дима умер, остался только дэнс.

У меня глаза-стекляшки, Но ей не страшно, Со мной не страшно.       Я ненавижу кладбище. Я всей своей душой просто ненавижу ходить по этой узкой тропинке, потому что сделаешь шаг чуть левее или чуть правее — то сразу окажешься на чьей-то могиле. И пугала меня отнюдь не смерть, которая царила в этих землях.       Мой папа работает ритуальным агентом. Не то, чтобы я любила ходить с ним на работу, просто сегодня так сложились обстоятельства. Мы ехали в магазин, а по пути раздался звонок, который оповещал о том, что отцу срочно нужно ехать на заказ. Ну и по счастливой случайности, батя либо забыл про меня, либо ему было лень меня высаживать. Так я и оказалась на этой ветхой земле.       Впрочем, случайности не случайны.       Вообще заказ подразумевал в себе скорее вызов к родственникам, но так получилось, что они уже были на кладбище и подбирали место. Это было удивительно, поскольку все кладбища в нашем городе забиты, а эти урвать особое место хотели. Хотя я не думаю, что умершему человеку есть дело до того, где он будет гнить. Главное, что уже не на земле, а в ней. Там, где спокойно, там где холодно, но холода уже не чувствуешь. Или чувствуешь, кто знает эти тонкости? Душа встретиться с Богом или душа сгинет где-то за пределами реальности — всё это неважно, важно только то, что теперь человек где-то там, а не здесь. Не здесь, где тепло, но так одиноко.       — Евгений, будьте добры пройти с нами. — взмолилась женщина в белом платке, украдкой смотря в голубые напротив.       Отцу смотреть в глаза не хотелось, и даже женщина это чувствовала. Он был весёлый мужик: после работы баньку строил, да пиво пил. Таким он мог показаться на первый взгляд, для любого человека, к которому он располагал. На самом деле он был очень хитрый мужик, манипулятивный. Тяжело быть ритуальным агентом, ещё тяжелее отходить после этого и улыбаться, запивая весь страх алкоголем. Хотя уже и страха не было, видимо. Осталась только зависимость, да пустой холодный голубой взгляд. И если его взгляд был похож на лёд, то мне очень не хотелось чтобы в будущем моё такое же голубое озерцо замёрзло. Однако оно уже потихоньку покрывалось инеем, но всё еще старалась топить летящие снежинки.       Папа смерил меня пустым взглядом, одними губами произнёс «гуляй» и скрылся за деревцем, которое укрывало чьи-то теперешние «дома».       Интересный расклад, конечно. Гуляй. Гуляй где? Средь рыхлой земли, да вокруг церквушки маленькой? Но противоречить было уже некому, я осталась одна.       Я посмотрела вперёд, пытаясь проложить хоть какой-то путь. Единственное, что было на горизонте — могилы, а среди них шла узкая тропинка, которая, кажется, была здесь единственной. Всё остальное полностью заставлено памятниками, заложено цветами, да обустроено забором со всех сторон. Пройти очень тяжело так, чтобы на могилу не наступить.       Было холодно, очень холодно. Деревья шумно кружились в беспокойном танце, сбрасывая на памятники пожелтевшие листья. Ветер завывал — где-то там вдалеке — и отдавался эхом в ушных перепонках. Холодок пробегал по коже, заставляя покрываться её мурашками. Волосы лезли на лицо и путались в пуговицах чёрного пальто. И не смотря на всё холодное обличие этого места — здесь было спокойно. В буквальном смысле мёртвая тишина, которая нарушалась лишь природой. Однако абсолютной тишины не бывает, ведь так?       Я сделала неуверенный шаг вперёд. Наверное, было бы разумнее вернуться к машине и ждать там, но почему-то хотелось оглядеть это место ближе. Кладбище всегда было пугающим, но до жути чарующим. В этом месте отрицание сталкивается со смирением и ведёт жесточайшую борьбу. Энергия этого места цепляет и натягивает душу как гитарную струну, заставляя с интересом рассматривать каждый памятник и раздумывать о жизни. Каким был этот славный дедушка, чья фотография полностью выцвела? Или как мало прожила эта девчушка, у могилы которой стоял фарфоровый ангелок?       