Шесть месяцев

      Сердце бешено стучало о ребра, когда Теодора вбежала в свою комнату, прижавшись спиной к деревянному полотну. Дыхание учащенное, в глазах — волнительный блеск, а дрожащие руки прижимают к себе пару писем. Теодора впечатывает эти клочки бумаги себе в грудь. Отчаянно и безнадежно. Она рада, что за ней дверь, иначе бы рухнула наземь, расшибая колени о деревянный пол.       Шесть месяцев.       Шесть месяцев неизвестности. Постоянного страха, волнений и мыслей, не дающих спать по ночам, холодом пробегающих по позвоночнику. Страх душит, въедаясь в подкорку сознания, методично, капля за каплей разрушая его. Страх заставляет сжимать до побледневших костяшек простынь, просыпаться в холодном поту с криком и оглушительно громко стучащим сердцем в ночной тишине комнаты. Страх владеет, подавляет волю, желания.       Шесть месяцев неизвестности. Нет ни вестей, ни писем. Есть лишь надежда. С каждым днем тающая снегом на разогретом солнцем поле. Снег исчезает, оголяя землю. Полную смерти, боли, отчаяния, крови. Талая вода стекает, омывая раны, принося сомнения, слезы и чувство потери. Она кислотой выедает душу, шипя, пенясь и оставляя лишь пустоту. Но потом вновь идет снег, накрывает белой периной голую землю и не дает надежде умереть, истлеть как папироса, превращаясь в пыль.       Шесть месяцев разлуки. И никакой уверенности, что будет новая встреча. Что там, впереди, за чертой, есть будущее. Светлое, счастливое. Пока есть только страх, маленькая надежда, да тепло воспоминаний. Бережно хранимых в самом надежном месте — ее сердце. Откуда их никто не украдет, не достанет, не извратит. Воспоминания, доставаемые в моменты отчаяния и безудержного страха. Воспоминания, как снег покрывающие ее голую искалеченную неизвестностью душу.       Шесть месяцев она не видела Фридриха. Шесть месяцев не знала ничего о нем. Жив или погиб? Раненный лежит в лазарете, смотря в белый потолок, или спокойно дремлет, видя хорошие сны? Сидит в окопе под градом пулеметного огня и артиллерийского обстрела, слыша взрывы фугасных снарядов и прячась от железных осколков? Или сидит в блиндаже , охраняя продовольственный склад? Мысли сводили с ума, отравляя рассудок ядом по ночам.       Но вот теперь она прижимает к себе письма. Его письма. Теодора не чувствует уже бумагу онемевшими от волнения пальцами, но знает, что она слегка шершавая. Два письма. Два островка ее надежды. Они сложены вместе и перевязаны прохудившейся льняной лентой. На обороте первого красивым каллиграфическим почерком Фридриха выведено ее имя.       Как же давно она не слышала своего имени из его уст. По ночам Теодора закрывала глаза, пытаясь в памяти воспроизвести его голос. Мягкий, еще совсем юный, но такой нужный ей сейчас. Она хотела бы слушать его постоянно — как он перекатывает согласные, глубоко тянет первые слоги, слегка сглатывая в конце слов последние буквы. Хотела бы засыпать, пока он будет что-то шептать. Пусть даже и на непонятном ей немецком. Особенно на немецком. Сердце всякий раз трепетало, когда Фридрих говорил на родном языке. Немецкий ей никогда не нравится — ей казалось, что слова будто выплевываются, грубея, пока доходят до собеседника. Фридрих же показал ей истинную красоту языка. Он не казался грубым, не казался языком варваров, он был мягким, романтичным и чувственным. Фридрих читал ей стихи, и девушке казалось, что она не слышала ничего красивее, чем эти слова.       Теодора медленно на негнущихся ногах идет к кровати. Садится. Ладони вспотевшие — пальцы соскальзывают, пытаясь разделаться с узлом, но безуспешно. Сегодня в Химворд привезли раненных немцев. Один из них протянул осматривающему его доктору Робертсу этот сверток, говоря, что его попросили передать письма Теодоре Эйвери. Возможно, это был товарищ Фридриха, которого он попросил передать их?       Узел наконец поддался, и Тео взяла первое письмо. Руки дрожали. Бумага была пожелтевшей, выцветшей, грязной, пропитанная землей и грязью солдатских сапог. Девушка вздохнула, развернув его.        «Mein Schatz , я пишу, но знаю, что ты никогда не прочитаешь это письмо. А может, и последующие, если они будут. Я не смогу тебе их отправить. Да и не знаю, нужно ли тебе знать об этом? Ты бы сейчас уверенно заявила, что нужно, обязательно нужно. Возможно, это из-за твоего желания лезть на рожон, оказаться в гуще событий, услышать каждую историю, чтобы рассказать ее, поведать миру. Ты всегда была такой. Но я не хочу, чтобы ты знала, что здесь происходит. Просто… когда я пишу тебе, становится легче. Будто я не один».       