Мэри, давно не виделись

      Нилу всю ночь снятся кошмары, поэтому с утра он рассеян больше обычного и настолько же больше раздражен. Ему через три дня ехать за новичками с Ваймаком, от смерти Рико прошёл уже месяц. Нил не понимает, почему ему снова и снова снится горящая машина, когда всё наконец-то хорошо.       Его круги под глазами замечает вся команда, как и подрагивающие руки и необычайную недовольно-раздраженно-обеспокоенную заботливость Эндрю. Это, наверное, как красная тряпка для быка срабатывает: его окружают мягкой поддержкой, словно он хрустальный и может развалиться от малейшего дуновения ветерка. Это на удивление приятно — то, как особенно тихо интересуются его мнением, ещё более старательно соблюдают личные границы и, что более важно, не называют Эндрю «монстром». Даже тренировка проходит в разы продуктивнее, ведь все стараются как будто бы угодить Нилу и сделать все в лучшем виде.       От такого поведения команды ледяной ком в груди, оставшийся от бесконечного кошмара ночью, тает, заменяясь на тепло и благодарность.       Но всё с трудом обретенное спокойствие исчезает, когда смутно знакомая внешне женщина ловит Джостена за рукав тренировочной формы прямо на выходе со стадиона. — Карл! — разъяренно шипит женщина, и Нил наконец-то её узнает. — Ма… Мама?       В шоке замирает вся команда, и тренер, и Нил. Это как будто бы глупый розыгрыш, или сон, или кошмар, но щипки за руку не заставляют проснуться. — Что всё это значит, Нил?!       Это, похоже, хотят знать все, но Эндрю шокирующе быстр: он толкает Джостена за спину и вынимает нож из повязок, наставляя его на худую, загорелую женщину в потрепанной одежде и с короткой стрижкой. Таких миллион в каждом штате, но эти глаза сложно забыть. Женщина поднимает руки, настороженно глядя на нож. — Карл… Ладно. Абрам, что это всё значит? Нам надо поговорить! Я твоя мать, ты должен меня слушать! — Вы не моя мать, — Нил аккуратно обходит Эндрю и встаёт с ним плечом к плечу. Лисы выстраиваются позади, готовые помочь в любую секунду, и тренер с ними. — Столько лет… Вы не моя мать. — Я и правда Мэри. Последнее, что я помню, как его люди достали нас в Канаде, — недовольно поджав губы, отвечает она. — Тебе было пятнадцать. Я уже знаю, что с тех прошло четыре года. Я не знаю, как это получилось, но, возможно, у меня амнезия. Или я находилась в коме. — Вы не можете быть моей матерью, — твёрдо (он пытается быть смелым, но ладони дрожат в карманах толстовки, и лишь присутствие Лисов и Ваймака за спиной, а Эндрю сбоку позволяет не сорваться) отвечает Нил. — Я лично сжёг её труп и похоронил кости два года назад. Вы не можете быть ей. — Да что за чертовщина! — выкрикивает она, всплеснув руками, и делает шаг вперёд.       Секунда темноты.       Нил снова дышит, понимая, что его за плечо обнимает тренер.       Джостен просто отшатнулся от неё. По привычке.       Но Ваймак — и все Лисы — это видят. И понимают.       Эндрю протягивает руку, снова закрывая Нила плечом. Лисы злы и настороженны, они готовы драться. Женщина это видит, и ей это заметно не нравится. Но она не опускает рук, показывая свою безоружность. — Я… Я могу доказать. Что я твоя мать, — недовольно, но понятливо поджимает губы Мэри. — Твоё недоверие вполне оправдано, учитывая всё сказанное раньше. Но есть ведь вещи, которые о тебе могу знать только я? — Что, к примеру? — Твой отец заставлял тебя учиться играть на пианино. Ты это ненавидел. — Ещё бы.       Жёсткие удары по пальцам за неправильно сыгранные ноты. Лезвие ножа в руках Лолы — но слишком близко к лицу, когда всё расплываются от слез перед глазами и мелодия сбивается в какофонию. — Играть со сломанными пальцами больно. Но в доме Веснински это тайной не было. Любой из людей отца мог это знать. Или рассказать. — Ты… Ты терпеть не мог Рико Морияму. Считал его заносчивым выскочкой. А с Кевином хотел подружиться. У тебя была коллекция его фотографий, вырезанных из журналов. — Хоть что-то не изменилось! — смеется Ваймак и качает головой. — Вот только это сейчас знает весь мир. После интервью у Кэти в прошлом году об этом не судачил только ленивый. — Интервью? Что за, черт возьми… Ладно, позже, — выдыхает Мэри и хмурится. — В Бостоне. Нас нашёл Ромеро и ты…       Получил ножевое ранение в живот. И сам зашивал его, потому что у мамы от сотрясения мозга слишком сильно дрожали руки. — Ты тогда впервые попробовал алкоголь.       