☽

Драма в одном действии Мои томления помилуй, Сатана! Шарль Бодлер. Литании Сатане Действующие лица: Лора. Монах. Первая тень. Вторая тень. Призрак Энея. Бедная, охристо-жёлтая комната, подобная монастырской келье. В узких стрельчатых окнах — ночь. Шумит кладбищенский сад, светит луна, и за окном, будто подглядывая, колышутся тени. В центре комнаты — плохо сбитый, неопрятный гроб с телом, что накрыто погребальной пеленой. Рядом с ним, опустив голову, сидит девушка — это Л о р а. Она перебирает чётки — так и мелькают они в её худых, израненных руках — и тихо молится. Когда Л о р а поднимает лицо, мы видим, что всё оно — незаживающий струп. Оспины, розово-пурпурные отметины, язвы... И она, стыдясь их, прячется за белым, в кровавых разводах, платком. Л о р а берёт молитвенник и начинает читать. Л о р а (читает медленно, то и дело оборачиваясь, чтобы увидеть тело). «Ты возлюбил истину в сердце, и внутрь меня явил мне мудрость Твою. Окропи меня иссопом, и буду чист. Омой меня, и буду белее снега...» Ох, белее снега... Белее лепестков, ещё не тронутых тлением. (Задумывается, устремив взгляд в никуда.) Пропадают ли трупные пятна после воскрешения? Или служат памятью о победе над смертью? За окном, едва различимые, стоят две тени. И до того они блеклы и неявственны, что мы лишь по наитию признаём их остроухие, вытянутые морды — и рога: ребристо-чёрные, как у козла. Тени с вожделением смотрят на укрытый труп и, злобно поцыкивая, на Л о р у. П е р в а я  т е н ь (свистящим шёпотом). Смотри… Смотри! Вот она, сидит — стережёт свою пакостную любовь. Вся обложилась крестами, бормочет себе под нос — думает, что мы его не утащим. В т о р а я  т е н ь. Утащим! Пусть только отвернётся, пусть заснёт на мгновение — тут-то мы его и схватим. П е р в а я  т е н ь. Ах, представь только, как заверещит и задёргается наш мертвец! — ну и поделом ему. Безумец он, если надеялся на иной исход. Говорили же: «Помыкай нами, сколько вздумается, помыкай! Всё равно съедим». Зубы уже чешутся... В т о р а я  т е н ь. Так и есть. Мясо, как водится, нам; кожу — господину. Пусть что хочет, то с ней и делает. П е р в а я  т е н ь. Господин горазд на выдумки — что-то непременно учудит. И всё-таки Он наказал нам утащить его, не то явится Сам... (Пихает В т о р у ю т е н ь локтем.) Смущать девицу в дохлой шкуре! Тени — или лучше звать их чертями? — громко, бесстыдно хохочут. Л о р а вздрагивает, очнувшись от забытья, и подходит к окну. Чётки с крестом вдруг выскальзывают из пальцев — и тени, взвизгнув, исчезают во мраке. Л о р а. Я так устала… Близится полночь, но мне не уснуть сегодня — нельзя. (Какое-то время стоит у окна и вглядывается в сад.) Как страшен сегодня ветер… Завывает, гнёт ветви — в его стоне мне чудятся голоса. Боюсь... Одна, в доме покойник. Так ли уж я боязлива? Возвращается на место и берёт в руки упавший молитвенник. Л о р а. Я не могу… Святые слова — бессвязны, буквы скачут и путаются. (Несильно бьёт себя по щеке.) Проснись уже! Хотя, быть может, я ослабла от слёз. Они не текут больше, я высохла — и только глаза жжёт... А что мой Эней? (Резко оборачивается.) Всё столь же тих... Какая я странная. Ужели думаю, что он встанет из гроба? Л о р а откидывает пелены и нежно сжимает в ладонях окоченевшую руку мертвеца. Прикасается к ней губами и замирает. Л о р а (всхлипывает). О! Эней… Любовь моя. Вчера мне не было покоя. Утром — серым, погребальным утром — я очнулась ото