Ее прихоти

«Я люблю тебя», – говорит ребенок родителю, когда тот дал ему денег на новую игрушку. «Я люблю тебя», – говорит жена мужу, который получил повышение. «Я люблю тебя», – шепчет любовник, испытавший мимолетную страсть. И все они врут. Потому что любовь не бывает мимолетной, не бывает бытовой. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!» – кричит, рвет горло и душу тот, кто действительно любит, и даже так не может передать и частички испытываемого им чувства. Любовь – это агония и неукротимый голод. Она разрывает тебя на части, чтобы ты мог передать их тому, кого полюбил; чтобы она стала твоей, нужно захватить ее, завоевать и убедить, что ты пожертвуешь ради нее всем, что имеешь – только так она поверит в твою искренность; она испытывает тебя, мучает, испепеляет; она всегда на первом плане, ее не встретишь в будничный день в кафе, на кухне или в метро. Вот, что такое любовь» – думал я в двадцать два года. Для меня любовь была всем – человечеством, жизнью и смыслом. Этому меня научили ее голоса – Пушкин, Тургенев и другие классики. Тогда я уверовал в ту любовь – мифологическую, которая уничтожает зло и вершит судьбы. Именно из-за этого весь мой опыт с женщинами проходил болезненно, ведь я не мог осознавать себя с тем, с кем не был уверен в истинности чувства. А что мне для этого было нужно? Наверное, спасти ее от дракона, при этом обязательно получив пару ранений. К сожалению, таких возможностей мне не предоставлялось. Зато в университете было полно девушек, с которыми было достаточно завести диалог, чтобы начать отношения. Я пробовал их, и из раза в раз разочаровывался. С ними у меня все заканчивалось одинаково: я разочаровывался в них, отстранялся, они это замечали, делали то же самое, и вскоре я оставался один. В конечном итоге я прекратил попытки найти себе пару, так как надумал, что лишь случайность судьбы даст мне то, чего я так жажду. Можно сказать, это и предопределило мою жизнь. Все началось в одно июньское воскресенье, когда я с двумя приятелями – Антоном и Ваней – отправился в бар на Павелецкой (дело было, как уже стало понятно, в Москве). Стояла жара, и это позволяло моим друзьям заглядываться на открытые девичьи тела. Изголодавшиеся за зиму и выдавшуюся холодной весну по коротким юбкам и тонким топам – а вернее по тому, что за ними скрывалось – мои друзья не стеснялись провожать красавиц взглядом до тех пор, пока те не скрывались из виду. Оказавшись в баре, они выпили по кружке пива, осмелели и решили с кем-нибудь познакомиться. Выбор пал на ближайший столик, за которым сидели три молоденькие девушки. Антон повел нас к ним и, как харизматичный, открытый и умевший произвести хорошее впечатление человек, наладил знакомство. Себе он, как наш лидер, выбрал ту, которую счел самой привлекательной – ее звали Настя. Она была высока, стройна, а самое главное (для Антона, конечно) не стеснялась откровенно одеваться. Вторая девушка – Алина – была небольшого роста, пухленькая и румяная; она смеялась так громко, что иногда начинала кашлять. Ей занялся Ваня. Третья же, которую звали Лера, была смуглая, миловидная и круглолицая. На фоне своих подруг она не очень выделалась и оставалась в стороне; впрочем, как и я. В один момент я заметил, что Антон не только обхаживает Настю, но и изредка поглядывает на Леру. Видимо, он оставлял себе запасной вариант. Честно сказать, меня это разозлило: «С чего это он решил никого мне не оставлять, даже если знает, что я вряд ли решу воспользоваться случаем?» Тогда я самостоятельно начал занимать Леру, то бишь кидать ей короткие фразы, взгляды и изредка шутки. Она охотно мне отвечала, часто посмеивалась над остротами, и