Часть 1

Приходила весна, и Альберт приоткрыл один глаз. С веток тут и там капала вода, набивая проталинки на мокром снегу, засыпанном семенами. Небо было призрачным — как будто стёртое ластиком или закрытое туманом, оно висело низкой лампой, рассеянным угрюмым светом освещая сонный с зимы парк. Чёрная кованная ограда с плоскими петушками и рыбками уже почти открылась от сугробов, и в одном месте через неё уже прорастал жизнерадостный чистотел, нежный и оптимистичный. Альберт покосился на чашу — та уже наполовину растаяла, наполнилась ледяной грязной водой, смешанной с чёрной землёй и прошлогодней травой, вмёрзнувшей в лёд зелёной. Жёсткая трава, как маленькая осока. Альберт не знал, как она называется, но не любил её за двуличность: уж если приходит зима, живи или умирай, не будь обманкой. Слушать ему не хотелось — он недостаточно проснулся. И так знал, что услышит: редкий перестук капель, звуки машин вдалеке, редкое карканье ворон. Здесь всегда было тихо и стыло, а если и прибегала стайка детей лет двенадцати, они тоже замолкали и сидели на волнистых горках молча, как статуи, передавали друг другу недопитый лимонад и смотрели на чёрные деревья отсутствующими взрослыми взглядами. Когда Альберт проснулся второй раз, было солнечно. Чистотел припылился; его разбавила красноватая, строго очерченная крапива, а через коричневый неравномерный ковёр осенних листьев пролезли болотца изумрудного с яркими золотыми куполами чистяка, купальницы и лютиков. То тут, то там дрожала на лёгком ветру фиолетовая хохлатка, похожая на аккуратно вырезанное эскимо с цветами. Солнце в этот раз решило относиться ко всем, как к равным, и разлило тепло и по старому детскому парку — по небу быстро летели вытянутые облака, торопясь по своим сумасшедшим весенним делам, и из-за этого золотистый свет мигал и подрагивал, как будто проходя через огромную невидимую крону деревьев. На липах разворачивались листья, яркого цвета зелёного апатита, влажно-гладкие с одной стороны. Альберт по странной причине всегда чувствовал особую связь с липами и не любил сосны — в парке росло несколько сосен, и они были поразительно высокомерными деревьями, хотя сложно, должно быть, быть высокомерным, когда твоя кора напоминает псориазную кожу больного желтухой, а вместо листьев у тебя вот это игольчатое безобразие, торчащее, как придётся, на кривых продавленных ветвях, растущих без всякой системы. Альберт выглянул; звуков стало больше, но карканье ворон и проезжающие вдалеке машины остались. Где-то чирикали воробьи, заливалась на один и тот же мотив «Весен-ний день, весен-ний день» большая синица. Альберт вышел из липового ствола, потянулся на солнце и лёг на листву — верхний слой был сухим и прогретым под солнцем, а нижний соприкасался с влажной ледяной землёй, через которую уже начинала прорастать трава и семена американского клёна, постоянно старающегося оккупировать всё пространство вокруг. Солнце было таким счастливым весной, озорным, дерзким, разбивающим смерть, щекочущим растения под подбородком. Всем раздавало щелбаны тепла — на листья и стволы деревьев вылезли погреться яркие красно-чёрные солдатики, медленно и лениво шевеля усами. Альберт почувствовал скорее, чем услышал прохладу призрачных крыльев — и, не открывая глаз, протянул руку вверх; Шам привычно сел ему на пальцы и каркнул торжествующе: мы пережили зиму, я и мой друг снова вместе. Шам был очень красив, огромный полупрозрачный ворон, сине-чёрный, дымчатый, с глазами цвета молодых сцилл. Всю зиму ворон один смотрел за парком, начиная с конца ноября, когда Альберт врастал в липу, и его силуэт можно было рассмотреть в снегопад рядом с одним из редких фонарей — Шам обычно сидел на ели молча и чуть сверкал, как вырезанный фрагмент подсвеченного синим звёздного тумана. Весен-ний день. Весен-ний день. — Поработаем? — спросил Альберт и приоткрыл один глаз; гигантский ворон смотрел на него с нежностью и ответил мурлыканьем, в конце перешедшим в птичий пересвист-перескрип. Альберт встал, взмахнул рукой — и парк засиял.