сна и поняла, что ты мёртв. Из меня, как из варёной рыбы, будто вынули все кости. Я вышла из тёмных своих покоев, я спустилась в сад и увидела, что цветы, знавшие тебя лучше, чем я — белые маки и багрово-чёрные ирисы — увяли от тоски. Из сада я пришла в мертвецкую — и… и там был ты. Тебя бросили в угол к утопленникам и опойцам, как бродягу, и хотели было похоронить с ними, но я разыскала твоё тело в этой бесформенной груде, я отняла тебя у них. Неживой и печальный, ты мягко улыбался мне… Я забрала тебя домой — с тем, чтоб похоронить в уголке укромном и пустынном: недаром сторож отдал мне ключи от сада мёртвых. Я похороню тебя под чистейшим, прозрачным стеклом — зачем? — о, я хочу любоваться тобой, покуда непочтительные черви не проложат в плоти ходы... Л о р а мечтательно прикрывает глаза. И вот... Что же было после? Я забрала тебя — и долго, долго сидела в темноте. Ты лежал на столе, одетый в бархат и тонкие, батистовые кружева, все заскорузлые от крови — и я, в одночасье оробев, не смела коснуться тебя. Потом я забылась во сне: день был промозгл и туманен — я хотела спать; день был мрачен, это был день смерти — и я хотела спать... Я очнулась рядом с тобой, и близкое тление — тяжесть и душь плоти, уже начавшей распадаться — не ужаснули меня. Ты был так красив — краше, чем при жизни. Я не могла оторваться от тебя, как те гнусные женщины, что утоляют свою похоть в склепах. Надеюсь, Господь простит мне жестокую эту страсть... И всё же я чувствую, что моя любовь страшна и порочна, словно сам дьявол направлял меня. О! (Падает на труп и безмолвствует, гладя его.) Но я рада, что могу ласкать тебя сейчас. Ты был создан столь прекрасным лишь для того, чтобы умереть. Оторвавшись от трупа, Л о р а подходит к овальному зеркалу. Оно завешено, чтобы покойный не отразился в нём. Несмело, будто страшась увидеть призрака, она поднимает завесу — и огорчённо отворачивается, видя изуродованное своё лицо. Л о р а. Да, как хорошо, что ты не застал меня такой. Какие отвратительные язвы… Не благочестивые раны — знаки веры и сладостного исступления. Вот этой, расползшейся по шее, ещё вчера не было. Я больна, больна… Но чем? В те мгновения, когда я просыпаюсь ночами — когда лицо горит, плавится — я думаю, что это наказание. Словно бы дурная болезнь... Язвы покрыли несчастное моё тело, стоило мне потерять рассудок и посмотреть на тебя не так, как должна смотреть христова невеста. Однако же... всё! Хватит жалеть себя. Л о р а наполняет кадильницу — и лёгкий дым окутывает тело. Она поёт без слов, воскуривая фимиам, и кадильница мерно раскачивается. Теперь она говорит не с Энеем, а с невидимым обвинителем. Л о р а. Вот только он ни разу не посмотрел на меня, мой бледный возлюбленный грешник… Мудрено ли! Я не знала никого, кто мог бы сравниться с ним. Он, позабытый бог, будто вышел ко мне из холмов, где феи затевают нечестивые свои пляски. Или был, как нефилим, зачат неземным, неведомым созданием... Но увы, Эней был всего лишь человеком — и рана под ребром, что едва-едва кровоточила, когда я обмывала его, стала тому свидетельством. Из неё я извлекла осколок кинжала: он сломился, как если бы пронзил каменную плоть — думается мне, что был он из серебра, и странные знаки, начертанные на нём, принадлежали каббале. Л о р а тяжело вздыхает и вновь садится у гроба. Я встретила его на закате, когда возвращалась со службы. Был весенний прохладный вечер — облака горели розовым