*

Эмили плачет. Эмили разучилась плакать годы назад, у неё был хороший учитель; стискивая зубы и кулаки, она поднималась и шла дальше. Ей больше некуда идти. Больно смотреть, быть причиной этих слёз больно вдвойне. Пониманием, что способен ещё чувствовать боль, Корво упивается допьяна, пока держит Эмили с её неверием и тихой истерикой — тёплую и живую — в своих объятиях. В безопаcности, как обещал Джессамине. Его слово чего-то стоит, пусть даже оно обошлось в галлоны красной. Пусть. Милосердие — роскошь, роскоши нет места в резиденции того, кто вставал из пыли и пепла. Корво не повторяет прежних ошибок, хребет Империи трещит под каблуком его сапога: недостаточно, чтобы сломать, слишком сильно, чтобы сопротивляться. Корво кое-что в этом смыслит. Королева мертва, да здравствует король. Мраморное изваяние подле трона — и могила, и надгробный памятник для всех, кроме. Целуя перстень, они не подозревают, какую драгоценность императорская сокровищница хранит в своих стенах. Корво нет нужды носить маску, его не в чем уличать, горечь потери с ним до самого конца. Что-то гораздо прочнее мрамора обращается в прах под его прикосновением. У Эмили сухой злой взгляд. Он мог бы гордиться, будь у него право — искусство дипломатии она освоила в совершенстве, жаль, Корво ведёт свою политику другим курсом. Эмили бросает в дрожь, стоит ей открыть свежую утреннюю газету. Если она желает знать, что происходит снаружи, Корво не станет лгать. Он не может признаться, что был честен с ней не во всём. От встречи со столовым ножом, припасённым Эмили в рукаве, спасает только ласковый шёпот бездны. Эмили прекратила лить слёзы, но не искать выход. Метка прогревается, позволяя выскользнуть из захвата, из импровизированной петли, увернуться от зажатого в ладони, перемотанного у основания платком осколка графина. Эмили — литой результат их занятий в действии, с каждым разом всё отчаяннее, загнанная в угол. Каждый раз Корво исчезает, не вступая в конфронтацию, он не причинит ей боли — ещё большей. Каждый раз Корво появляется незамеченным, выхватывая краткий миг между щелчками секундной стрелки. Его девочка думает, что сходит с ума. Вслед за ним. Страшно, что однажды она решит навредить себе в надежде развеять этот делирий. Немного порошка из лекарских запасов в пищу помогает притупить страх. Эмили становится медлительней и меланхоличней, но она снова называет его «отец» и слабо улыбается, когда просит почитать ей вслух: устала от звука собственного голоса. (Он сорван). Голос не слушается Корво в должной мере. Теперь она всегда уставшая, её кожа бледнее обычного, а волосы ломкие на всю длину — Корво перебирает их осторожно, чтобы не потревожить Эмили. Уже пора? Здесь тяжело следить за временем, — жаловалась она. — Я скучаю по небу. Небо тоже скучает по тебе, — заверил Корво, прижавшись губами к её виску, влажному и солёному. — Спи. Лучше ей не видеть, во что превратилось небо Дануолла, беспросветно выстланное смогом и грозовыми облаками. Дожди лишают Ренхевен возможности схлынуть обратно в родные берега, стихия бьётся в подножие Башни с яростью загарпуненного левиафана; сами твари пережидают шторма на глубине, и суда всё чаще возвращаются пустыми, если возвращаются вовсе. Город захлёбывается с тех пор, как Корво примерил титул — Чёрный, словно глаза бога, который молчит с тех же пор. Богу нечего сказать своему меченому. Это взаимно. Эмили, как когда-то в детстве, снятся плохие сны — она не помнит их, или попросту выбирает не напоминать Корво, что кошмаром он стал для каждого. Последнее, чего хотел, единственное, в чём преуспел. Эмили давно не заводит душеспасительных бесед, не твердит больше «ещё не поздно всё исправить». Опрометчиво задремавший у её постели Корво вскидывается из-за столь же опрометчивой попытки скрутить его перстень. Застигнутая врасплох, она замирает на коленях перед ним — её Величество Эмили Колдуин. Гладит загрубевшие костяшки — так близко к укрытой тканью метке, — роняет с обречённостью приговорённой: пожалуйста. Корво непреклонно собирает пальцы в кулак, кольцо останется при нём. Я не могу, солнце. Прощения не просит, потому что некоторые вещи не прощают. За грудиной скребётся невнятная досада — Эмили разменяла действительно стоящий шанс впустую, не притронувшись к оружию. Он бы не успел даже понять. Эмили складывает кусочки мозаики воедино, обнаружив под своей подушкой миниатюрный резной амулет, чья колыбельная была призвана заглушить хруст дробящихся костей, и справлялась, насколько Корво мог судить в ночи, проведённые рядом с дочерью неусып(лён)ным сторожевым псом. Одна из немногих доступных ему эфемерных радостей: слушать её спокойное дыхание. Эмили доступно ещё меньше. Амулет она подвязывает обрывком кожаного шнура на шею, настолько же выбеленную. Знала ли я тебя когда-нибудь? Впервые в жизни Корво следует запрету, смиряя лживый язык, и тишина сама по себе служит ответом. Он стремился уберечь Эмили от любых опасностей. Он подводил её, из раза в раз. Иногда Корво гадает, как поступил бы с ним Дауд, если бы выведал вдруг императорскую тайну — мысль уже не кажется крамольной, — но список посвящённых по-прежнему ограничен двумя. Корво предпочёл забыть, каково это — делить бремя с кем-то, кому не нужно смотреть, чтобы увидеть, не нужно прислушиваться, чтобы услышать, кто теряет интерес так же внезапно, как обретает вновь. Никогда Корво не звал, не молился, не благодарил за чужую прихоть. Когда мальчик с глазами из самого чёрного оникса начинает навещать Эмили отголоском далёкого прошлого, Корво испытывает нечто сродни признательности — все визиты Аутсайдера имеют значение; сродни облегчению — Эмили не рассказывает о нём, она проговаривается во сне, мечась по простыням и требуя оставить её в покое. Что-то не меняется. Что-то должно измениться. Корво не стелит пурпур, не зажигает фонарей, он молится в пустоту только об одном: сделай верный выбор. Пустота равнодушна, от неё не зависит ничего — люди жнут, что посеяли, и это обнадёживает. Следующим утром, встречая его, Эмили прячет руки за спиной. Корво прячет улыбку.