мы, хотя сидели вместе с четырьмя другими людьми, отделились от общей компании. Лера оказалась неглупой и начитанной, с ней было приятно разговаривать. Однако я все равно не хотел заходить далеко, моя кампания держалась лишь на глупой ревности. Вдруг я осознал это, и мне стало стыдно. Я притих и старался не давать поводов вспоминать о себе, и все же Лера сама меня не отпускала. Она стала вести диалог, а когда заметила, что я отвечаю не охотно, явно расстроилась. Мне не хотелось ее обижать, поэтому я снова нацепил образ заинтересованного человека. Тогда Лера оживилась и стала чаще улыбаться. В конце вечера, когда мы уже обнялись и собрались расходиться, Лера вдруг предложила мне обменяться номерами. Конечно, я не отказал, хотя знал, что сам ни писать, ни тем более звонить ей не стану. Но мне и не пришлось – в среду она сама написала. Это мне польстило, и я ответил. Следующую неделю мы переписывались по паре десятков минут каждый день, а затем она предложила прогуляться. Я не отказался. Знал, что обману ее ожидания, но не отказался. Я встретил ее в восемь вечера на Новослободской. На ней было серое летнее платье, по которому неслись розовые облака, и бежевые босоножки, так сливавшиеся цветом с ее ногами, что казалось, словно она идет босиком. Мы отправились вниз по Долгоруковской улице и, разговаривая обо всем, что приходило на ум, дошли до самой набережной. В Лере присутствовала какая-то милая неуклюжесть, из-за которой часто хотелось подать ей руку или придержать за талию. Я мнил себя джентльменом и делал все это, но пытался обходиться без лишних прикосновений. Оказалось, она училась на юриста, а в свободное от учебы время работала в кофейне у метро. Ее интересовала восточная философия и литература, и она часто вспоминала оттуда какие-нибудь фразы и мудрости, впрочем, не всегда в тему. Она много интересовалась и обо мне, и я коротко, без подробностей и приукрашиваний, рассказывал ей, кем являюсь. В моем повествовании было много недомолвок, и она постоянно что-нибудь уточняла, а я отвечал расплывчато. Мне нравилось создавать перед ней такой загадочный образ. Конечно, я сомневался, что это работало, но, даже если бы я стал самым скучным человеком в ее жизни, мне было все равно. Прогулка удивительным образом ей понравилась, и в конце она предложила встретиться уже на следующий день. – Давай обсудим это в переписке попозже, – сдержанно сказал я, не собираясь видеться с ней настолько часто. Тогда она понравилась мне чуточку больше, чем в первый раз, и все же я не увидел в ней чего-то особенного; такого, чтобы я воскликнул: «Та самая!» Но она продолжала мне писать, а я продолжал отвечать. Наверное, потому что я оказался таким же, как Антон – оставлял ее про запас. Даже хуже Антона, ведь он хотя бы четко понимал, чего хочет. Я же лукавил перед самим собой, молчав на ее многозначительные намеки и думая, что так не даю ответа. На самом же деле молчание – худший из ответов, потому что может трактоваться, как угодно. Мы общались каждый день, гуляли по два-три раза в неделю, говорили о любимой музыке, фильмах, книгах; о том, что случалось в нашем прошлом; о том, что может случиться в будущем. Причем темы почти всегда задавала она. Она буквально штурмовала меня, а я пытался сохранять позиции и не давать ей лишних поводов двигать наши отношения дальше. И даже так она находила возможности подобраться ко мне: однажды она спросила, что я считаю самым важным в жизни. – Любовь, – ответил я, конечно. Такой ответ кому-нибудь мог показаться слишком показушным, но, видимо, не Лере. – Почему любовь? – изумленно подняла она тонкие брови. И я объяснил ей все, что думаю о любви. Потому что у