золотом, подсвеченные изнутри заходящим солнцем. Пустовали долины, с гор спускался туман, и не было более никого — только он. Я затрепетала, завидев его, поскольку за ним — я так ясно помню это! — плыло пламенное, ангельское сияние. Но то была не небесная красота. Он был подобен ангелу, но падшему. В тёмных одеждах, в шляпе с орлиным пером, он шёл мне навстречу. Он промчался мимо, несомый духами, но на миг я увидела, как он хорош собой, как бесстрастно его лицо… И прозрачно-тёмные глаза, как море в бурю. Ночью я молилась, умоляя Господа спасти меня, но разуму моему неизменно казалось, что он, тот незнакомец, стоит в углу — и смотрит на меня, презирая мою слабость. И, когда я спала, сквозь сон (или не сон?) привиделось мне, как он является к оконцу верхом на чёрном коне — да вот только это не конь, а нечистая сила! — и несёт, несёт меня на мрачное праздненство… Все демоны неба и земли там, ведьмы пляшут, хохочут ожившие мертвецы — и он, мой Эней (во сне узнала я его имя!), поводя очами, властно — все задрожали при звуке его голоса! — сказал, что нашёл свою невесту. О, как они бесновались, как выли... А Эней прижимал меня к себе и касался рукой — в перчатке из тончайшей, гладкой кожи. (Умолкает.) Я очнулась тогда и была в беспамятстве, но роса на изорванном подоле напомнила мне о ночи. И позже я узнала, что тот, кто завладел моей душой, слывёт чернокнижником и колдуном… Страшно! Я не знала этого, я не верила, что он — такой юный и прекрасный — одержим чёртом. Она оборачивается и долго, пристально смотрит на труп Энея. Л о р а. И вот он мёртв. И в тени, что таится у изголовья, я угадываю его рогатого друга. Уходи! (Осеняет себя крестом.) Тебе нечего здесь искать. Из темноты, отделившись от неё, выходит М о н а х. Благопристойный его облик нарушают лишь кривые, чёрные когти да хвост, прилежно скрываемый под сутаной. Л о р а. Явился! (Часто-часто крестится.) Явился, клеветник... М о н а х миролюбиво поднимает ладонь, видя испуг Л о р ы. М о н а х. Не бойся, милое дитя. Я не причиню тебе вреда, но хочу предложить спор. Ты знаешь, верно, что с тем, чьё имя я не могу назвать в силу своей природы, я обожаю спорить — и одна-единственная победа смогла бы на время усмирить меня и устрашить гордого владыку. Л о р а. Прочь, злой дух! Л о р а выставляет перед собой распятие, и М о н а х морщится. М о н а х. Ты так быстро узнала меня? (Смеётся.) Не всякой ведьме это удаётся... Убери свои игрушки, они нам ни к чему. Давай поговорим спокойно. Л о р а. Ещё бы я не знала, кто ты. Как ты смеешь обращаться ко мне? М о н а х. Теперь — смею. Я боялся тебя, маленькое чудовище — ты была так чиста и невинна... Пожалуй, отруби тебе руки, как обещанной чёрту девице, и ты омыла бы их слезами, и наша братия не подступилась бы к тебе. Но греховная страсть проступает на белой чистоте порочными пятнами: любовь к нему, к этому ничтожеству, погубила тебя. Л о р а. Я не отдам вам его. Я готова к еженощному бдению — никто из вас не посмеет забрать Энея, покуда тело его не предано земле. М о н а х (терпеливо). Послушай, Лора, не годится тебе мешать нам. Он — наш должник: контракт, писанный кровью, хранится в Аду — и никто не может его расторгнуть. Своими хитростями и вывертами ты неизбежно разозлишь меня. (Медлит.) Ты не ведаешь, кого защищаешь. О, бедная девочка… Такие как он крадут младенцев и топят из их сладкого детского жира колдовские свечи; насылают бури и засухи, портят людей — стоим им только взглянуть на кого-то, как он уже пропал; они летают на шабаш, сварив полётную мазь из ядовитых трав, и выплясывают там с чертями, висельниками и лесными тварями… Что ты скажешь на это? Он всё так же дорог тебе? Л о р а. Я не верю, что Эней совершал всё это. Пусть он и был связан вашей клятвой, но здравый смысл не позволил бы ему творить такие мерзости. М о н а х (тихо смеётся). Зло не так уж и прекрасно, но очарование его велико. Я знаю, о чём говорю, дитя моё. Однако ты всё же соблазнилась им — не думала ли ты, что тобой движет тёмная сила, а не любовь, что проповедует ваш Мессия? Ты прелюбодействовала с ним в сердце своём. Л о р а (скрывая волнение). Я не понимаю тебя, и все твои слова суть искушение. Если что и не пристало делать невинной девушке, так это слушать дьявола. М о н а х (притворно восторгается). А ты упорна в своей вере… Я восхищён. Ты нравишься мне, Лора. Отчего бы не помочь тебе? Я могу избавить Энея от страданий. Вот только как ты докажешь свою истинную любовь? Л о р а. Я готова стерпеть всё, что назначит мне Бог. М о н а х (кривится). Не поминай Его всуе. Пожалуй… Есть кое-что, что могло бы послужить доказательством. Л о р а. И что же это? М о н а х не отвечает и лукаво поглядывает на неё. Л о р а (стиснув зубы). Ну же, говори! Я слушаю тебя. М о н а х. Твоя душа, положенная на алтарь. Л о р а (поднимается). Господи! О чём я думала, любезничая с Сатаной? Нужно было изгнать тебя, как только ты ступил на порог… М о н а х. …и ты не смогла бы, поскольку это не по силам даже тем, кто в вере и святости крепче тебя сто крат. Л о р а. Стоило мне оступиться, как ты тотчас вонзил в меня свои когти! М о н а х. В этом ты права. То, что ты стала слушать меня — главная и непростительная твоя ошибка. Но теперь поздно каяться. Л о р а. Я знала, я знала, к чему всё сведётся… М о н а х. К этому всё и свелось. Так что же? (Указывает когтем на труп.) Я готов обменять его гнилое, червём подточенное, никуда не годное яблоко — на твоё: медовое, выросшее в райских садах. Но помни, что оно-таки надломлено пальцем — теперь на нём тёмный, мягкий синяк… Однако вкуса это не портит. Л о р а. Нет! Уходи, дьявол, ты не вынудишь меня ко греху любовью, пусть она и подослана тобой. М о н а х. Подумай ещё, дитя моё. Душе его — вечная мука, адский огонь и кипящая смола. О, как будет он гореть, как будет полыхать! А огонь неугасимый… Он будет мучиться, а ты — смотреть на него с небес. Он будет умолять тебя, а ты останешься глуха. Л о р а (твёрдо и тихо). Когда бы он хотел спасти свою душу, он сам пришёл бы ко мне. Он узнал бы во мне жертву. Но он таил ото всех свою боль — он предпочёл умереть, но не связать кого-либо ужасным этим обязательством. Он не отдал своих сил — и за это теперь терзаем вами. М о н а х (оживляется). Хочешь сказать, что не отказала бы ему, если бы он попросил тебя занять его место? Л о р а молчит, обводя пальцем шрам на ладони. М о н а х. Лора, отвечай! Заняла бы ты его место, доказав тем самым силу любви, на которую только способна безгрешная душа? Л о р а всё так же молчит. Она сосредоточенно смотрит в пустоту — и, наконец, качает головой. М о н а х делает движение рукой — и из угла, ведомый его силой, выходит П р и з р а к. Это — Эней. Он светел, прозрачен: лицо искривлено мукой, во взгляде, некогда холодном и строгом — скорбь. Белые, точно присыпанные пудрой губы что-то шепчут. П р и з р а к Э н е я. Лора... Молю