ᅠ

      Мир перед глазами трещал по швам. Создавалось впечатление, что Финляндия смотрит через разбитое ударом об камень зеркало. Один глаз периодически не открывался вовсе, заставляя хозяина ориентироваться только с помощью одного, видевшего уже мало. Одна только зелёная трава, которая казалась то слишком яркой, то слишком тёмной, будто в сумерках. Всё тело ныло и болело. Голова тяжёлым грузом спадала на грудь, и уже шлем был давно отброшен в сторону из-за показавшейся неимоверной тяжести. Светлые его волосы, сейчас потные и покрытые грязью, спадали на лицо, мешаясь перед глазами. Сил на то, чтобы отбросить их, или хотя бы тряхнуть головой не было. Адское жжение в горле, от которого каждый вздох становился испытанием, для и так замученного организма. Финн знал, что ему нельзя останавливаться, пусть он потерял из вида Швецию, пусть датские солдаты остались уже намного позади – останавливаться нельзя. Иначе он просто рухнет на... Чёрт, он даже не знает где он. Ему просто нужно продолжать идти вперёд, в слепой надежде набрести на какую-нибудь деревеньку или хотя бы пещеру. Всё что угодно, лишь бы можно было лечь, не заботясь об опасности зверей или датчан. Хотя, если учитывать как они потрепали его, одно не отделимо от другого.       На нём только самые необходимые доспехи, которые он не может стянуть. Всё остальное было оставлено по пути, о чём Финляндия успел много раз пожалеть. Его направление могут выследить по этим вещам, что будет очень и очень плохо. Есть, конечно, шанс, что Швеция попробует найти его, но в голове у финна не укладывалось то, что ему он действительно нужен. «Впечатление обманчиво, да, он просто родился таким. Мы же с ним давно дружим, я знаю, что он не плохой. Просто взгляд такой, не может же господин Шве быть тираном» – думая так, финн старался обнадёживать себя, но иногда все его заверения спадали, словно занавес в театре. Швеция – захватчик его территорий, пусть он бы и хотел дружить, но натыкаясь на вечно суровый и грозный взгляд, всякое желание отпадало. Королевство Швеция не нуждается в нём, чего, как ни прискорбно, нельзя сказать о Финляндии. Он не жаждет независимости, ему бы вернуть того маленького мальчика, который учил его сражаться, но всякий раз оставив лишь царапину, отбрасывал меч в сторону. Маленький викинг, искренне друживший с маленьким финно-угром. Жаль, что сейчас всё изменилось, жаль, что Швеция оказался ему не братом, как они вдвоём всегда смели надеяться. Сейчас его сердце, казалось, покрылось корочкой льда. А может Финляндии так только кажется?       Почему-то, вспомнив о Швеции, перед взором появляется его жутко сосредоточенное лицо, когда он перевязывал финну руку, иногда подёргиваясь из-за собственной крови, заливавшей глаза. Внутри разливается что-то тёплое и одновременно терпкое, немного притупляющее боль. Ноги страны уже не могут сгибаться и разгибаться как обычно, поэтому он идёт маленькими шажками, вспоминая об отброшенном в сторону затупившемся мече. Сейчас бы он пригодился как подпорка. Ступив на камешек, Финляндия на секунду останавливается – кровь из раны на бедре, наскоро замотанной остатками плаща, начала просачиваться сквозь одежду и капать наземь. Это значит, что скоро он может потерять последние остатки сил и рухнуть от недостатка крови. Плохо, очень плохо. Такая безнадёжность зарождается в душе, когда слегка приподняв голову, его взору предстаёт тропинка, уходящая вверх по склону, вокруг которого одни лишь деревья. Повезло ещё, что это случилось летом, иначе Финляндия бы уже валялся в датской тюрьме, ожидая либо очередного мучительного наказания, либо чёртового Данию, который бы точно пришил его на месте. Пожалуй, это единственное в чём финну повезло, ведь преодолеть подножие горы, на которое он неведомым ему образом забрался, будет невозможно. Одной рукой он совершенно не может шевелить. Перелом – не сомневается. Финляндии хочется сдаться. Просто упасть и принять либо смерть, либо... А больше, собственно, ничего и не остаётся. В груди бьётся сердце. Оно бьётся слишком быстро, вот-вот разорвётся. Прислонить бы ладонь с рваной раной в бесполезной попытке унять его, но сил хватает лишь на ещё один шаг.       Гудящая голова, практически никак не воспринимающая реальность, завалилась на бок. Не удержав хрупкого равновесия, финн жёстко упал на здоровую руку, но на больную ногу. Если бы у него остались силы кричать, от бы сделал это. Едва слышный стон слетел с его губ, и он, так и не узнав своего голоса, остался лежать на траве.       