меня, как у алкоголиков от водки раздувается печень, от этой темы раздувалось эго. Говоря о любви, я думал, что изрекаю только истину, поэтому не мог остановить язык. Лера тихо шла рядом, молчала, а когда я закончил свои философствования, остановилась и со свойственной ей легкостью поцеловала меня в щеку. В ту же секунду она засмущалась, прикусила нижнюю губу и отвернулась, чтобы мне не так сильно бросались в глаза ее порозовевшие щеки. Не знаю, почему она решила сделать это именно тогда. То ли ей так понравились мои размышления, то ли в ее голове все в любом случае шло к этому… Так или иначе, я на это никак не отреагировал. Наверное, это было жестоко, но уверяю – я делал это не из жестокости, а из глупости. В тишине я проводил ее до дома и ушел. А она написала мне через пару часов: «Что-то не так?» «Все нормально», – ответил я. И сменил тему. После этого маленького, невинного поцелуя я осознал, что желаю ее. Да, желаю, но не так, как было бы правильно в моем представлении, а по-обычному, по-звериному. Часть меня это отвращало, часть привлекало. Наверное, верным решением было бы признание, что я не хочу быть с ней, но во мне проснулась эгоистичная надежда на то, что чувство появится позже, а сейчас можно утолить свою похоть. И мы с Лерой все гуляли и целовались – уже не в щеку – а чувство все обходило меня. Помню наш первый поцелуй: она завела меня в безлюдный парк, когда наступили сумерки. Мы сели рядом и стали разговаривать. В один момент она замолчала, а я все говорил и говорил, пытаясь избавиться от накатившей на меня неловкости от понимания, что она что-то готовит. И она заткнула меня своими губами. В первые секунды я целовал ее с закрытыми глазами, пытался испытать что-нибудь, помимо обычного возбуждения. Потом веки сами по себе раскрылись, и я увидел ее чувственное, зажмуренное лицо. Она выкладывалась, отдавала себя всю, а я… Что уж тут говорить: мне отдавать было нечего. Я считал время, разглядывал деревья, тропинки, цветы на лужайке в свете фонарей. А потом подумал, что Лера-то непременно все поймет. Наверное, ей не было бы приятно получить в ответ на ту откровенность, что она предлагала, мои мертвые, словно кусок пенопласта, губы. И я сыграл. Да, сыграл, что тоже отдаюсь, что тоже жажду… Я мог бы закончить все прямо там, не путать ее, не делать ей больно, но оказался трусом и притворщиком. Теперь я играл каждый раз, когда мы виделись. Я овладел губами и языком, будто это музыкальный инструмент. Видите ли, когда есть чувство, оно диктует, как действовать, даже действует за тебя; а когда его нет, приходится действовать самому, и ты оказываешься неловким и неумелым мальчишкой, который никогда раньше не ощущал вкуса чужих губ. Я видел, что таким нравлюсь Лере, и уже не мог остановиться, – я угождал ей во всем. А она смотрела на меня… Смотрела так, что я даже в порыве своей мастерской игры не смог бы повторить такого взгляда. И он коробил меня, заставлял еще больше сожалеть о том, что я совершаю. В первую субботу августа Лера позвала меня к себе. Я согласился. Вы знаете, о чем я подумал. Мне показалось, она хочет перейти к новому, более интимному этапу отношений. Тогда я решил, что не зайду так далеко. Я собирался открыться, рассказать, что совершил ошибку, что очень сожалею. И вдруг внутри меня заверещал мерзкий, вечно голодный и ухмыляющийся сатир. Он гнусным, противным голосом нашептывал мне: «Прими ее, потом обо всем расскажешь. Тебе ведь хочется, очень хочется…» Мне хотелось. Буду последним лжецом, если скажу, что не хотелось. Я слушал его шепот, отвечал, что не могу, что это неправильно. Но он стоял на своем: «Правильно сделаешь потом. А сейчас…» Наслушавшись