не переставал думать об этой безделушке, которую так яростно сжимал в своих руках бунтовщик, нашептывая молитвы. И Локи бы успокоился, счёл это мелочью, вещицей, наделённой исключительно верой, но от кристалла чувствовалась неизвестная тягучесть энергии. Какое ему было дело до очередной бессмысленной битвы Тора, ищущего славы в победах, когда перед ним, он предчувствовал, кусочек знаний, наделённый магией. Какое дело ему было до восхваления Тора, когда всё нутро его жаждало знания, еще не успевшего прочесть в книгах. Ему не было никакого дела до старшего брата. Сейчас. — Локи, — нагнал его Тор, сравнявшись с шагом, заглядывая через плечо и рассматривая интересную брату вещь. Не часто в последнее время он видел Локи таким задумчивым. Тору казалось, что его дорогой брат за столько лет жизни исчерпал все знания из архивов дома, что нет уже ничего, что бы так заинтересовало его внимание. Разве брат не знает, что это? Или он переключил внимание на мелочи жизни? Но сын Одина даже не подозревал, на сколько сильно заблуждается на счёт своего брата. Локи действительно знал многое, и соврал бы тот, кто осмелился сказать, что он — глупец, поскольку брат его — умнейший человек, которого знал бы Тор за все долгие годы своей жизни. — Что это? — Мелочь, нашел в руках одного из бунтовщиков, — ответил Локи, подняв кристалл над своими глазами, пытаясь найти солнце сквозь него, — решил забрать. — Не замечал за тобой такого. — Пришлось под руку, — кратко отбросил разговор Локи и, опустив руку, сжал в ладони камень. Неважно, что он нашел. Он не хотел делиться этим с Тором, не дослушавшим даже его ответа, переключая свой весёлый нрав на возгласы друзей. Ведь Тору с детва были безразличны его книги. Локи без раздумий хотел проведать мать. В последний раз он навещал её за неделю до отправки в поход Тора, и лишь с недавних пор осознание этого факта заставило совесть напомнить о себе. Разумеется, такое незамедлительное решение он принял не только из-за нежных чувств к матушке, но и из подозрения, что, возможно, Фригга сможет направить его в нужное русло книг нового интереса. Библиотекарь в старой башне давно был не молод, и, хоть Локи и обладал уважением к старику с самого детства, но, даже следя за этим хранилищем знаний, он не был всеведущим, а годы сказывались на его памяти. Скрывшись незаметно, он давно потерялся с глаз группу воинов, держа неторопливый шаг по коридорам, освещенным солнцем. Эти места нравились ему в любое время суток, кроме утра, настигшего земли в этот час. Возвышенные колонны провожали его еле слышным отзвуком спокойного шага, когда, словно по велению судьбы, из-за угла вышла Фригга, увлеченная беседой с одной из девушек своего сопровождения. Локи постояно казалось, что, будучи одной, она всегда становилась свободнее. Еще в детстве, когда она изучала с ним магию, он замечал, как часть её души дышит легче, чем в моменты своего царствования подле отца. — Мама, — негромко поприветствовал он Фриггу с небольшой улыбкой, отвлекая женщину от разговора, заставляя обратить с лёгким удивлением своё внимание на родной голос. Несмотря на неожиданное объявление младшего сына, царица в сию же секунду осветилась улыбкой. Она всегда была рада видеть Локи, в последние годы ставшего всё реже навещать её. Возможно, так тянулось для неё время, потерявшее счёт с веками, а может большую силу взыскала тоска по выросшим сыновьям, интересы которых давно выстроились мостом, разделявшего их пути с ней. — Локи, вы с братом вернулись, — с облегченным вздохом, она поспешно жестом указала фрейлинам остаться на месте, когда сама направилась в сторону сына, — как он? — Готовится к пиру, как и всегда, — его уколол этот вопрос, но лишь иронией отразившийся в тоне, сошел в пустоту. Тор всегда был повсюду: в мыслях каждого, в мечтах каждого, в надеждах каждого — это злило принца, но Локи не мог винить мать в столь тревожном вопросе: жизнь обоих сыновей была для неё превыше собственной. — Как я рада это слышать, — обхватив лицо Локи ладонями, Фригга всмотрелась в глаза сына, убеждаясь, что всё действительно хорошо. Каждый раз, когда её сыновья отправлялись в путь, она не могла заставить свою душу быть спокойной, и каждый раз, когда они возвращались невредимыми, тяжёлый груз с её плеч разбивался о каменный пол дворца. Каждый раз она пыталась внушить себе, что незачем беспокоиться: боевой нрав Тора всегда будет направлен в нужное русло мудростью младшего сына, но раз за разом беспокойство настигало её также, как в далёкие времена за дорогого мужа, уходившего на войну. — Ты еще не отдыхал. — Я направился сразу к тебе, — согласился