тебя, Лора! Л о р а вскрикивает и отшатывается. Она опускается на пол, обхватив голову, и тяжело дышит. М о н а х участливо склоняется к ней. М о н а х. Он назвал твоё имя, Лора. Эней знает, что ты существуешь… и помнит вашу встречу в вечерней долине, когда ты, сама святость и нежность, шла ему навстречу — и ангел, стоящий за правым плечом, взглянул на него так гневно, что он не посмел к тебе приблизиться. Кто знает? Быть может, тогда в его сердце зародилась любовь. Л о р а. Какое страшное наваждение... Нет! (Стонет.) Не говори этого! М о н а х. Скажу больше. Как неотступный его спутник, я — как свои! — знал его мысли о тебе… Л о р а. Он думал обо мне! Л о р а приподнимается было на локтях, но вновь со странным рычанием бросается на пол. Л о р а. Почему, почему ты открываешь мне эту тайну? Почему от тебя, проклятого искусителя, я слышу то, что жаждала услышать от моего божества? Ты и в самом деле получил власть надо мной? М о н а х. Я имею власть надо всем, что в тени — надо всем, на что не падает испепеляющий, холодный свет Его безразличия. И над тобой — падшее, глупое дитя — тоже. Но я желаю тебе лишь добра, а потому ни к чему не принуждаю — ты вольна в выборе. Однако… М о н а х вынимает из рукава тонкий, острый кинжал — видно, что его конец некогда был отколот — и почтительно протягивает его Л о р е. М о н а х. Прими и делай, что должно. Л о р а колеблется, но всё же берет кинжал и недоверчиво рассматривает лезвие. М о н а х (теряя терпение). Ну же, Лора! Эней ждёт тебя. Ты длишь его муку! Л о р а. Прости меня, Господи! М о н а х. Отрекись! (Отчётливо, зло.) К чему твоя жертва, если просишь ты не того, кто из милости дарует благо? Л о р а. Сатана, сжалься! Я слаба, я не умею по-иному… Я мечтала о райском саде, где смогла бы блуждать с возлюбленным Энеем, вырвав его из адской бездны. Но этому уже не сбыться. Славься, Сатана, познавший позорную мою тайну... Славься, Сатана, дающий надежду не смеющему надеяться! Славься, Сатана, ибо на этот раз ты победил! (Вонзает в грудь кинжал.) М о н а х принимает бездыханное тело на руки и мрачно, разочарованно улыбается. М о н а х. Она навек погибла! Свет гаснет — и во тьме, полной бесов, слышатся крики, хохот, свист и хлопанье крыльев. М о н а х, принявши свой истинный облик — исполинской тени, сливается с чернотой. Тусклое рассветное сияние освещает скорченный труп Л о р ы и выпавший из мёртвой руки кинжал. М о н а х (обращаясь ко тьме). Заберите их. Черти, крадучись, идут за ними — на окровавленном платье и мятом саване мертвеца виднеются лишь их угольно-чёрные лапы. Между тем тело Л о р ы, терзаемое ими, начинает мягко, прерывисто светиться — и черти отпрядывают, устрашённые. Раздаётся далёкое, чистое пение — оно нарастает, и вскоре сменяется еле слышным колокольным звоном. Л о р у оплетают белоснежные лилии, цветущие на могилах праведников: и — вот чудо! — спокойное её лицо кажется несоизмеримо нежнее и белее их. М о н а х (пытается подойти к Л о р е, но не может). Ах ты… Лгунья! Поёт петух. Черти проваливаются сквозь землю, оглашая пространство ужасными воплями, но М о н а х всё ещё ходит вкруг тела Л о р ы, будто не замечая петушиного пения и встающего солнца. Наконец и он медленно отходит в угол, из которого ранее появился, грозя кулаком то ли девушке, лежащей среди цветов, то ли телу колдуна, то ли Тому, кто над ними. М о н а х растворяется в воздухе. Солнечный луч падает на щеку Л о р ы. Конец.