А ведь когда-то тоже придётся с этим столкнуться и от этого ком в горле застревает, дышать становится трудно. Холодный воздух наполняет лёгкие и сковывает их железными цепями, к глазам подступают слёзы. Я всегда была очень сентиментальной в этом плане. Очень боюсь смерти, хоть и осознаю, что она неизбежна. Только боюсь отнюдь не своей, а чужой. Так странно, когда ты остаёшься, а другой просто исчезает. И столько недосказанности, столько тайн уходит с ним под землю, лишь червяки могут узреть хотя бы тело, да прошуршать что-то своим хвостиком.       Я шла по тропинке медленным шагом, обращая внимание на каждую могилу, которая только могла попасться. Дети, мужчины, женщины, бабушки, дедушки. Неудивительно, что мой папа пьёт, а еще не удивительней, что детей не хоронит никогда. Еще один фарфоровой ангелочек словно ухмыльнулся своей гипсовой улыбкой.       — Эй, ты где ходишь! — издалось прямо перед правым ухом.       Я резко обернулась, стараясь не закричать от подступившей паники. Голос был слышен так громко и так чётко, словно кто-то стоял прям совсем рядом.       — Уйди. — сильный поток ветра лязгнул по ногам, заставляя сделать несколько шагов назад и чуть не упасть на каменную плитку.       Я совсем не поняла, как смогла забрести так далеко. Я просто шла за фарфоровыми ангелочками, которые отличались лишь позой. Ребёнок. Больше всего на свете трудна лишь смерть ребёнка.       — Кто ты? — спросила я, судорожно оглядываясь по сторонам.       Послышался заливистый смех, который больше был похож на шуршание деревьев. Он прерывал эти тишину, затем сливался с ней и благозвучно отдавался вдалеке, отскакивая от каменных ограждений. Резко замутило, а холод будто пробрался до костей, обволакивая каждый сантиметр инеем. Я упала на плиту, хватаясь за голову, стараясь сконцентрировать в миг абсолютно опустевшую голову. Мышцы дрожали изнутри и пульсировали, словно ползучие червяки под небольшим слоем земли. Такое ужасное сравнение, но такое правильное в таком месте.       — Ну что это я, — меня берут за подбородок и он мгновенно немеет от ледяного прикосновения. — некультурный такой, совсем не представился барышне.       Я поднимаю помутневший взгляд и стараюсь выглядеть впереди хоть что-то похожее на человека. Не вижу ничего, кроме чёрной тени, которая застилает глаза и страшно уже становится до боли в грудной клетке. На секунду думаю, что я ослепла, пока чёрная тень не начинает вырисоваться образ мальчика, который продолжает держать меня за подбородок и ухмыляться, оголяя белые острые зубы.       — Я Дима. — приветливо отвечает он и отпускает мой подбородок.       Голова резко валится вниз, и у меня нет сил, чтобы её поднять. Шейные позвонки пережимает, но боли я не чувствую. Просто продолжаю сидеть на холодном полу с опущенной головой, в попытках поднять её хотя бы на сантиметр. Никаких успехов.       — Прости, я видимо перестарался. — бархатный голос издаётся уже откуда-то издалека и моё тело вновь оживает.       Я вскакиваю, мысли возвращаются в голову, кровь начинает разгоняться, становится теплее. Всё вокруг плывёт и кружится, словно я стала одним из тех танцующих на ветру деревьев. Мышцы отпускает и становится так легко, словно под ногами нет никакой опоры. Вернув дыхание и сосредоточив зрение, я вновь посмотрела на источник звука. Вдали стояла фигура, явно мальчик. Чёрные волосы, которые вьются у концов и смешно топорщатся временами в разные стороны. Карие глаза, которые издалека кажутся чёрными. Блеска в них нет, они словно пустые, стеклянные. Одет он в полностью белый костюм: свободная рубашка, да свободные штаны, которые касались рыхлой земли, но почему-то не пачкались. Голова горделиво поднята вверх, взгляд прищуривает, довольно ухмыляется. Руки в карманах, большие пальцы натирают ткань. Сам бледный, как смерть, только лишь россыпь родинок, словно кора дерева, выделяет его среди белой пелены.       — Что смотришь? — он делает шаг ближе и ветер, словно вырвавшийся наружу, снова обжигает лицо ледяным потоком.       А ответить нечего, глаз-то оторвать невозможно. Я стою посередине чьей-то могилы, переминаюсь с ноги на ногу, смотрю на это зрелище и столько вопросов в голове крутится. Я опускаю взгляд чуть ниже, пытаясь понять чьи покои всё же оскверняю, а с фотографии на меня мальчик смотрит. Всё тот же, что вдалеке стоит, только волосы короче, да улыбки на лице нет. Застываю как статуя, трясу головой, пытаюсь зрение снова расфокусировать. Неужели один час на кладбище так с ума сводит?       Отдалённо слышу приглушённый смех, да шуршание мягкой ткани друг об друга. Дима стоит босиком, ногами ямки копает, палочки перебирает с пальца на палец, только грязь на коже не остаётся. Поджимает между пальцев небольшой кусок стекла, подбрасывает вверх, ловит одной рукой и всматривается через прозрачность. Насмехается, дразнится, внимание привлекает.       — Это же ты, — пытаюсь как можно громче произнести я, ведь голоса своего контролировать не могу уже. — на фото.       Голос хрипит, срывается. Горло першит, словно в него песка засыпали, да проглотили без зазрения. Тело начинает чесаться от нервов, чёрное пальто покалывает своей тканью возле шеи, да удушивает изрядно.       — Да что ты! Я же не знал! — Дима подходит ближе и усаживается на собственный памятник, свесив ноги.       Холодом обдаёт сильнее, я делаю несколько шагов назад и понимаю, что это он контролирует температуру. Чем ближе, тем хуже становится. А Дима трясёт своей чёрной чёлкой, смотрит исподлобья, зубы обнажает. Белая рубашка сползает ниже, и показываются бледные ключицы, такие острые, словно выточенные ножом неопытного скульптора. А я смотрю и пытаюсь вспомнить всех гипсовых ангелочков, которых по пути глазами собирала. И вот ничем не отличишь эти миниатюрки от статуи, что возвышается прямо на своей могилке.       Руки трясутся, я пытаюсь сделать несколько вздохов подряд, чтобы восстановить дыхание, но тревога бьётся где-то в солнечном сплетении, зажимая всё тело.       — Лера, блять, я тебя по всему кладбищу тут рыскаю! — перед забором стоит отец, злится, кулаки сжимает.       Я оборачиваюсь в немом шоке, пытаюсь хоть слово произнести, но они застревают в глотке и будто до крови дербанят внутренности.       — Поехали домой! — сильные руки вытягивают меня из ограждения, и я вновь чувствую, как появляется земля под ногами.       И ходить становится так тяжело, будто это первые мои шаги. Папа тащит меня рукой, что-то бормочет себе под нос, а я не слышу, бросаю взгляд на могилу. Дима продолжает сидеть, смотря карими глазами из-под чёрной шторки волос. Прикладывает два пальца к виску и салютует с довольной ухмылкой.       Ночью не спится. Сижу в беседке своего дома, растираю конечности в попытке согреться. А холодно где-то не снаружи, холодно внутри. Словно лёгкие замерзают и огромным льдом охлаждают все ближние органы. Сердце стучит медленно, но громко, отдаваясь в ушах болезненными звонами. В голосе всё еще мыслей много, а воедино собрать никак. Мечутся вокруг да около, словно мошки возле трупа.       И главная мысль: а кто этот парень? Сразу в голове отзывается — с ума сошла, а всего один раз на могиле побывала. Но невозможно же так сразу и головой поехать. Перед глазами — чёрные волосы, довольная ухмылка, как запомнился, так и предстаёт картиной. А сердце всё хуже слышно становится, словно ещё несколько глухих стуков и остановится.       — Пап, снова туда едешь? — спрашиваю я уже за завтраком, ковыряя оладьи вилкой.       Мама непонимающе смотрит, переводя взгляд с меня на отца. А тот признаться жене не может, что дочь вместо покупок на кладбище возил. Ничего такого вот не скрывает, а про это сказать не может. Словно неправильно это, словно странно это всё.       — Да. — тихо отвечает папа, поднимаясь из-за стола.       А до матери доходит, о чём речь идёт. Брови поднимаются выше, губы складываются в ровную линию.       — Ну не смотри так, может наследницей будет. — пытается оправдаться отец.       — Не буду. — мотаю головой, вспоминая это ужасное место.       «Не будешь, но сегодня вернёшься» — отзывается в голове и тут же исчезает в потоке мыслей.       — Но я хочу ещё раз съездить, — устремляю взгляд в спину отца. — потеряла там, кажется… карточку.       Мать грозно смотрит. Осознаю, что врать про карточку было плохо. Это не первая дебетовая, которую я потеряла за этот год, а мать всё новые создаёт, устала уже от такой безответственности. Вздыхает, ничего не говорит. А папа оборачивается, улыбается тепло, словно кот, который готов заурчать в эту же секунду.       И чем же его радует такая инициатива? Может всё-таки надеется на наследственность. Но я-то понимаю, что ни за что не вернусь туда просто так. А сегодня хочется убедиться в своём безумии, Диму посетить. Вдруг действительно показалось, перестрессовала, с кем не бывает? Сердце, которое бешено стучало, вновь начинает тягуче отдаваться в рёбрах.       На кладбище всё так же. Не души, если не считать тех, кто уже давно землёй засыпаны. Папа снова исчезает меж деревьев, а я улавливаю первого гипсового ангелочка, затем второго. Иду по тропинке, взгляд не отрываю, стараюсь каждого обойти, чтобы к месту назначения притопать. Поднимаю взгляд, провожу рукой по чёрному ржавому забору, вглядываюсь меж деревьев, стараюсь белое полотно уловить. А его здесь нет, только старая фотография, что грустно улыбается на неровном памятнике.       Я подхожу ближе, спускаюсь на колени, считываю года рождения и смерти. Всего 17 лет прожил, чуть-чуть до 18 не хватило. Спину обжигает лютый мороз, и я горблюсь, припадая лбом чуть-ли не к самой плите.       — Опять здесь? — Дима стоит за спиной, но теперь говорит без насмешки, даже нотка грусти прослеживается.       — Да. — выдавливаю я из себя, стараясь удержать спину всеми силами.       А Дима ближе подходит, присаживается рядом, прижимает колени руками, опускает на них голову и смотрит пустым взглядом. От его движений я сваливаюсь прямо на плиту, пошевелить не могу ни одной мышцей, конечности начинают потихоньку отмирать, чувствую покалывание, наблюдаю как моментально синеют пальцы.       — Не приходи сюда, ты же умираешь. — в голосе вселенская печаль, а глаза всё такие же стеклянные, как у куколки фарфоровой.       В голове слова ветром прокручиваются и замирают где-то в подкорке мозга. Умираю? Прямо здесь умираю? Мимолётно осознаю, что не кажется мне этот кареглазый, что живой он, как и я. Значит, с ума не сошла. Только не дышит Дима, глаза-стекляшки, кожа белая как снег, который только выпал. Белая рубашка всё такая же чистая, хотя сидит он на сыром камне, вытирает белоснежной тканью чёрную землю. Сидит как котёнок, съёжился, хотя дураку понятно — не холодно ему, просто чувствовать хоть что-то хочет. Хочется руку протянуть, до впалых щёк прикоснуться, но руки не слушаются, только синеют уже до запястья.       Вспоминаю свои слова, которые всегда всем твержу. Вынесу свою смерть, но других закопать не смогу. И туманит голову, страх начинает твердеть где-то внизу живота, оглядываю глазами ограды могил, понимаю, что когда-нибудь близких так похороню.       — Ты не можешь рядом со мной адекватно мыслить, я соткан из смерти. — Дима встаёт и отходит подальше, облокачиваясь спиной на чёрный забор.       