Солнце уже клонилось к закату, неужели он умрёт в своё любимое время суток? Какое же красивое небо становится в эти часы, окрашиваясь сначала в тёплые, а затем и в холодные оттенки. Финляндия корил себя за то, что так мало времени уделял простому любованию небом. И именно сейчас, лёжа на тёплой траве, потихоньку удобряющейся его же кровью, он осознал, как красивы эти просторы. И почему он раньше не замечал? Глупый финн. Всё сражения, борьба за письменность¹, да разгадывание тайн личности своего соседа. А вверх голову поднять так и не судьба. Зато последние моменты его жизни будут пропитаны умиротворяющей тишиной. Всего пара облаков увидят его распластавшимся и израненным. Рот наполнился кровью, которая потекла по подбородку, начав заливать одежду. И впрямь, лучше умереть тихо, без лишних глаз. Жаль только, не на своей земле, но Финляндия надеется, что тот, кто его найдёт будет не настолько жесток и всё же закопает его в землю. Тогда Швеция почувствует его смерть, хоть это и так эгоистично. Финн начинает читать молитву. На шведском, потому что не знает как она звучит на его родном языке. Губы едва шевелятся, но мысленно он в сотый раз произносит давно заученные слова, которые никогда и не помогали. Сколько раз он прячась в холодном углу датского замка, слушая лязг мечей, молился за Швецию. Как он хотел его победы, ведь он единственный может помочь ему сбежать, но его встречал лишь очередной проигрыш. Финляндия менял ему повязки, пока тот спал. Странное поведение, но они друг друга стоят. Швеция – дурак. И как же радостно становилось на душе, стоило только подумать об этом. Швеция – дурак, и Финляндия – дурак. Захотелось расхохотаться и огласить эту пустую долину своим последним звуком.       Его грудная клетка сотряслась в беззвучном смехе, но тут же изо рта вырвался новый поток крови. Чёрные пятна затанцевали перед глазами, а собственную ногу он уже не ощущал. Предсмертная агония, вероятно уже началась, поэтому с ним происходит такое. Ещё немного и начнётся бред, хорошо что его услышат только стоявшие неподалёку сосны и скроют его позорную смерть в своей кроне на вечность. Кашляя, ощущая колющую боль в груди, он задыхается. Солёная кровь кажется пресной, точно вода из колодца. Только она чистая и прохладная, а не красная, со сгустками. Хрипы, будто больного чумой, зарождаются и мгновенно угасают. Отвратительно чувствовать как кровь выливается из тебя и мерзко это чувство беспомощности. Но сознание постепенно угасает, и самые яркие воспоминания начинают проноситься перед глазами. Финляндия ненавидит сражения, хоть и силён. Он ненавидит убивать и видеть как убивают, хорошо что и собственную смерть невозможно увидеть. Невыносимое чувство тошноты стоит в горле, не продохнуть сквозь поток крови. Кашель непрекращается, но становится всё тише, не остаётся сил даже чтобы сплёвывать. Куда же его ранили, что сейчас он лежит здесь. Ему не страшны рваные раны на руке и ноге, перелом и куча ссадин и синяков – дело привычное, но почему тогда сейчас его так выворачивает и почему он отчётливо понимает, что умрёт? Кто знает, лишь бы Эстония не слишком расстроился. Старый друг лишь на миг мелькает перед глазами, а потом чернота. Какой-то гул в ушах, анемия и пустота. Ничего больше нет, ничто больше не побеспокоит Финляндию. ...       Невыносимое давление в черепной коробке грозилось к чертям разорвать голову, и будь он проклят, если бы не хотел этого сейчас. Половина конечностей практически не чувствовалась, а при попытке пошевелить пальцем, он понял, что не может этого сделать. В грудной клетке что-то нещадно драло и саднило, будто когтями сорвали кожу. Проснуться пришлось на чём-то жёстком и едва-едва тёплым, наверное, от своего же тела. Финляндия не понимал где он и что происходит. Вроде как уже должен был быть в Манале² и пировать вместе со всеми ушедшими воинами, но всё тело по-прежнему болело, а в голове не было ничего кроме звенящей пустоты. Сквозь веки просвечивал неяркий свет, и поэтому финн попытался открыть глаза. Удалось это не сразу, и несколько раз глаза просто закрывались сами по себе, а когда всё-таки получилось, то началась головная боль. Резь била и ослепляла, а зрение было расплывчатым, нечётким. Из-за этого пришлось смотреть через приоткрытые веки, и страна смог разобрать только пылающий костёр не вдалеке от себя. Потом ещё он увидел своды камня и догадался, что находится в пещере. Он попытался пошевелиться и смог лишь слегка дёрнуть плечами, но это, похоже, заметили.       – Мама, мама, он проснулся, – тоненький голосок резанул по ушам финна, заставив перетерпеть новую порцию боли.       – Тише, – другой голос, на этот раз спокойный, не принёсший особого дискомфорта. – Вскипяти воды пока и сходи проверь Тино.       Финский, его Финляндия узнает из тысячи, даже при смерти, сколько бы в него не вдалбливали шведский. Но здесь? Он мычит и приоткрывает один глаз, когда вдруг, наконец, ощущает на себе повязки, стягивающие ногу с ладонью, фиксирующие руку с помощью палки. Вроде как всё забинтовано, но в груди не унимается страшная боль, пульсирующая, будто его сердце пронзило и он задыхается, но никак не может уже умереть. К нему тут же подходит кто-то и на слабую попытку пошевелиться, голос отвечает: «Лежи, не то станет хуже».       