сатира, я как следует вымылся, почистил зубы так тщательно, как не чистил никогда, и даже побрызгался самыми дорогими духами, что у меня были. Я по-прежнему был намерен все закончить, но часть меня искала шанс: «Нужно быть готовым ко всему. Вдруг? А вдруг?!» За это я чуть не сгрыз себя, пока шел к ее дому. Оскорблял и себя, и этого гадкого сатира, а он все не затыкался. И вот, прямо перед ее дверью я разозлился, вытащил его из себя за жесткие, налакированные волосы, спустился к мусоропроводу и выкинул его вниз. Он летел с визгами и мольбами, но я уже перестал его слушать. Я снова поднялся к двери и постучал. Вскоре Лера открыла. На ней была розовая юбка и белая кофточка, из-за которой ее смуглая, и без того вытянутая шея казалась еще длиннее. Мне тут же захотелось припасть к ней, оставить на ней синяк от поцелуя, но я выбросил эти мысли туда же, куда выбросил чертового сатира. Мы коротко поцеловались, и я прошел внутрь. Через минут десять мы сидели на диване и смотрели какой-то фильм. Я заметил, что Лера подрагивает и совсем на меня не смотрит. Это означало, что она готовилась сделать какой-то шаг. Мне следовало опередить ее, но я решил малодушно ждать удобного момента. Таковой настал, когда она безмолвно потянулась к моей руке. Я накрыл ее руку своей, развернулся, чтобы начать, и тут… Ее глаза – ясные, большие – смотрели прямо на меня. В них читалась мольба, радость и горе сразу. Я испугался этих глаз, застыл и тут же проглотил все слова, которые собирался произнести. – Я, – сказала она. Только она произнесла это крохотное слово, я сразу догадался, что она собирается сказать именно эту гигантскую фразу. – Тебя. «Господи, останови ее!» – молил я. Отчего же я сам ее не остановил? Оттого, что я, как маленький ребенок перед лицом чего-то большого и невиданного ранее, затрясся от ужаса. – Я тебя люблю, – сказала она. I «Что же делать? Как мне все ей рассказать? Как не навредить ей? Как же она наивна… По современному понятию, между нами даже ничего не было, но для нее это было так много, что она решилась произнести эту фразу. Если сказать прямо сейчас, то…» Взглядом она терзала, требовала меня, а я все молчал. Постепенно ее взгляд, искавший на моем лице хоть какую-нибудь подсказку, хоть какой-нибудь намек, опустился к рукам и сделался печальным. Я вдруг вскочил, сжал ее руки, зацеловал их и стал горячо извиняться. Она в тот же миг все поняла. Ее глаза покраснели, увлажнились. Я кинулся к ней, попытался успокоить, но разве можно успокоить морской прилив словами? – Прошу тебя, не расстраивайся, – лепетал я. – У тебя все будет хорошо… Прости меня, прости… Она вырвала у меня свои руки, обняла колени и сжалась. А я стоял над ней, накрыв ее тенью, как в морге накрывают трупы одеялом. Казалось, я убил ее. Да так и было – как минимум отчасти. Она не шевелилась, не издавала звуков. А я внезапно подумал, что чуть позже, когда все станет спокойнее, мне полегчает. Из-за этой мысли мне сделалось противно, но я погряз в ней, жил ею, и уже не мог от нее избавиться. Я пригнулся к Лере, но прикасаться не стал, так как знал, что моя кожа ее только обожжет. – Я могу что-то сделать? – спросил я тихим голосом. – Уйди, – попросила она. И я ушел. Вышел из ее квартиры и даже не оглянулся. Тогда мне действительно сделалось легче, но эта легкость была со мной не долго. С тех пор прошло уже более десяти лет. Ни с одной женщиной я так и не смог найти этого чувства и, надо наконец признать, разочаровался в нем. Может быть, любви не существует, и все это сказки, придуманные слабыми людьми для того, чтобы было легче жить, а я, как настоящий дурак, верил в них и упустил свой шанс в надежде, что стану