Часть 1

Колдун пришёл в деревню, когда высохло уже всё: посевы, глотки, души… Люди, отчаявшиеся молить богов о дожде, готовы были заплатить чародею чем угодно — монетой, едой, да хоть чьей-нибудь жизнью… зачем она, если засуха всё равно сгубит? Колдуны появлялись редко, и слухи о них ходили недобрые. Этот и выглядел нехорошо, люто: высокий жилистый старик со страшными глазами. Зыркнул на Мирко, рявкнул: — К старосте в дом веди! К старосте — это значит домой. Отец поклонился колдуну в пояс, велел мамане кормить гостя. Мирко и сестрица старшая, Векша, во все глаза глядели на чародея — будто ожидали, что у него из рукавов вот прямо сейчас молнии полетят. Отец тоже не смог дождаться, пока гость насытится: — Ты это… не знаю, как и величать тебя… — Мастером зови, — буркнул старик, жуя. — Ты, мастер, помог бы нам… У нас урожай весь сохнет… Не будет дождя — помрём ведь. Помрём, говорю, а…? — вышло жалостливо. Старик, однако, продолжал жевать молча, и староста заёрзал ещё шибче: — Денег-то у нас немного, но не обидим, не думай. А если что — да хоть козу можем. Ты говори, говори, чего надо-то? Курицу там, а то гуся… — Чисто у вас, тут поживу, — сказал старик, отложив ложку. — Дождь сделаю, сегодня. Корову потратите. — Отмахнулся, увидев, как глаза у хозяина на лоб полезли. — Да не мне, а на колдовство. Жертва нужна, за просто так ничего не бывает. А плата… ну, увидим насчёт платы. Не разорю, не робейте. Спрятавшись за куст — колдун запретил деревенским с ним на поле идти — Мирко трясся от ужаса. Хоть всем строго-настрого было приказано по домам сидеть и не высовываться, мальчишка увязался за стариком — любопытно же! Ожидал Мирко, что колдун так же, как их деревенская ворожея, глотку корове перережет, жертвенную кровь богам прольёт, да заговоры читать станет. Вот бы запомнить! Но старик колдовал ещё страшнее — молча. Одной рукой держал скотину за рог, в другой сжимал посох, воздетый к небу. Глаза закрыл, а на висках аж жилы вздулись — старается! И началось. Корова не умирала, а… вроде как таяла. Ничего страшнее Мирко в жизни не видал: будто стирала чья-то рука скотину, словно та на песке была нарисована — р-раз, раз… И тут задрожал старик, а посох заискрился, и пошёл от него — свет не свет, а будто сияние — да в самое небо! И словно сияние то где-то в вышине простыню небесную прорвало, а за ней — темным-темно, и — тучи дождевые! Разошлась в небе прореха, и грянул из туч ливень. — Ну что, в крысу тебя, неслуха, обратить или в ежа? — спросил, не оборачиваясь, колдун. Но Мирко не испугался — нестрашно спросил, шутя. Вылез из-за куста, огладил вмиг промокшие пряди и пристал к старику: — А корова куда делась? А посох волшебный? А заклинания не надо? Колдун, тоже не обращая внимания на сплошные струи дождя, пригляделся к мальчику. — А ты не трус. Умеешь язык за зубами держать? Мирко закивал. — Не болтай о том, что увидел. Люди — дураки, придумают невесть чего, потом ты же и виноват будешь. Была корова — и нету, вся в дождь пошла. Старик и правда остался у них. Сказал — ненадолго, потом дальше пойдёт, не привык на одном месте обретаться. Мирко и Векша, дылда перезрелая, не отходили от него — не каждый день такая невидаль, а вдруг научит чему. — Мастер, — застыдилась сестрица, — мне бы привороту… зелье какое или наговор… Старик хмуро оглядел плоское некрасивое лицо. Векша давно сохла по сыну мельника, только тот на неё и не смотрел, хоть и старостина дочка. А за другого дура идти не хотела, так и сказала отцу — не неволь, повешусь, мол. Тот плюнул с досады: жди когда рак на горе свистнет, кобыла дебелая. Уже и к ворожее ходила, и всем богам надоела со своей маетой. — Влюбилась, а он не хочет? — вздохнул мастер. — Не хочет, дядя, а мне жизни нет без него! — Не могу я сделать так, чтоб он полюбил тебя — и никто не может. А кто скажет, что может — не верь, врёт. Векша тоненько завыла. — Стой, дура! Я могу у тебя там, внутри… так кое-что перестроить… чтоб запах у тебя сделался особенный. Да не пугайся, не такой запах, чтобы носом чуять, незаметный запах. Мужики тебя хотеть начнут, увидишь. И он захочет, если девок любит. — Любит! — воспряла сестрица. — Но ты пойми — не жениться захочет, а подол задрать, ты разницу смекаешь? А чтоб жениться захотел — ты уж сама постарайся, идёт? — Идёт, идёт! — жарко зашептала. — Только смотри — не он один тебя захочет, для всех манкая станешь. Надо ли тебе оно? Как жить такой, не пожалеешь ли? Она уже не слушала — загорелась надеждой. — Завтра займусь. А только силу на это взять надо, жертва нужна, даром ничего не бывает, девушка… Жертва большая, дорогая нужна — уж и не знаю, решишься ли… — глянул грозно, аж потемнел лицом. Векша смотрела завороженно: глаза дурные… и закивала мелко. Сколько жить будет Мирко, не забудет той ночи. Ещё петухи не пели, рассвет только обещался — подбросило его с лавки оханье старика. Глаза протёр, увидел страшное. Сестрица стояла посреди горницы, жутко лыбясь. Рубаха белая, плоское лицо, руки — всё сплошь в кровище, в руках топор, и с него капает… — Ты что-о-о, дура-а-а?! — опять заохал, застонал колдун. — Так жертву же… — пролепетала Векша. — Ты же сам сказал — жертва нужна большая… Ты ж за дождь корову взял, а тут такое… Я ж люблю его, жизни мне нет… тятя и маманя, они ж спали, им и не больно было… Чтоб тебе колдовать-то сподручнее, ты ж сам сказал… Старик уже не слушал — лихорадочно собирал пожитки, бормотал: — Вот дура, да что ж такое, везде, везде одно и то же, да что ж вы за люди, да что ж вы за люди такие… Сестрица взвыла, ринулась было к нему. — Уйди от меня, в тлю обращу! — И рукой загородился. Осела Векша на пол, всё так же лыбясь. Глаза как пуговицы оловянные. С ума свихнулась, понял Мирко. И сам к колдуну бросился: — Возьми меня с собой, дяденька, всеми богами тебя прошу! Я всё, всё делать буду, служить буду, что хочешь сделаю! Не жить мне теперь тут, ты сам видишь! Старик зорко глянул в смышлёные глаза. — Что ж, нужен мне… слуга. Помощник. Ученик. Идём! И пустились в занимающийся рассвет, навек оставив бормочущую что-то Векшу на деревянном полу опустевшей избы. *** Летели годы, как голуби, дороги под усталыми ногами сменяли одна другую — да были все одинаковы. Мирко вырос сильным, ловким, сметливым. А колдовать научился точно так, как в первый день пути — никак. Прислуживал старику по-всякому, старался как мог, подглядывал да подслушивал — и ни-че-го. Обычно колдун был молчалив, но иногда и на него находила охота поговорить. Тогда Мирко подступал с вопросами: — Мастер, а ты вот заклинаний не творишь… или молча, про себя молишься? — Нет, просто молчу. — А как же боги узнают, что тебе надо от них? — Нет никаких богов. Это уж вообще ни в одни ворота! Скрывает, гад ползучий, кому молится, утаивает от Мирко. — А кто же всё это… — обвёл руками вокруг себя, — обустроил-то? — Да никто. Само обустроилось. Смеётся он! Но Мирко терпения не занимать. — А как ты колдуешь тогда, если просить не у кого? И жертвуешь кому? Мастер вздохнул, посмотрел на ученика внимательно. Пытливость в упрямых глазах — неужели сам был такой же? И снизошёл до объяснений: — Всё, что ты видишь и чего не видишь, вообще всё — и живое, и неживое — и воздух, и вода, и ты сам, и листок вот этот, и букашка, и сапоги на тебе… всё состоит из таких ма-а-аленьких… кирпичиков, что ли. — И я, и сапоги — из одних и тех же? А воздух — в нём же нет ничего? — Они такие махонькие, что в каждой песчинке их столько, сколько песчинок на белом свете. Аж голова закружилась, такое помыслить! — А почему из них разное? — А разное потому, что они по-разному располагаются, держатся, вишь, друг за друга по-разному. Вот так держатся — выходит дерево, а вот эдак — ты. А если держатся перестанут — то развалятся на одно и то же, понял? — Ну, вроде понял… хотя чудно. И что же, ты их видишь? — Когда пригляжусь, то вижу. — А, так вот ты как одно в другое-то превращаешь! Ты разбираешь те кирпичики, а потом из них другое кладёшь! — обрадовался Мирко. — Не так всё просто… Те кирпичики сила держит немыслимая, сильней всех сил она на свете. Чтоб одно построить, другое разрушить надо, и силу ту перенаправить… Вот то и есть колдовство. — А ты, мастер, откуда все это знаешь? Старик помрачнел. — Кто колдуном становится — в тот самый миг все и понимает, — буркнул недовольно и погнал от себя. Посох, посох волшебный! — аж задохнулся от догадки Мирко. Но когда на следующую ночь подкрался потихоньку к колдуну, спавшему у костра, да за посох потянул — эх и получил по спине тем