Послушно парень успокаивается, сам не зная почему доверяющий этому голосу, а может просто потому что слышит родную речь. Всё-таки перековерканный финский в шведском исполнении просто ужасен, а этот льётся рекой в его уши. Внезапно, он понимает, что ему слишком жарко и дышать тяжелее, но человек, словно читая мысли, тут же кладёт холодную тряпку на лоб, облегчая мучения. В благодарность, финн пытается улыбнуться кончиками губ, не уверенный получится ли. Постепенно мир снова исчезает в шумном потоке, заставляя уйти в беспокойный сон, который отдыхом назвать просто невозможно.       В следующий раз его будит уже чужая рука, вновь чем-то холодным промакивающая его лицо. На этот раз сила есть, совсем немного, но на разговор хватит. Открыв глаза, вновь получив ослепляющую дозу света, он смотрит вперёд на расплывчатую фигуру, склонившуюся над ним. Поморгав, понимает, что это женщина, которая сочувственно улыбается ему.       – Как ты? Говорить можешь? Нет-нет, лежи, силы ещё пригодятся, – говорит она, присекая вялую попытку Финляндии встать. Он был уверен, что сделать у него это не получится, поэтому подчинился.       – Вы кто? – язык во рту прилип к нёбу и едва подчинялся хозяину. – Что я тут..       Закончить предложение не получилось, потому что весь лимит сил исчерпался и финн осознал, что говорить больше не может.       – Ну-ну, отдыхай. Как только окрепнешь маленько, тогда и поговорим. Сейчас лучше вот, выпей, – женщина закопошилась, достала плошку с какой-то жидкостью и буквально влила ему в рот. Страна ощутил, как что-то горячее, горькое и пряное стекает по горлу, после чего расползаясь по всему организму. Задней мыслью он подумал, что это какой-то целебный отвар, после чего снова впал в незабытие.       Голова раскалывалась, но уже меньше. Если раньше это была жуткая боль, выбивающая собой всё остальное, то теперь это был как сопровождающий и раздражающий фон. Было неприятно, но вполне терпимо, тем более остальные раны никуда не делись, это Финляндия просто смог говорить больше трёх слов, примерно через два дня после последнего пробуждения. Тошнота не уходила, и поэтому все попытки накормить его были встречены отказом, держался он только на воде и отварах. Из-за состояния страны, он и так был худоват, а теперь чувствовал как живот впал и проступили скулы. Раньше всегда плотный и миловидный финн теперь походил на бледную копию себя, словно сглаженный кем-то. Поговорить не удавалось и поэтому в какие-то просветы между лихорадкой размышлял о том, кто же мог его подобрать и заботиться. И только сегодня, ощутив наконец хоть какой-то прилив сил, он решил выведать всё хотя бы в общих чертах, чтобы знать, о том, не сдадут ли его датским солдатам. В очередной раз, когда женщина подошла проверить его, он выдавил из себя:       – Пожалуйста, скажите кто вы и зачем меня подобрали?       – Лучше себя чувствуешь? – вопросом на вопрос ответила она. Финн кивнул.       – Как же было не подобрать, коли ты помирал. Радуйся, что нашли, а то так и с жизнью расстаться не долго, – всплеснула руками женщина.       – Кто нашёл? – сквозь приоткрытые веки он пытался сфокусировать зрение и разглядеть по-лучше черты лица.       – Сын мой, пока хворост собирал на склоне, – её тон был спокойно-причитающим, отчего Финляндия чувствовал будто качается на волнах. – Тебя как хоть звать-то?       – Суоми, – как-то не задумавшись ляпнул он, практически не соображая о правильности своих действий.       – Имя бы сказал, а не название страны. Знаем, что Суоми, – по-доброму усмехнулась женщина, видимо приняв это как бред больного.       – Суоми, – медленно повторил финн, – Я Финляндия.       Последние слова уже на шведском, и его снова накрывает волна тошнотворной усталости, вырубающая мгновенно, он успел заметить только вытянувшееся лицо женщины.       За время проведённое в небытие, ничто не останавливалось. Люди продолжали обрабатывать землю, ловить рыбу, рождаться и умирать на его территориях. Вены и артерии, названные дорогами и тропинками всё ещё тянулись, обеспечивая жизненной энергией, оттого и финн спустя день наконец ощутил в себе проблески сознания, которое кричало и долбило по всем возможным нервам, что ему нужно поесть. Для них еда – не самое главное, но в таком состоянии, как его, вещь просто необходимая, поэтому вновь продирая глаза сквозь приглушённый свет пещеры, Финляндия наконец принял небольшую лоханку похлёбки от неизвестных ему людей. В голове уже практически не болело, но странный гул и вечный, едва слышный стук по затылку оставался, а раненый глаз кажется начал гноиться, потому что открыть его не получилось и заботливая женщина промывала его тоже каким-то отваром с неприятным запахом. Вторым глазом он сумел рассмотреть её черты по-лучше и перед ним вырисовывалась обычная, судя по всему, финка, со сплетениями морщинок на вымученном лице и тёмно-зелёными очами. Хотя, может они просто такими казались. Финляндия всё же сумел различить сквозь пелену болезни и постоянно ноющих конечностей её настороженность, и только потом вспомнил что же он сморозил во время своего прошлого пробуждения. Мысленно прикусив себе язык (реальных ран было уже вполне достаточно), он постарался приподняться и его снова встретили мягко упирающиеся в плечи руки.       – Лежи-лежи, тебе с такими ранами отдыхать надо, – она ласково уложила обратно на каменный пол и начала менять повязку на руке, сосредоточенно хмуря лоб.       – Спасибо вам, – произнёс финн, чувствуя некоторую пульсацию в бедре, которое, вероятнее всего, было самой большой проблемой.       – Да за что спасибо-то? Наш народ издалека видно, а тем более в местных краях. Как ты только дошёл таким, как пролежал столько? – на мгновение переведя взгляд на бледное и исхудалое его лицо, спросила она.       – Кажется, я уже проболтался о том, что не совсем обычный человек, – Финляндия постарался выдавить из себя подобие усмешки, но, ощутив давление в грудной клетке, скривил губы.       – Суоми, значит. Не знала, что и такое на свете бывает, – разобрать поверила она ему или нет было сложно, но финн всё равно был бесконечно благодарен за спасённую жизнь. Он был уверен в том, что если бы не эти добрые люди, то он уже давно бы стал пищей волков или был по частям растащен хищными птицами, а отвары придали ему гораздо больше сил, чем можно было ожидать. Прикрыв глаза с подрагивающими веками, финн постарался настроиться на собственное выздоровление, прекрасно зная о возможностях своего тела в быстрому восстановлению. Однако, что ни говори, но в защищённых палатах это было бы проще сделать, чем в непонятной маленькой пещерке. Сосредотачивась, страна услышал изумлённый выдох женщины и то, как что-то выпало из её сухих рук.       – Господь Христос, – она, непрерывно глядя на левую руку раненого, пальцами принялась собирать окровавленные бинты, которые сняла. – Неужто и впрямь...       Совершенно не понимая что случилось, Финляндия приоткрыл глаза и легонько постарался подвигать кистью. Это удалось проще, чем он думал, и тогда его костлявая рука приподнялась над полом, слегка подрагивая, явила абсолютно новую кожу с едва тёмной отметиной маленького шрама. Женщина прикрыла лицо рукой, всё ещё пялясь на чудом восстановившуюся руку.       – Как же это?... – в её голосе звучало удивление, перемешанное со страхом, и финн видел, как она уже собралась отходить от него.       – Не бойтесь, я такой же как и вы. Просто это мой дар, – он решил соврать. Потому что любому будет слишком тяжело понять что же он такое. – Моя мать в младенчестве купала меня в трёх озёрах и здоровье моё теперь превышает любое другое.       Женщина с недоверием оглядела исхудавшую фигуру и, кажется, искренне-блестящий взгляд лиловых глаз заставил её поверить, к тому же это был первый раненый на её памяти, который обагрил всю траву кровью, но смог прийти в себя всего за неделю.       – Почему же тогда Суоми? – пожевав губами и вздохнув, она вновь села перед ним и стала разматывать бинт уже на ноге, который практически весь пропитался липкой и вязкой кровью.       – В честь отца-государства, что также как и я в любой беде выстоит, – Финляндия слабо улыбнулся, поймав себя на мысли, что даже не обманывает и просто слегка переиначивает свою суть. В этом же нет ничего плохого? Конечно нет, тем более он обязательно отблагодарит этих добрых людей как следует, как только сможет вернуться домой. Финка хмыкнула, сочтя все прошлые его слова просто лихорадочным бредом, и, слегка развернув ногу к себе, предупредила:       – Сейчас будет больно, – страна, у которого в голове до сих пор навязчивый шум не давал спокойного проходу не успел до конца разобрать слов, как все нервы его бедра буквально зашипели. Ръяная боль пробежалась по всей ноге, которая тут же согнулась из-за обострённых нервов. Финляндия негромко крикнул из остатков сил и откинулся макушкой на твёрдый пол, сцепив зубы. Видимо, чтобы не произошло заражения, женщина вылила ему на рану горячую воду с разведёной солью, которая чертовски больно обожгла всю ногу, заставив финна с остервенением сжимать губы, чтобы не застонать. Нога неконтролируемо дёргалась, а кожа вокруг, тоже покрытая мелкими царапинами, свербела ещё больше, разъедая и так настрадавшегося паренька.       – Тише, тише, – приговаривая, она начала обматывать бедро новым слоем бинтов, покрывая режущую боль будто тёплым, успокаивающим покрывалом. И опять он провалился в небытие, как только нога перестала слишком сильно ныть, где-то на заднем плане своего сознания услышав детский тонкий голосок.       