особенным… Может, есть именно та любовь, которую я отрицал – обычная, похожая на привычку, иногда перекликающуюся со страстью; и только чувство бесконечного единения с человеком, который просто тебя устраивает, сделает тебя счастливым. Что касается Леры, то я видел ее всего раз с тех пор. Я случайно встретил ее на улице, и мы коротко поздоровались. Сердце мое в тот момент сжалось и задрожало, ведь не проходило ни дня, чтобы я не вспоминал ее и не задавал себе вопроса: «А что, если бы я принял ее?» Вдруг я сейчас был бы счастлив? На мгновение у меня даже возникла мысль начать с ней разговор, но потом я пригляделся и понял, что она сильно изменилась, и уже не была той, которую я знал. Да, прошло много лет, но мне показалось, что она даже слишком постарела. Особенно отчетливо я увидел это в ее потускневшем взгляде – в нем потерялось что-то, что наполняло его раньше. Это же касается и меня. Я перестал быть наивным мальчишкой, утратил иллюзии, но вместе с тем утратил и то, что поддерживало во мне желание жить. II Она ждала ответа. Я глядел на нее и не знал, что делать. Вдруг в голову пришла мысль: «Просто выиграй время. Шторм уляжется, гроза прекратится». – Прошу, подожди немного, – залепетал я. – Совсем чуть-чуть. День или два, и я дам тебе ответ. Мне нужно определиться. Пожалуйста, Лера… Лера молчала, а я все упрашивал, умолял. И она сдалась. – Хорошо. Я подожду. Только поторопись. Прошу тебя… Я услышал ее. Ушел, не сказав больше ни слова. «Она охладеет, – думал я, – ей будет не так больно слышать, что я не люблю ее. Два дня, и все кончится. Ну что я за идиот?.. Зачем игрался с ней? Чтобы потешить себя? Обидно, что мне не больнее, чем ей… А вдруг я сломаю ее? Вдруг из-за меня она больше никому не сможет открыться. Я – ее травма, и ей придется меня лечить. Сложность терапии зависит только от того, как я все сделаю. Для этого я должен понять, каково ей. Для этого о себе я вообще больше не буду вспоминать, а только о ней буду думать, только о ней страдать». Дорога до дома шевелилась, выползала из-под ног. Было ощущение, что у меня температура поднялась выше сорока. Но мне было не до этого, мне нужно было представлять то, что испытывает Лера, чтобы больше никогда я не совершил ничего подобного. Прошло два дня. Я позвонил ей, договорился о встрече. Пришел к ней. Она ждала, подперев круглый подбородок ладонями и нетерпеливо стуча пальцем по щеке. В ее больших глазах я вдруг прочитал скорую гибель. Да, она бы погибла, если бы я… Ожиданием я только все усложнил. Я так отчетливо представил ее трагическую судьбу, так проникся ей, что не смог сделать то, что собирался. Я соврал. Сказал эти слова, вложил в них все свое желтое лукавство. Лера была так рада это услышать, что даже не собиралась искать ложь. Она чуть не придушила меня объятиями, и я тоже обнял ее, а потом стал шептать, и делал это, пока меня не начало тошнить от собственного лицемерия. – Почему ты так тянул? – спрашивала она. – Ты знаешь, каково мне было?.. – Прости. Я просто боялся сознаться. – Теперь ты уже все сказал. Бояться больше нечего, правда? – Правда, – снова соврал я. Больше даже не ей – себе. «Может, любовь придет к нам со временем», – пронеслось в моих мыслях. И все же что-то прогорало у меня внутри, осыпаясь сажей на ребра. Два года мы провели вместе. Сначала стали видеться каждый день, затем она переехала ко мне. Поначалу все шло неплохо. Потом я понял, что моя игра никогда не превратится в реальность, и потерял надежду. Я охладел, зачерствел. Лера не могла не чувствовать, что со мной что-то не так. Она кидала на меня обеспокоенные взгляды, постоянно спрашивала, все ли хорошо, а я даже не пытался наладить с