Мышцы резко растягиваются и рвутся, а я от шока даже закричать не могу. Ужасная боль, но холод действует как анестезия. Дима скалиться, неприятно ему наблюдать за этим. Чёрная чёлка спадает на лицо, он разворачивается на одних пятках и скрывается за деревьями. А я снова отдышаться пытаюсь, солнце начинает лучами бегать по лицу, заставляя кровь теплеть и разливаться по телу снова. Боль возвращается, и я хватаюсь за руку, кричу так громко, как могу. Больно, ужасно больно, пошевелить руками невозможно — обе больше не действуют.       Я не помню, как папа прибежал и схватил меня под руки.       На следующий день лежу с перебинтованными руками, мама с ложки подаёт горячий чай. А я говорить не могу, со вчерашнего дня ни слова не произнесла. Папа волнуется, поглядывает в щёлку двери, не решаясь войти. А я не понимаю, что происходит. В голове — туман, к кладбищу тянет с неимоверной силой, хочется сорваться и хоть пешком идти. Одёргиваю себя, когда появляется проблеск здравого рассудка, но холод изнутри тут же давит этот порыв.       Мама что-то шепчет отцу про то, что такого случая как у меня врачи не видели. Мышцы разорваны, сердце почти не бьётся, лёгкие остановились на месте бездыханно. Отец в больницу меня не отдал, твердил, что все в белых халатах — шарлатаны, а я просто упала, да с испугу так себя накрутила. Историю я рассказать не могу, поэтому подключили полицию, направили всех на могилу Димы, когда мать в очередной раз отцу мозги промывать начала, что я не сама упала, раз дар речи потеряла. Сердце скрежёт ледышкой, понимая, что кучу народу будет ходить по холодным плитам, скрипеть подошвой, ворошить землю.       А я молчу, ведь горло у меня тоже насмерть замёрзло.       Спустя три дня состояние улучшается, но разговаривать я всё так же не могу. Сердце начинает биться в обычном режиме, лёгкие в норме, только руки всё так же свисают по ширине бедёр не в силах пошевелиться. В голове — тьма, всё, что хочется — уехать, скрыться от врачей. Прийти туда — к Диме — а почему так тянет, не понятно. Да и раздумывать об этом не получается. Этой же ночью носом вызываю такси через телефон, водитель странно смотрит, всю дорогу оборачивается, вынюхивает. Но деньги в итоге списываются с карточки, а значит не такой уж он и сердобольный.       Я срываюсь с места, оглядываюсь на церковь, к которой меня подвезли. Оттуда жаром пылает, по щекам бьёт, да глаза засыхать начинают. Добегаю до чёрного ограждения, припадаю лбом, ведь руками удержаться не могу.       — Ты издеваешься? — парень слезает с памятника, отходя на расстояние. — Ты же, блять, на грани между жизнью и смертью, ты понимаешь?       Дима вразумить пытается. Мёртвое тело вдруг осознаёт, что уничтожает меня изнутри, нервно теребит карманы, хотя никаких чувств настоящих не испытывает. В стеклянных глазах — сожаление. Винит себя видимо за то, что тогда предстал передо мной и поигрался, заставляя упиваться красотой смерти.       А я поднимаю взгляд, собираю все силы в кулак и лечу к нему со всей скоростью. Припадаю к холодным губам, изнутри всё резко взрывается и стекает ошмётками по соединительной ткани. Дима вырывается, руками придерживает меня за плечи, смотрит бешеными, а в глазах блеск прорывается. Вина, боль, сожаление.       И как приятно видеть в этих карих глаза такие эмоции. Я осаживаюсь на пол, Дима встаёт на колени, преподносит кулак к губам. Боль пронзает всё тело, я извиваюсь в агониях, сердце замирает как айсберг, дышать невозможно.       — Я свёл тебя с ума. — Дима отходит маленькими шагами, продолжает рот рукой зажимать.       А меня резко отпускает, пальцы на руках начинают шевелиться. И я с улыбкой поднимаю руку к небу, устремив указательный на созвездие большой медведицы. Дима аккуратно присаживается рядом, гладит по волосам, а я не чувствую холода больше. Я вообще перестаю что-либо чувствовать. Перевожу взгляд на карий омут, который блестит, как ледышки на солнце. Прижимаюсь всем телом, обнимая его ноги своими руками.       — Ты мертва. Я ей комом в горле, Она точно так же. Ей плохо-плохо со мной, А мне так — с каждой-каждой-каждой.