Июль девяносто пятого

      Италия горела. Наверное, был бы это огонь революций прошлых десятилетий, все бы было иначе. Улицы бы были затоплены кровью, в домах бы стоял трупный смрад, а по просторным пшеничным полям и виноградникам рыскал ветер жженой плоти. Загорелые веселые итальянцы средних лет были бы далеко от своих домов, наполненных детским заливистым смехом, запахом свежих, недавно вытащенных из духовки фруктовых пирогов, звонким голосом красавиц-жен, шлепающих своих детей скалкой по шаловливым рукам, которые пытались стащить лакомый кусок еще такого горячего пирога и обожгли нежную кожу пальцев. Отцы и матери этих удалых итальянцев не сидели бы на верандах, наслаждаясь своей почтенной старостью и созерцанием суматохи, творящейся в их домах перед большим семейным ужином. Молодежь не сотрясала бы звонким смехом тихие улочки, не заполняла бы горячий воздух табачным дымом, настолько крепко сросшимся с любовью, что даже отделение трутовика от уже давно съеденного им, но все еще крепко цепляющегося за жизнь трехсотлетнего дуба казалось проще. По мощеным мостовым не гоняли бы новенькие форды, в магнитофонах которых бы не играл новый альбом Элвиса, заставляющий своей невиданной силой подпевать юных итальянцев на всю улицу, в то время как немолодые, отпевшие в свое время все, что только можно, улыбались и качали головой, понимая. «Бы» – такая маленькая, такая, казалось, незначительная частица в человеческой жизни. Но именно она решает все. Ведь если бы это был пожар революции, все было бы иначе. Но это был не тот пожар: Италия горела огнем жары, огнем лета, огнем страсти.       Цитрусовая аллея благоухала. По всей Италии цитрусы уже давно отплодоносили, но здесь, за горами, в этой маленькой деревушке, сочные яркие апельсины только набирали самый сок. Пчелы жужжали, трудясь над полевыми цветами, которые любой, не понимающий и не ценящий простоту красоты, назвал бы травой. Солнце, готовое подарить спелым плодам и неумолкающим насекомым новый день, медленно выползало из-за виноградников, обещающих в скором времени сказочный урожай. Лучи скользили по каплям росы на траве, цветах, листьях, ягодах, пробегали по остывшему за ночь камню, согревали землю, падали на металл дверей, просачиваясь через отверстия окон в комнаты, и успокаиваясь, будто наигравшийся с клубком любознательный котенок, остановились на нежной коже женской спины. Люси сидела на прохладном камне подоконника, свесив одну ногу в комнату и постелив под себя вчерашний цветастый сарафан на лямках. Раннее нежное солнышко приятно грело женственный изгиб спины, лучи играли в темных длинных волосах. Светало. Девушка неотрывно наблюдала, как лучи прокрадываются в комнату, зарываются в желтоватое от времени постельное белье, аккуратно, будто с придыханием, ложатся в редкие русые с проседью волосы. Мужчина умиротворенно спал, ни на что не реагируя, лежа на животе и повернув голову в сторону окна. Глаза под веками были неподвижны, рот приоткрыт, по щеке стекала тонкая нить слюны.       «Он всегда таким был или это следствие его болезни?»       Люси вытащила из пачки последнюю сигарету и прикурила. Чтобы он сделал, если бы сейчас проснулся? Сказал бы что-нибудь? Позвал продолжить сон вместе? Выпроводил в свою комнату?       Девушка прикрыла глаза. Из проведенных в этом доме пятнадцати дней восемь она не ночевала в любезно предложенной ей комнате. До чертиков смешно. Она ехала сюда в надежде увидеть спустя четыре таких томительных года ожиданий его и что? Первый ее поцелуй, каждое сохраненное от него письмо, зачитанное до дыр, все мечты, все надежды, все, чем она жила эти четыре года – где все это? Если честно признаться самой себе, она не знала, почувствовала бы сейчас вообще хоть что-то, если бы Никколо резко решил вернуться из Турции. Когда это произошло? В ее самый первый день, когда она вечером разговорилась с ним? Или за одним из общих приемов пищи, когда он был в хорошем настроении и присоединялся ко всей семье? Или, может быть, во время одного из их разговоров в одно время как и ни о чем, так и обо всем? Какого черта вообще она сейчас не лежит за стенкой, в своей кровати, видя сон об их безоблачном совместном будущем с Никколо? Почему она сегодня в очередной раз проснулась в кровати этого человека? Когда она успела так быстро повзрослеть и потерять веру в свою детскую влюбленность?       Шум за окном отвлек Люси от размышлений, девушка повернула голову.       «Всего лишь птица».       Из куста под окном выпорхнул дрозд. Но если бы это была не птица? Если бы это был кто-то из домашних? Нагота здесь так же естественна как и рыба в реке. Но что делать с тем, что она сидит в такую рань на подоконнике соседней от своей комнаты? Что делать с тем, что это подоконник комнаты Алекса? Она бы не стала стыдиться того, что провела с ним ночь – эта мысль возникла и крепко укрепилась в ее голове после их первого секса. Она – взрослая девушка, он – неженатый мужчина. В их связи нет ничего предосудительного. Да и домашние перестали бы перемывать ей косточки из-за сексуальной неопытности.       «Чертова Диана, ничего не может удержать за зубами».       Но что Алекс? Стал бы он стыдится их отношений, если бы кто-то узнал?       «У вас нет никаких отношений, перестань себе надумывать, дурочка».       Тогда что вообще между ними? Они просто трахаются? Они хорошие знакомые? Друзья? Люси было с ним хорошо: он умен, начитан, пишет восхитительные вещи, знал ее мать и может удовлетворить ее любопытство во всем, что связанно с истиной причиной ее приезда сюда, может как и развеселить ее, так и утешить. Она готова была признать, что не хотела с ним расставаться.       «Господи, пожалуйста, не влюбляйся, только не в него».       Девушка зажмурила глаза. Сколько им осталось? Сколько осталось ему? Она понимала, что Алекс может уйти в любую минуту. Понимала, но не знала, смирилась ли. Что, если ему станет хуже через неделю? Завтра? Через час? Люси, судорожно вздохнув, закрыла лицо руками. Если она сейчас встанет и уйдет к себе – это будет конец, жирная точка с ее стороны. Что почувствует Алекс? Ему будет больно? Это отразится на его самочувствии? Или их отношения ничего не стоят в его глазах?       «У вас нет отношений, идиотка».       Но если она останется? Если сейчас встанет с этого треклятого подоконника, вернется к нему в кровать и проснется через несколько часов от настойчивого поглаживания на внутренней стороне своего бедра? Девушка снова издала судорожный вздох. Она разобьет себе сердце. Когда его состояние ухудшится, когда он будет умирать, заживо сгорать изнутри, как сгорает земля в полдень под жарким июльским солнцем, она будет гореть вместе с ним. Сможет ли она собрать себя по кусочкам после его смерти? Сможет ли вообще стать после него той, кем была раньше? Она знала ответ, но никогда не произнесла бы его, даже про себя, даже мысленно.       Люси набрала в легкие воздух. Отняла руки от лица. Затушила бычок. Еще раз посмотрела на спящего, умиротворенного, нездорово бледного Алекса. Глубоко вздохнула. Облизала пересохшие губы. Встала. Направилась к его кровати.