Почему тогда письма у нее? Почему она сейчас читает их, пытаясь удержать слезы? Почему она их вообще пытается удержать?       Теодора любовно провела по строчкам, смаргивая слезы. Ей не нужно было слышать его, чтобы знать, как звучал голос. Все это было в голове. Теодора знала, на каком слове Фридрих запнулся. Где вдохнул, где сделал паузу. Знала, каким бы взглядом он на нее смотрел, говори он это вживую. «Я жив, не ранен. Пытался отправить весточку об этом. Не знаю, получишь ли ты ее. Но я буду пытаться отправить снова».       Не получила.        «Здесь все не как в Химворде. Солдаты не ходят, задрав носы, не начинают кичиться своей чистой формой. Здесь она у всех в крови и грязи окопов. Здесь никто не говорит о благородных целях войны, здесь не понимают, для чего она. Кто сражается за родину, кто ее защищает? Кто с кем борется? Народ с народом? Государство с государством? Но что есть народ, государство и родина? Что есть люди, стоящие по ту сторону? За что они воют? За что воюем мы? За кого? И для чего…       Здесь много добровольцев. Они даже не закончили школу, сразу ринулись записываться на фронт под одобрение своих учителей. Никто не думал о смерти, лишь о пьянящем чувстве победы. Но все иначе. Новобранцы сидят в воронках, пережидая обстрел, зарываясь лицом в землю, не желая с ней расставаться, поднимать голову. Они только начинали жить, начинали любить этот мир, познавать его. Теперь мира нет. Есть только война. Безжалостная, разрушающая — жизни, судьбы, народы. Разрушающая нас.       Дора, ты знала, что самое ценное для солдата здесь, на фронте? Земля. Обычная, рыхлая, развороченная взрывами гранат и бомб. Она — укрытие. Надежное, прочное. Ты ныряешь в окоп, спасаясь от пулеметного огня, ты прижимаешься к ней, зарываешься в комья грязи, слыша шаги противников, притворяясь мертвым. Она — последнее пристанище. Ты стонешь в нее, окропляя своей кровью, она слышит пронзительные крики раненых, хоронит в себе сотни солдат, видит их предсмертную агонию. Земля — мать, в которой ты черпаешь силы двигаться дальше.       Сидя после атаки у костра, я смотрю на всполохи огня и думаю… Думаю о сотнях тысяч матерей, потерявших своих детей под завалами, похоронивших их совсем недавно, и о тех, кому это только предстоит сделать, кто сейчас находится в различных уголках мира — в Германии, Франции, Бельгии, России — и смотрит фотокарточку сыновей, одиноко сидит у окна и ежедневно молится о чуде. Почему наши жизни принадлежат не им, тем, кто на самом деле имеет на них право? Наши жизни принадлежат указам генералов, кайзеров и королей. Наши жизни принадлежат случаю.       Благодаря случайности мы можем как умереть, так и жить дальше. Опусти ты ниже голову на сантиметр, и ее не пронзила бы пуля; опусти ты ногу на пять сантиметров левее, и не подорвался бы на мине; попадись тебе герметичный противогаз, ты бы не выжег легкие, с кровью выплевывая их. Случайность распоряжается жизнями сотни солдат, какая ирония, правда?       Знаешь, в бою ты не думаешь, что убиваешь человека. Что его ждут родители, дети, любимая. Ты спасаешь свою жизнь. Ради своих близких. Добываешь себе каждую секунду, отбирая ее у других. И знаешь: не отберешь ты, отберут у тебя. Но потом, после боя, мелькают воспоминания. Я не знаю ни имен убитых, не помню даже их лиц. Да и наверняка не могу сказать, сколько их было. Ох, Дора, как же это мучительно…       В такие моменты я часто вспоминаю тебя. Твой ласковый, чуть хрипловатый голос, мягкие руки — в чернилах, с мозолями на указательном и большом пальцах от пера, вьющие волосы. Мне даже иногда кажется, что я чувствую их аромат — зеленый летний луг с цветущими полевыми цветами. Ты бы наверняка сказала, что я не виноват. Ты всегда хотела отгородить всех от неприятностей, от чувства вины. Помнишь Йоке, которую ты успокаивала после истории с Бруно? Как она винила себя, что могла потерять сына из-за желания пойти на пикник? В этом твоя особенность.       