он, опуская руки матери от своего лица, от чего кристалл небрежно коснулся её ладоней, заставляя женщину, словно в ужасе, забрать свои руки из чужих. — В чем дело? — Что у тебя в руках? — со строгой напряженностью спросила царица, бросив взгляд на ладони Локи. — Нашёл его в походе, — он раскрыл руку, показывая небольшой кусочек камня, цвет которого на глазах стал угасать, оставляя после себя лишь дымчатую пустоту. — Он меня чуть не поцарапал. Локи, — Фригге не удалось скрыть испуганного переживания, но лишь от него — её сына, слишком наблюдательного, слишком расчетливого. Локи видел любую ложь насквозь — к сожалению или великому счастью, но именно она была его природой. — Отправляйся отдыхать. Ты устал. Решим все вопросы позже, — и со словами этими блистала её заботливая улыбка, скрывающая какое-то странное, беспокоящее его переживание и спешку матери, возникшую также неожиданно, как испарился цвет камня. Раздался треск. Хруст. И Фригга узрела, как кристалл рухнул на тысячи осколков, порошком рассыпавшись в ладони сына. — Некоторые природные ископаемые не выдерживают местных условий, — донеслась бредовая фраза матери до ушей второго сына Одина, и он был уверен, что она это понимала. Подняв чуть голову Локи, чтобы заглянуть ему в глаза, женщина повторила своё пожелание и пошла мимо него, в ту же сторону, куда направлялась изначально. Вот только в этот раз со спешкой в шаге, с ускоренным сердцебиением и наивной надеждой, что сын её не заметил несдержанного поведения матери. Это глупость. Локи чувствовал недоумение, и враньё матери только задело, будто в детстве, озороство и жажду знаний в его натуре, которые время от времени были ему недоступны. В последнее время Локи чувствовал острую необходимость в чем-то особом — не связанным с братом, престолом, отцом и книгами. В последнее время многое ему наскучило, и младший Одинсон пропадал в вечных прогулках, связях и загадках, развлекающих его сутками на пролет. Локи пропал в тени этих коридоров, словно нога его не ступала сюда ни сегодня, ни с последней встречи с матерью, ни когда-либо ранее. Стены этих коридоров не всегда освещены солнцем даже в самые яркие дни. Нужно лишь знать, куда ступать. Из года в год многое не меняется. Из года в год тайное, за ненадобностью, остаётся тайным, единицы путей забываются, и лишь немногие, поддавшиеся скуке, всё еще помнят о них, прогуливаясь, скрытые от чужих глаз. Как иронично вновь было идти по этим коридорам ей — даже стены не помнят звука её шагов.

***

Разбивается стекло на тысячи осколков, оседая пылью на ледяной пол, когда запертое в этом гробу тело вновь обретает жизнь — дыхание, жадно заполняющее лёгкие, перекрытые сном столетия, будто на горле сомкнулись родные руки, наконец отпустившие. Наконец разбудившие. Наконец подарившие свободу. А ей всё и не надышаться, вынырнув из пучины океана, наглотавшись солёной воды. Звуки. Запахи. Картинки. Здесь было светлее в тысячу раз, чем в подсознании. В одолённые безумием глаза бросались бабочки — ярко синие, одарённые сияющим светом, служившие его и источником, опустившиеся на юбки её платья, нашедшие в её волосах усладу спокойствия. И неважно, что дыхание её — источник шума в месте векового молчания, что любое движение её — непомерно оглушаемо для этих существ. Здесь пахло вишней — надо же, она до сих пор узнаёт этот запах. А раньше было пусто. Тихий смех её раздаётся эхом о стены, и ей думается, что это невероятно странно — вновь чувствовать мимику лица. Как касаться чего-то. Вступать по чему-то. Вот, как выглядит её темница. Не верится. Но невероятная радость охватывает всё естество, перекрывая гнев в её мыслях. Это место никогда не было ей знакомо ранее. Скрытое от глаз самого Хеймдалля, посланием служила лишь драгоценная безделушка — кристалл, валяющийся подле её ног, задетый носком туфли в шаге. Она оставит его на память. Забытые этим миром шаги отражаются звоном. Здесь — ей не нужна охрана, как не нужна охрана для кладовки забытым вещам. Сколько лет не ступала её нога по этому полу? Сорт цветка в её волосах уже не цвёл в саду, и это был последний — сохранившийся также неизменно, как она, когда вечная бездна сна поглотила её в тот день, оставив на попечение бабочкам, желающим прорваться время от времени сквозь хрусталь её гроба. Стены Асгарда давно перестали ждать её. И не было давно здесь ни преданной ей, ни хотя бы помнящей её лица души. Стены казались ей куда более тусклыми, чем раньше, и даже солнце не спасало их. А может, дело в той темноте, что затмила глаза её на не одно столетие. Ах солнце. Оно светило в глаза так ярко, что невольно ей пришлось уйти прочь — в родные тени, в которых она пряталась от отца, чтобы избежать очередного упрёка. Здесь ей никогда не было страшно — вот и сейчас, лучи не касаются её тёмно-синего платья, шуршащих юбок в шаге к тронному залу. Такие платья здесь давно не носили — даже при ней оставались единицы, которым действительно нравились эти ткани, шнурки, удерживающие корсет на изгибах линий тела. И те единицы, которых заметил её взор по дороге к тронному залу, только подтверждали действительность. Грохот дверей тронного зала заставил содрогнуться величественные стены, не одно десятилетие прибывавшие в умиротворённом покое. Главный вход — не стоило ожидать меньшего, и Один, поднявшийся с трона в ту же секунду, поддавшись беспокойству, убедился в очередной раз, на сколько предсказуема эта девчонка в своих привычках. Девчонка — такого мнения часто он был о девушке с правильными чертами лица: выраженными скулами, тонкими бровями, острым носом и пухлыми губами, выразительные синие глаза которой с неподдельным вниманием, осторожным и непредсказуемым, вглядывались в него — царя Асгарда, заточившего её в собственное одиночество. — Вы ждали, — родной голос резал по ушам правителя, но больше он задел Фриггу — женщина уловила каждую ноту девушки, представшей так неожиданно на пороге родного дома. Гнев питал её душу, но на сколько сильно он был задушен в этот момент детской обидой и предательством, что в голосе её мелькала слабая надежда, потухшая так же быстро, как способны потухнуть свечи при лёгком дуновении. — Впрочем, не так долго, как я. — Исгерд, — погодя, строго обратился Один к незнакомке для единственного постороннего человека в этих стенах, нахально подслушивающего в тени одной из колонн. Не мудрено, что царь опасался, его непоколебимая решимость впервые давала трещину, не ускользнувшую ни от одного присутствующего лица, стоило ему обратиться забытым с веками именем. — Чего ты ожидаешь? В твоём положении ты должна была бы бежать при подвернувшейся удаче. — Бежать? — резко перебила девушка, сделав шаг в его сторону, показавшийся Фригге не меньшим, чем очевидной угрозой. — Бежать из собственного дома? — возмущённый тон раскалялся в секунды. — На сколько ты заточил меня? Сколько лет ты забрал у меня против моей воли? И ради чего? Спокойствия? Твоего, не Асгарда, не так ли? Скажи мне, было ли тебе спокойно, когда ты стёр моё существование из мельчайших источников, дабы уберечь свой народ от скорби, расскажи мне, как тебе было спокойно, когда ты не пролил и капли слезы, когда хладнокровно предпочел помнить обо всем, кроме меня, когда оставил в самом пыльном углу Асгарда, в надежде, что даже Хеймдалль не напомнит тебе, когда выбрал тюрьму вместо убийст… — Довольно! — Я хочу жить! Думаешь, сохранив мне существование в этой тьме, я жила? Ты заблуждаешься, — и голос её повысился до того гневного крика, что, если бы не приказ Одина, внутрь бы давно ворвалась стража. — Ты выбрал самую жестокую меру. Ты дал возможность мировым преступникам, но не дал мне и шанса. Такова была твоя воля, Один, — всё дальше слова её становились тише, но яд, накопленный с годами так просто не исчерпать. Отчаяние в её глазах плескалось океаном, разбиваясь в шторме о скалы. — Тебе придётся убить меня. Но вот не задача, — выдохнула она свободно, поднимая уголки губ в безумной небрежности. — Кто угодно, но только не ты отдашь этот приказ, папа. Исгерд бы задохнулась, не замолчи она, обрушив обиду в словах. Один видел это, чувствовала это и Фригга, не осмелившаяся сказать ни единого слова. Тишина одолела этот зал, как не одолевала столетиями. Будто здесь в одну минуту умерло куда больше людей, чем пало хотя бы в последней битве. Локи не мог не слушать — только слушать новый ему голос в этих стенах, в любой своей ноте в секунду одолевший слух, принуждающий внимать. Затуманенное наваждение постепенно сменялось здравым рассудком, проникающим в сознание тысячами вопросов, подозрений, и, не видя больше смысла скрываться, он сделал шаг к этому золотому свету: — Значит, папа? — размеренно уточнил сын Одина, подняв свой взор на спину стоявшей перед ним незнакомки, встретившись с удивлением и упреком матери, и лишь не сумев увидеть отца. Какой знакомый голос. Так близко, ударивший по слуху, такой знакомый, не похожий ни на один, сколько бы в мыслях она не старалась воспроизвести его в последнее время. Она слышала его. Она помнила его. Она прокручивала его в своей голове, создав для него отдельную пластинку, раз за разом повторяющуюся, словно заевшую. Обернувшись, Исгерд свысока поймала кусочек неба в чужих глазах, и впервые в голосе её промелькнула теплота: — Локи.