ней контакт, только раздражался. Однако даже так она, кажется, только сильнее полюбила меня. Ах, сколько раз я проклинал этого ублюдка – купидона, который решил выпустить только одну стрелу. Я бы задушил его, если бы он существовал. Но я уже все равно перестал в него верить. Из-за моей отрешенности Лера чувствовала себя несчастной и много плакала. Каждый раз, когда я видел ее слезы, я покидал ее, потому что не мог их выносить. Мне было жаль ее, но со мной произошло что-то вроде профессиональной деформации: все чувства потускнели, я даже перестал их замечать. В один момент мне стало так все равно, что я с легкостью с ней распрощался. Она не была удивлена, но я все равно понял, что раздавил ее. Что же я наделал?.. Превратил нас обоих в бесчувственных кукол с толстой, покрытой штукатуркой кожей. III – Хорошо. Я подожду. Только поторопись. Прошу тебя… Я услышал ее. Ушел, не сказав больше ни слова. Прошло два дня. Я принял решение сказать ей все так, как есть. Позвонил ей несколько раз, но она не отвечала. Это показалось мне странным, и мной завладело чувство смутного беспокойства. Я собрался, вышел из дома и через полчаса был у ее двери. Из-за смущения я с минуту просто стоял и не предпринимал никаких действий, потом все же постучал. Она не открывала. Тогда я снова стал звонить – также без ответа, одни гудки, прерывавшиеся протяжной, монотонной линией тишины, словно сигнализировавшей о потере пульса. И тогда я почувствовал страх. «Это глупости, – убеждал я себя. – С ней все в порядке. Она не пошла бы на что-то настолько безумное… А что, если она там – за дверью? Что, если она… – Я тут же представил себе, как она качается туда-обратно, касается посиневшими ступнями ножки перевернутого стула. – Нет-нет-нет! Такого быть не может. Хватит даже думать об этом!» Я подергал ручку и понял, что дверь заперта на два замка. Это значило, что Лера либо внутри и зачем-то закрылась на ключ, либо ушла. «Ушла, конечно, – решил я, выбежал из дома и отправился на поиски. Передо мной, куда ни взгляни, возникали ее глаза. Они смотрели с укором, пытались меня ранить, и им это удавалось. А потом появились ее губы. «Я тебя люблю…» – без остановки шептали они. «Но я ведь не могу соврать! – отвечал я. – Разве ты хотела бы этого?! Уверен, что нет. Почему же ты тогда не отвечаешь, не даешь мне все тебе рассказать?! Неужели ты все-таки… Нет, я еще не знаю, что с тобой. Где же ты, Лера? Лишь бы не там, не в квартире…» Я отправился к ее кофейне – ее там не оказалось. Затем обошел все привычные места, где мы обычно гуляли, и везде было пусто. Ни в парке, ни на мостовой, ни у торгового центра. Я обошел каждый угол квартала, заглянул в каждую подворотню, за каждую открытую дверь, но Леры не было нигде. Это была полная глупость, но я уже четко поверил в то, что она… И жалел ее, страдал за нее, умирал за нее. Безутешный, я вернулся к ее дому. Я поднялся на Лерин этаж, уселся на лестничной клетке и решил, что обращусь в полицию, если не так и не увижу ее до конца дня. Вдруг я услышал, что снизу вызвали лифт. «Она! – подскочил я. – Лишь бы она!» Лифт поднимался медленно. Первый этаж, второй, третий… И вот, он был здесь. Приехал ко мне. Двери открылись. Передо мной стояла Лера. Она глядела на меня с удивлением, а я на нее… Да, я на нее – с любовью. В тот миг я понял, что люблю. Ее прелестные глаза, в которых задорно горели хрусталики; овальные скулы, будто нарисованные самой изящной из кистей; аккуратные, нежные руки, на которых рос пушок, точно на шкурке персика… и ее губы. Я бросился к ним, забрал их себе, а взамен отдал свои. И бесконечные поцелуи прерывались моим хриплым шепотом: «Я люблю тебя, я люблю тебя…»