Мне хочется почувствовать прикосновение твоих рук к волосам, когда ты убираешь челку с моего лба, хочется дотронуться до твоего запястья. Почувствовать горячую мягкую кожу. Хочется глотнуть воздуха рядом с тобой. И посмотреть в твои глаза, дарующие покой, прощение. Не знаю, получится ли когда еще? Может, эти мучающие мысли и есть наказание за убитых мной в бою? И нет прощения? Не знаю…       Кстати, ты слышала, что Нойманна повысили? Но с гордо поднятой головой походить ему не пришлось — попал в плен. Его хотят обменять на несколько сотен пленных. Наше командование пока не приняло решения. Я же в замешательстве. С одной стороны, несколько сотен солдат освободятся, придут домой, обнимут свои семьи, не будут голодать, подбирая помои и умирая от дизентерии. Но с другой стороны, вернется Нойманн, и неизвестно, сколько жизней он погубит. Курт говорит мне, что лучше бы обмена не было. И Нойманн не вернется, и отпущенные солдаты после снова не ринутся нас убивать, перестав быть пленными. Может быть, он прав. Кто знает…       На войне не знаешь, что лучше, а что хуже. Какие последствия будут. Недавно мы ходили в атаку. Начался обстрел, и мы спрятались в укрытии. Маркуса напоследок зацепило — ему пробили легкое. Его было уже не спасти, он медленно и мучительно умирал. Он стонал, кряхтел — это были невыносимые звуки, они плавили, заставляли сходить с ума. В какой-то момент мне хотелось, чтобы он замолчал. Умер. Умер, понимаешь? Мой товарищ. Он мучился и мучил нас. Курт не выдержал. Выстрелил Маркусу в висок. Чтобы не страдал. Я бы не смог. Так и сидел бы, видя его муки и ожидая, пока он испустит дух. Трусливо, эгоистично! Презираю себя на это.       Курт снял с него сапоги — новые, присланные родителями на накопленные деньги — Маркусу они ведь все равно больше не нужны. И отдал мне — мои совсем уже расклеились, хотя и у Курта были не новыми. Это так странно… Я не смог ему даже облегчить страдания, а теперь ношу его сапоги… После меня они перейдут к Курту.       Я знаю, это письмо доставит тебе много боли. Именно поэтому я его не отправлю. В твоей жизни и так много страданий из-за меня… Может быть, мы все же увидимся с тобой. И где-то там, в этом «может быть», будем счастливы. Ich liebe dich, Dora, mein Schazt, dein Friedrich ».       Слезы не переставали стекать по щекам. Теодора еле разобрала последние строчки — перед глазами стояла мутная дымка. Девушка несколько раз останавливала чтение, поднимая голову к потолку и делая несколько успокаивающих вздохов. Стирала влагу с щек, которые через несколько секунд снова становились мокрыми. В груди пекло. Она бы хотела прочувствовать все то, что и Фридрих, разделить терзающие его мучения. Но она могла лишь представлять. Рисовать хоть какие-то картинки по его рассказам. В голове — куча мыслей, внутри — гамма эмоций. Сочувствие, боль, отчаяние, досада, любовь, злость, ненависть. Теодора не смогла бы сказать наверняка, где заканчивается одна эмоция, а начинается новая. Все сплелось в бесконечный ком. Она казалась себе бомбой, что случайно не взорвалась, но любое прикосновение к которой заставит землю вздрогнуть.       «После меня они перейдут к Курту».       Нет, он не может так писать, так думать! Он должен вернуться. К ней. Не допускать таких мыслей ни за что. Он достоин прощения.       Теодора подавила всхлип, сжав зубами большой палец на руке. Все обязательно будет хорошо. Не может быть по-другому, они заслужили счастливый финал. Она вытерпит это ради него, ради них.       Девушка прижалась губами к бумаге, слезы скатились по щекам, падая на строчки. Соль впиталась в это письмо. Она въелась, и теперь ее ни за что не вывести. Как и чувства американской журналистки к немецкому солдату.       Почему Фридрих все же отправил это? Он ведь не хотел. Что послужило причиной?       Теодора мотнула головой, откладывая письмо вбок. Сначала она прочитает второе, может там будут ответы?       Однако, лишь прочитав имя адресата на письме, девушка нахмурилась. Это был не почерк Фридриха. Другой. Пальцы осторожно, будто оттягивая момент, вскрывали конверт. Сердце грохотало в груди. Может, оно просило Теодору остановиться? Жаль, что она его не послушала… Теодора, здравствуйте, это Курт. Это я попросил передать эти письма Вам. Я ехал в санпоезде, и мы остановились недалеко от Химворде. С поезда снимали всех с лихорадкой, я знал, что их повезут именно к вам в больницу. Вот и попросил товарища.       Фридрих бы не отправил то письмо, он не хотел. Но я думаю, Вы обязаны прочитать его. Так будет… правильнее. Вы должны его прочитать вместе с этой новостью.       Он погиб. Неделю назад. Он умер быстро, долго не мучился. И попросил меня передать, чтобы Вы уехали из Химворде, из Бельгии. Вернулись на Родину, где нет войны. Выполните его последнюю просьбу, ибо я этого не сделал и отправил Вам то письмо.       Пообещайте, что выполните. Ради него. Курт.       Письмо выпало из рук.       Больше нет шести месяцев неизвестности, страха и маленькой надежды. Есть лишь вечность боли.