Следующие три дня повторялись: он открывал глаза, один из которых перестал гноиться, но всё ещё требовал ношения повязки, под аккомпанемент гудящей головы, тошноты и саднящих ран, его заставляли выпить очередную настойку и выхлебать похлёбки, вкус которой он никак не мог распробовать, обрабатывали раны и через некоторое время его организм отключался. Происходило это, скорее всего, из-за регенирации, на которую должно было уйти много сил. Наверно поэтому он целую неделю провалялся без сил и пальцем пошевелить, но при этом полностью восстановиться смогла только одна рука, а сейчас же следовало залечить бедро, чтобы как можно скорее добраться до шведских солдат. (Интересно, Швеция хотя бы ищет его?) Однако лучше чтобы и вторая рука срослась как надо, иначе придётся ломать её заново, терпя очередную боль и несколько недель заживления. Пренеприятнейшее действо, которое приходилось делать именно им, ведь жизнь длинна и быть воплощением-калекой ни один правитель тебе не позволит. Иногда подобным методом исправлялась и внешность, а кто-то нарочно отрезал небольшие части тела, когда одна страна становилась вассалом. Но все эти кошмары сейчас не важны, потому как по прошествии этих трёх дней в нём наконец появились силы сесть, а затем и встать, давая расслабленному организму хоть какую-то нагрузку. Как только он оказался в вертикальном положении, то сразу увидел как мала была пещера – он вполне мог преодолеть её за два шага. Сбоку ютились три подстилки из лёгкой и затёртой ткани, на одной из таких спал и он сам, посреди было выложено кругом место для костра, рядом же с ним валялись котелок, несколько выдолбленных из дерева, грубых тарелок и ложек. Его одежда, или то что от неё осталось, лежало рядом, среди них целыми остались только сапоги. Освещение было плохим, поэтому собственная кожа показалась ему серой, словно у мертвеца. Когда, опираясь здоровой рукой о шершавую стенку, он смог подняться на ноги, то тут же грохнулся обратно, вызвав в своём копчике волну негодования. Прошипев что-то от злости, Финляндия потёр спину и вновь начал напрягать мышцы, чтобы подняться на босые, грязные, костистые ноги. Потихоньку привыкая, он оттолкнулся от стены, оставляя только кончики пальцев, и попробовал удержаться в прямом положении, постепенно добавляя нагрузки на поврежденую ногу. Когда финн не почувствовал ничего кроме лёгкого тянущего чувства в мышцах, то смело сделал шаг и ощутил такое казалось бы забытое чувство ходьбы. В его душе затрепетала радость от выздоровления, несмотря на сотни таких ран до этого, Финляндия знал как необходимо радоваться мелочам, поэтому улыбка расплылась на его лице. Впервые за последнее время он ощутил радость, которую добыть в их суровом мире было практически невозможно.       Увлёкшись аккуратным переступанием с ноги на ногу тот и не заметил, как чьи-то зелёные глазки следят за ним и с интересом разглядывают. Лишь заметив какое-то шевеление у входа в пещеру, страна перевёл взгляд туда и увидел как маленькая девочка с русыми косичками отпрянула и уставилась на него, бегая по силуэту шустрыми глазками. Маленькое дитя лет шести отроду, растерянное и волнующееся, стояло и колебалась между действиями под изумлённым взглядом финна, который только сейчас вспомнил чей-то высокий голосок, который он слышал в самом начале. Догадка озарила его лицо, и он добродушно улыбнулся, помахав рукой. Уж что-что, а вселяющие доверие улыбки получались у него лучше всего, поэтому и девочка расправила брови и сделала неловокий шаг к нему навстречу. Но в тот же самый момент раздался весёлый крик и через несколько мгновений в пещеру влетел ещё один ребёнок, ворвавшись ураганом и поставив на пол два небольших ведра воды. Он был бос, с лица стекали струйки пота, а на лице светилась уставшая улыбка; вслед за ним зашла мать и заметила стоящего финна.       – Уже стоишь? Действительно дар, потому как не видела я ещё чтобы с такими ранами ходили не хромая, – тоже ставя большое ведро на камень, сказала она.       – Да, ещё пару дней и я смогу оставить вас в покое, – поглядев на свою ногу, ответил Финляндия, чувствуя на себе два цепких взгляда.       – Это я тебя нашёл, – гордо выпятив грудь вперёд, объявил мальчуган лет тринадцати на вид. — Теперь ты должен посвятить меня в солдаты!       – Успокойся, – резко осадила мать, было видно что ей неприятно говорить про солдат. – Уверен, что сможешь дойти до безопасного места так скоро?       – Да, всё будет хорошо, – решив, что пока хватит прогулок, финн присел обратно на своё место, наконец встретившись глазами с воодушевлённым мальчиком и тихой девочкой. – Значит, это ты меня нашёл? Спасибо тебе огромное, теперь я смогу вернуться к своей семье.       Страна дотянулся и легко потрепал мальчишку по спутанным волосам, заставляя того прямо-таки лучиться от радости.       – Пожалуйста, я не только тебя спасал, но и лягушку как-то раз в озеро отнёс, когда она потерялась, – он хвастливо заарделся счастливой улыбкой, когда его мать шлёпнула его по макушке, проворчав что-то. Финн прыснул и похвалил такого храброго воина, всё ещё улыбаясь.       – Вот! Вот поэтому ты должен посвятить меня в солдаты и тогда я тоже пойду на войну, как отец! – он ударил себя в тощую грудь и сверкающими глазами посмотрел на страну, который немного хмурил брови.       – Не слушайте его, всю голову себе этим заморочил и житья не даёт, – всплеснула руками женщина, сочувственно глядя на сына. Финляндия прекрасно понял по одному этому взгляду, что ей вовсе не хотелось отпускать своего ребёнка на войну. Никто не хочет терять единственного сына в порой бесмысленных кровопролитных битвах, а потом проливать горькие слёзы, даже не зная где закопано твоё дитя, на своей ли земле. Такая рана не закрывается и сочится гремучей болью всю жизнь – этого он уже навидался, наслышался за столетия жизни. Сражения слишком ужасны и не приносят ничего кроме страданий, отчего же они продолжаются? Финляндия не знает, но чувствует кошмарный стыд за то, что он имеет прямое отношение ко многим войнам, хоть он всего и вассал. Однако, сердце его сжимается и что-то внутри скребёт, оголяя подкожные нервы.       – Неправда, – с искренним непониманием возражает ребенок. Ему всё это кажется игрушкой, чем-то весёлым и интересным, тем, чем занимался его отец, но финн понимает какую боль вызывает во взрослом сердце это рвение на встречу собственной смерти и горько следит фиалковыми глазами за бледным лицом. – Я же хочу защитить вас, а это единственный способ!       – Не думаю, – женщина уже было открыла рот, но Финляндия перебил её мягким тоном и доброй улыбкой, – Война не поможет, а только усугубит всё. Хочешь защитить свою семью – никогда не покидай её, всегда помогай матери, не давай в обиду никому. Это сделает тебя настоящим героем.       – Героем? Как в сказках? – глаза мальчишки засверкали непередоваемым блеском, в то время как женщина одарила финна благодарным взором и со спокойной душой села перед котелком. – Обо мне будут знать все-все? Правда?       Он подбежал и уселся на коленки перед страной, уперев руки в колени. Растянувшаяся улыбка до ушей и покрасневшие от возбуждения уши буквально пылали жаром нетерпения, на что Финляндия рассмеялся и заговорил с ребёнком о том, что он будет самым лучшим героем из всех сказок. Такая чистая искренность тронула что-то в его душе, пробуждая едва различимые собственные первые воспоминания, наполненные лишь мраком ночей и елей, завывающим ветром. Этот ребёнок, живой, лучащийся надеждой, врезался куда-то в сердце, и финн практически с детской радостью выслушивал любой бред и любую выдумку, честно делая вид, что верит каждому слову. Внутри него всё трепетало от общения с неопороченным грехами и не осквернённым чужой кровью существом, будто он совсем забыл свою прежнюю жизнь, утонув с головой в его маленький мирок, крутящийся вокруг этой пещеры, семьи и каждодневных мечт о всякой ерунде. Поэтому когда это светлое чудо позвало его прогуляться и посмотреть как умело замаскирована их пещера от датских солдат, то он просто не смог ответить нет и, кряхтя, поднялся на ноги вновь. Они вышли, и глаза, привыкшие к полумраку, ослепило солнце, которого он не видел две недели. Солнечный диск светил так непривычно ярко, словно пламя свечи резко поднесли прямо к зрачку. Сощурившись от боли, Финляндии понадобилось время, чтобы различать хоть что-то и всё это время вокруг него нетерпеливо бегал мальчуган. Наконец его глаза попривыкли и он увидел действительно очень хорошо замаскированную пещеру, зияющую в нескольких метрах над землёй, вход в которую был прикрыт кронами деревьев так, что казалось будто там простой обрыв серпантина. Подьём начинался не сразу, а следовало пару метров проползти по стене, что сводило шансы случайно обнаружить это убежище к нулю. Невольно подумалось, что даже дойди он сам до сюда, то не смог бы найти помощи.       – А где ты нашёл меня? – переведя аметистовый взгляд на мальчика, спросил Финляндия.       – Там, недалеко, – он неопределённо махнул жилистой рукой в сторону леса и принялся снова залезать на потрескавшуюся дорожку серпантина, помогая следом и финну.       Когда они дошли до самого входа, неожиданно мальчик уселся на край, свесив босые ноги и дружелюбно похлопав рядом с собой.       – А как тебя зовут? – сморщившись от ноющей боли, расползшейся по всему телу, спросил Финляндия, садясь и опираясь на более-менее здоровую руку. Почему ему только сейчас пришло в голову, что даже имена своих спасителей он не знает.       – Тино, – задорно выкрикнул мальчик, поболтав ногами, – Тино Вайнямёйнен.       – Ну уж, не дорос ещё до фамилии, – по доброму осадила выглянувшая мать, погладив по голове, сидящую рядом дочку, которая, до сих пор не вымолвив не слова, с интересом разглядывала самого финна. Её зелёные глаза будто искали что-то в его фигуре, старались найти изъян или наоборот разглядеть то, чего не видно, но явственно ощущается.       – Что ж, спасибо, Тино, – Финляндия улыбнулся, заметив как мальчик слегка заарделся, и обернулся на других членов семьи. – А вас как?       – Я Акка, – вернувшись к воде и котелку ответила женщина, а потом хитро сверкнула глазами. – Ну же, представься.       Дочка, который были предназначены эти слова, сжала ладошки и испуганно перевела взгляд с матери на финна. После она, переступая ногами, мнясь и шаря глазами по привычному камню, наконец робко и тихо вымолвила: «Миеликки». Она тут же попятилась в другой конец пещеры и настороженно возрилась на финна, который лишь добродушно улыбнулся. Всё-таки его вид умел внушать спокойствие и даже обмотанные бинтами рука и нога, испачканная и порванная кое-где одежда и исхудалое лицо не портили этой солнечной улыбки. Поэтому девочка слегка расслабилась, пододвинулась к матери, схватила её за край одежды и стала наблюдать на ловкими руками.       – А вы? – Тино наклонил голову вбок. Очевидно, мать не рассказала им ни о чём.       – Ах-ха, можешь звать меня Суоми. Знаю, что странно, но это долгая история, – осклабился финн, и начал потихоньку разрабатывать излечившуюся руку.       – Да, странно, – мальчик поднял глаза к небу, на этот раз практически закрытому облаками, и вытянул губы трубочкой. – А что такого с тобой случилось?       – Ну, это всё датские солдаты. Мы со Шве-е-е... дскими воинами ввязались в драку, и как видишь, проиграли, – чуть не проговорившись, Финляндия нервно засмеялся и почесал затылок, в котором всё ещё гудело. Не доведёт его до добра дурацкая привычка давать всем более простые клички на свой манер.       – Шведские воины? Почему же они тебя бросили? – удивлённый такой заминкой спросил Тино. При слове "бросили" финн почувствовал лёгкий приступ ворчания.       «Этот бросит, ага, держи карман шире. Если уж вцепился, то будет держать до последнего. Есть всё-таки у них с Та³ что-то общее».       – Нам пришлось разделиться, чтобы запутать следы. Тактика такая, – объяснил он. – Да и поймать так сложнее.       – Ого, – по глазам можно было увидеть, что Тино явно нравится разговаривать на военные темы. – А какие есть ещё тактики? Расскажи!       – Есть оборона «стена щитов», когда все солдаты встают, прикрывшись щитами и стеной идут на противника, – показывая одной рукой, как это выглядит, ему припомнилась эта викинговская схема.       Восторженный Тино засверкал глазками и стал вновь и вновь допытываться до Суоми что да и как. Его восхищённые крики и возбуждённый вид говорил о том, что тема войны поглощает его целиком и полностью, что не совсем радовало Финляндию. Не хотелось, чтобы этот мальчуган был убит на поле брани из-за какой-то ерунды, как бывыло слишком часто. Страна с притуплённым взглядом погладил его по голове и ровным, но серьёзным тоном проговорил:       – Обещай, что защитишь свою семью и не покинешь их.       Завороженный таким изменением с открытого лица на непривычно сосредоточенное, мальчик словно под гипнозом кивнул. Он вдруг будто очутился в облаке спёртого дыма, который не давал ему дышать, пока морщинки на грозном лице Финляндии не разгладились и он лёгким тоном произнёс: «Вот и славно, хочешь узнать что-нибудь ещё?»       Тино хотелось узнать кое-что. Безумно хотелось понять, как можно совершить подобное, одним только видом буквально управлять телом за него так, что он вопреки давней мечте пообещал практически незнакомому юноше оберегать мать и сестру. Благородно, но каким образом вышло так, что его собственная воля притупилась и, словно тряпичная кукла, он склонил свою голову. Неведомая сила лишь только больше разожгла в нём интерес к новому знакомому, потому он вцепился в его оборванный рукав и не отходил весь вечер, интересуясь обо всём на свете. Странный незнакомец приковал внимание и его сестры, однако та ни слова больше не проронила всё прижимаясь то к матери, то к углам. Уже привыкший к её цепкому взгляду Финляндия спокойно поменял повязки и, когда наступил вечер, стал рассказывать всё, что только мог вспомнить. Истории, мифы, легенды, сумел даже подать бывших господ как суровых армейских капитанов, извратив их настолько сильно, что невозможно было бы признать в них ни Данию, ни Норвегию. Швеция же отчего-то выступил в роли его боевого товарища, которой в общем-то хороший, только ужасно пугающий своей закалённой хлёсткими ветрами внешностью. Можно быть уверенным, что Тино на ум пришёл страшный дядька с кучей шрамов, исполосовавших лицо. Но несмотря ни на что, финн старался звонко шутить и подбадривать бедную семью, которая хотя бы на один день должна была позабыть о тяготах такой жизни. К тому же он всё ещё чувствовал себя обязанным этим добрым людям, которые подобрали его и выхаживали, несмотря на собственный скудный достаток.       Проснувшись утром на рассвете (всё-таки тело его начало приходить в норму и старые военные привычки вернулись) Финляндия надел более-менее сохранившуюся одежду и с улыбкой объявил о том, что уходит.       – Спасибо вам большое. Если бы не ваша доброта, я бы точно умер. Как только я доберусь до дома, то обязательно вышлю вам одежду и деньги, – стоя у выхода из пещеры, он кивнул женщине, которая с ярко видным беспокойством смотрела на него, наверное не верила, что после таких ран он в состоянии на долгое путешествие.       – Но как же.. Ты поди и не дойдёшь с такой ногой, – она всплеснула руками, а из-за её засаленного подола высунулась лохматая голова.       – Прошу не беспокойтесь, со мной всё будет хорошо, – он помотал головой и метнул свой взгляд на заспанного мальчика, который протирал глаза худыми пальцами. – Тино, ты самый настоящий герой, спасибо. Попрощайтесь за меня с Миеликки.       