Нилу было тринадцать, и ему было чертовски страшно. У него самого дрожали руки, даже когда он вдевал нитку в иголку. Ему пришлось закусить подушку, чтобы не орать от боли на весь хостел. Дешёвый коньяк — единственное обезболивающее средство, что у них тогда было. — И это все ещё могли знать люди Натана.       Потому что не прошло и часа, как он зашил рану, как на них снова вышли и пришлось бежать. Нил тогда кинул ещё полупустую бутылку Ромеро в голову и попал. — До пяти лет тебя наказывали, запирая в чулане. После пяти ты сам там скрывался от Натана, — видимо, отчаяние от недоверия стало достаточно сильным, чтобы Мэри перешла к более пугающим для остальных фактам.       До пяти Нил боялся темноты, холода, шорохов и тесноты. После — его больше пугали кровь на руках и холод ножа у шеи. Или топора.       Нил устал. Он уже с трудом понимает, что можно спросить такого, что могли в самом деле знать только они двое, и никто больше, но потом в его голове гремит звук, с которым отрывается тело от винилового сиденья. Он спрашивает другое: — Сколько рёбер ты мне сломала во Франции?       Мэри молчит. Её взгляд пустой, холодный. Ни капли вины, ни капли оправдания. — Три.       Нил закрывает глаза, не вслушиваясь в потрясенный шёпот Ники. — Никому не доверяй. Никогда не оставайся… — Нигде слишком долго, никогда не прекращай бежать, — заканчивает за сыном Мэри Веснински. Это и в самом деле его мать.       Нил молчит. В его ушах звенят крики чаек и треск огня. Он не открывает глаза — иначе, боится, увидит песок под ногами и горящую машину в ночной темноте. — Чего ты хочешь? — шепчет он. Его, кажется, не слышат, ведь голос слабо хрипит, как сломанное радио. Он повторяет, надеясь, что теперь получилось громче, — Что ты хочешь, мама?       Его тело слишком лёгкое, слишком много пустоты вокруг — он хочет бежать. Ему нужно, он должен, он… — Абрам. Дыши, — твёрдая рука на задней стороне шеи заземляет почти мгновенно. Пустота не уходит, но затаивается, съеживается, отходя в сторону. Против Эндрю ей даже не стоит бороться.       Нил открывает глаза. Мэри напротив стоит со сложным лицом, не понимая, что только что произошло и как теперь поступить — Нил узнает её отчаяние в сжатых губах и складке лба, в том, как она хмурит брови. — Ты мне должен всё объяснить. Наедине, — наконец, решает она, снимая кепку. Ветер тут же начинает трепать выгоревшие до соломы короткие волосы.       Нил не успевает ни согласиться, ни отказать — Элисон щёлкает пальцами и с уверенностью богини помахивает рукой в отрицательном жесте. — Наедине вы, мадам, с Нилом разговаривать не будете. — Натаниэль! — Нил. Нил Джостен, — выдыхает он на крик матери.       И хоть от этого он чувствует себя последней тварью, с трудом сдерживает разочарованную мысль «почему ты вообще жива».       Нил откладывает разговор до машины. В мазерати видеть Мэри — последнее, что он хотел бы, но нужно доехать до того самого пляжа и проверить всё.       Эндрю едет, следуя указаниям Нила, насколько быстро, насколько может выжать из своей машины. Он хочет получить ответы не меньше остальных, но его больше беспокоит напряжённость в плечах Джостена, то, насколько сильно парень сторонится своей матери.       