посохом! Однако старик вроде бы даже не разозлился на незадачливого воришку. Только улёгся поудобнее и сказал спокойно потиравшему бока парню: — Дурак, не в посохе дело, обычная палка. Во мне колдовство, во мне самом. Не понять тебе, поверь просто. — Мастер, а когда я колдуном стану? — решился самое главное узнать. И тут же пожалел: а вдруг осерчает за нетерпение — и не посвятит? — То мне неведомо. Или станешь, или нет. Есть ли в тебе колдовство — увидим. И Мирко поверил. В старике колдовство было. Недаром же колдун за все минувшие годы нисколечко не изменился. Сам он из пацанёнка рослым дядькой стал, а старику хоть бы хны, ни одного седого волоса не прибавилось. Служить колдуну было не то чтобы плохо: свет повидал, ел сытно, уважение кругом, девки опять же в каждой деревне разные, не заскучаешь. Да и привык уже, за все годы-то. А только свербила душу зависть — неужто колдуном родиться надо, неужто старик ничему его не научит? Мирко хотел сам колдуном быть — чтоб люди на него со страхом смотрели и в пояс кланялись. И помогать им хотел — больных лечить, дождь вызывать… Да он бы с этим даром таких дел наделал! Царём бы стал, не меньше! Но дальше мечтаний дело никак не продвигалось. — А до нас в этой деревне, говорят, другой колдун был. — Колдун на этом свете только один. Настоящий. А эти все — так, вруны или фокусники. Есть и ученики мои… бывшие. Руками водят, брови хмурят, скотину решат, а толку нет. Мастер помрачнел, видно, не хотел про это говорить. Хитрит, недоговаривает что-то, понял Мирко. И опять летели годы, шуршали под ногами то песком, то галькой, то травой зелёной. Уже полжизни человеческой скитался Мирко с мастером — ни семьи не нажил, ни детей, ни покойной жизни. Уже раз сто мог бы и остепениться — да чем больше лет проходило, тем жальче ему было потраченного времени. Как же так — выходит, всё зря было? Не откроется ему заветная тайна?! Озлобился, помрачнел, но спрашивать не перестал. — Мастер, а до тебя колдуны были? — Были. — А первый колдун — он откуда взялся? — Первый упал с неба. Пригляделся Мирко — нет, не шутит. — На облаке, что ли, сидел? — Нет, летал меж звёзд. Корабль у него такой был, а потом сломался. Он и упал сюда. И не вытянешь больше ничего у скрытного старика. Между тем, они оба теперь старики. На здоровье Мирко не жалуется — мастер лечит его исправно, если что. Но прежней прыти и след простыл — кряхтя, на ноги поднимается, сгибаясь, пожитки несёт. А мастер — словно ни на день не постарел с их встречи, будь он проклят! То же худое жилистое тело, те же страшные глаза из-под кустистых бровей. И глаза эти всё чаще зыркают недовольно. То еда у Мирко подгорит, то уронит чего — возраст. То недослышит поручение, а то и забудет — что со старика возьмёшь. Нерасторопен стал ученик, не помощь, а обуза. И пришёл наконец день, когда, глядя в сторону, сказал ему мастер: — Стар ты уже стал со мной по белу свету ходить, Мирко. Село тут доброе, богатое. Денег я тебе на обзаведение дам, живи да радуйся, не поминай лихом. — Да что ты, мастер! — испугался, аж потом холодным изошёл. — Да как же я без тебя?! — Да так. И не спорь, я уже со здешним бондарем договорился — младшего сына мне в услужение продаёт. Толковый малец, шустрый. Заменит тебя, а ты отдохни от трудов. Мирко сгорбился, затрясся от некрасивых старческих слёз. Колдун махнул досадливо рукой, отвернулся, да и улегся на лавку спать. А Мирко до того тошно стало, до того горько… Вся жизнь пронеслась перед глазами — постылая, напрасная. Всё зря, обманул проклятый чародей! Сон не шёл. С лютой ненавистью смотрел ученик на худую спину на лавке. Поднялся, как мог тихо, взял топор из-за печки. Успел подумать: ну, или будет один настоящий колдун на свете, или не будет. Размахнулся широко и рубанул прямо по седой голове, чтоб наверняка. —Догада-а-ался, —прошелестели мертвеющие губы мастера. А где же кровь-то? Лютость сменилась удивлением. Раскололась голова, как орех — а крови и нет. И мозгов нет. Внутри головы кучка светящихся шариков — синие-синие, сияют, переливаются! Убийца завороженно загрёб их рукой, поднёс к лицу. А шарики будто ожили — задёргались, зашевелились, запрыгали — и как полезут в нос да в уши! И тут ему всё стало ясно — в один миг, как и обещал колдун.