Вся дорога проходит в тихом рассказе Нила о прошедших днях. Он начинает со смерти Мэри и идёт дальше по хронологии — Миллпорт, экси, клюшка в живот (здесь он с трудом сдерживает смех) и Пальметто. Он упоминает о Кевине, интервью, своих решениях и Рико. Добавляет про смерть отца и договор с Ичиро. Через все истории Нила как лейтмотив идёт уверенность в том, что он поступал правильно, с трудом обретенное спокойствие и благодарность людям, что поверили ему. Мэри слушает это молча, не перебивая и не спрашивая ничего. Но её лицо выглядит так, будто она сомневается в истинности всего рассказа.       Остальные лисы едут следом. Они кое-как разместились все в фургоне Мэтта и кабриолете Элисон, оставив Эндрю и Нила с матерью наедине, зная, что Миньярд не позволит навредить своему парню.       На пляже пустынно. Только около приметного камня — разрытая земля и опаленный, разорванный рюкзак. Совершенно пустой.       Возле уничтоженной могилы они стоят втроём. Остальные застыли у машин, готовые прийти в любой момент на помощь, и Мэри это видит. — Твои друзья? — недоверчиво спрашивает она, не отводя взгляд от рюкзака. Она делает неуверенные шаги к нему, пошатывается и едва не падает, но в последнюю секунду хватается за руку Эндрю. Нил в тот же миг подскакивает и отталкивает её в сторону, не давая Миньярду даже понять, что произошло. — Семья. Не трогай его.       Мэри усмехается и в уже привычном жесте разводит руки. — А он что, парень?       Нил поднимает глаза, и в них ясно читается злое «порву за него». Эндрю прищуривается точно так же. Мэри смеётся и таки доходит до рюкзака, начиная его осматривать.       Но едва к нему прикасается самыми кончиками пальцев, тут же вдруг начинает истошно кричать, зажав голову руками и падая на колени прямо в обжигающе-горячий песок. Нил тут же кидается к ней в привычке, выработанной годами совместного бегства, но замирает, когда женщина выставляет вперёд дрожащую ладонь. — Я… Я вспомнила.       Она словно в лихорадке шепчет, как после своей кровавой и отчаянной смерти и мгновений пустоты очнулась от обжигающей боли, от чувства нарастающей на кости плоти, от тесноты и духоты. Как выползала к небу, разгребая землю ладонями с голыми фалангами пальцев. Как медленно вырастал кишечник, прежде чем от её взгляда скрылся за тонкой розовой кожей. Как она впервые встала на ноги — уже с плывущей пустотой в голове и путаницей из фактов и дат. — Я не жива, — вдруг добавляет она. — Моё сердце так и не забилось.       Нил в каком-то отчаянно порыве и с решимостью на бедном до зелени лице делает недостающие шаги и прижимает обе руки к груди матери. И по тому, как он в испуге отшатывается, можно понять, что вечная лгунья в этом сказала правду. — Ну, это же и не так важно, да? — нервно усмехается Нил, садясь на колени возле Мэри. — Теперь ты здесь. Ты. Есть ведь много чего, что ты можешь сделать! Давай прямо сейчас позвоним дяде Стюарту? Он будет рад о тебе услышать.       Но Мэри качает головой и отползает по песку назад, к морю. — Что мертво, не должно оживать.       В руках женщины мгновенно появляется нож — он выскользнул из рукава её кофты — и Эндрю тут же хватается за повязки на руках. Так и есть, один пропал. — Мам, мама, ты чего? — Нил настороженно поднимает руки и неловко встаёт на ноги, не отводя взгляд от матери. — Что ты делаешь? — Ты не мой сын, — шепчет она в ответ, поднося нож к своему горлу. — Ты не Натаниэль Веснински. — Мама, стой, пожалуйста! Пожалуйста, прекрати! — Ты стал гораздо лучше, мой мальчик. Я горжусь тобой, Нил Джостен. — Пожалуйста!       Мэри перерезает себе горло.       Эндрю бросается к медленно оседающему Нилу и прижимает его голову к своему плечу, не давая увидеть, как кровь заливает песок и синюшное лицо, на котором видно запоздалую ласковую улыбку. — Тише, Нил, тише. Ты со мной.       Джостен ревёт в голос, зажимая ворот футболки Эндрю в руках с отчаянием. Где-то вдалеке кричат лисы, бегущие к ним. Пусть и стояли они вдалеке, но картина вполне ясна и очевидна.       Истощенное женское тело медленно рассыпается пеплом, чтобы его тут же разнес ветер.       Команда окружает Нила и Эндрю в неловком объятии, и только тогда Джостен затихает. — Спасибо, мам. Я был рад это услышать.