И махнув рукой, Финляндия обернулся и, слегка прихрамывая, направился вниз по серпантину. А когда он уже фактически оказался на зелёной траве, то услышал подхваченный ветром звонкий голос, отдавшийся и почти потерявшийся в шелесте листьев. Последнее мальчишеское «Прощай» последний раз прозвучало в ушах финна и он, усмехнувшись, зашагал к лесу. В мыслях его кроме дел насущных, как, например, теперь найти шведские войска или самого Швецию, вертелось чужое личико с детской наивной улыбкой и мечтательными глазами. Кто знает, может он и сам был когда-то таким. ...       – Так, кажется это было где-то здесь, – в который раз обшаривая местность глазами, задумчиво произнёс Финляндия.       – Уверен? – впервые за весь путь подал голос швед. Нарушить единое бормотание финна его заставило уже шестое или седьмое повторение одной и той же фразы. Он шёл чуть позади, с некоторым беспокойством оглядываясь вокруг и постоянно проверяя прикреплённый к поясу меч – как-никак граничащая с датчанами земля, всегда нужно быть начеку. А ещё его очень пугало то, что вдвоём они наверняка дойдут до места, где его вассал истекал кровью, и она точно должна была остаться там, окрасив склон красным пятном. От одной мысли об этом он напряжённо сглатывал и мигом переводил взгляд на здорового и сосредоточенного друга, который теперь уже даже не хромал.       – Ну, сложно что-то сказать, я тогда практически ничего не различал. Одна муть была перед глазами, будто сквозь воду смотрел, знаешь, – неловко посмеялся финн, почесав затылок.       Швеция напрягся и уставился под ноги, рассматривая подбитые сапоги. Тот день, когда им пришлось разделиться он почти не помнит, из-за довольно сильного удара по голове, но единый приказ, отданный им, звучал отчётливо. Как же его снедала вина за произошедшее. Все дни отсутствия финна его терзало ужасное беспокойство, нервы его калились до предела, а небольшой дом стал казаться таким пустым и непривычным, что желание делать что-либо без болтовни Финляндии отпадало. Раны на плече и животе перестали заботить, могли и вовсе перестать излечиваться, если бы не вразумительная пощёчина от короля.       «Он сказал, что Финляндия ненавидит, когда его считают слабым».       Так-то оно может и так, но Швеция никогда, с самого детства, не мог отделаться от навязчивой идеи заботиться об этом пареньке, которая потом переросла в дружеское, нежное чувство. Он заслуживал добра, которое швед отчаянно пытался ему дать, постоянно недоумевая от странной реакции. Будто... страх? Но с чего бы, ведь они уже несколько столетий вместе. Хотя, тут можно и догадаться – за время датского господства Швеция боялся навлечь на друга беду в виде помешавшегося на почве огромной власти Дании, поэтому ограничивал себя по полной. Лишь теперь, когда бешеный огонёк в глазах датчанина угас, хотелось бы искренне верить, что насовсем, а они сбежали, то можно не бояться и потихоньку изливать собственные чувства. Правда, сейчас не самый подходящий момент, ведь Финляндия так сильно хотел сходить и вновь навестить ту добрую семью, что практически не обращал внимание на шведа, постоянно верча головой и отыскивая какие-нибудь подсказки среди деревьев. Однако, простая прогулка вдвоём тоже была неплохим вариантом, а от мысли, что финн может поделиться с ним своими чувствами, заставляла его испытывать наплыв радости. Значит, всё-таки доверяет.       – О, нашёл. Шве, идём скорей, – на пару секунд он развернулся, чтобы крикнуть, а потом резвым шагом направился куда-то сквозь деревья. Тропинки толком не было, поэтому приходилось идти по высокой траве, где часто встречались кусты и большие палки, но Финляндия не обращал на них внимание. Его глаза целеустремлённо смотрели вперёд, а в груди поднимался какой-то сгусток воздуха, который не давал нормально дышать. Чувство радостного предвкушения заполнило внутренности, а он даже не заметил как уголки губ расползлись в лёгкой улыбке. Именно в такие моменты он забывал, что страна, что впереди его ждёт много трудностей, а позади осталось слишком много смертей. Он ощущал себя человеком, достойным этих эмоций, а потому не стесняясь демонстрировал их. Никому из них нельзя терять эту черту, нельзя убивать в себе человеческое Я, потому что иначе воплощение станет подобно марионетке. Останется без чувств, перестанет ощущать связь с народом и вскоре, либо пропадёт, либо совершится перерождение. Важно находить ту расплывчатую грань между желанием короля и народа, осозновать себя как человека, а не как инструмент. Финляндия ровно стоит на этой границе, с сожалением глядя на людей, к которым привязываешься, но двигаться не собирается, как впрочем и все остальные.       – Шве! Ты где? – Швеция, немного отставший от друга, с первого раза не понял откуда исходит звук и только после второго «Шве!» заметил рядом с собой крутоватый склон, а затем и небольшую дорожку вверх, на которой стоял финн и призывно махал рукой.       Ловко забравшись по склону, шведа встретил энергичный друг, тут же метнувшийся вверх по серпантину, и он, хмыкнув, последовал вслед. Порой дорожка становилась уже, но добраться до той самой пещеры им не составило труда, а Швеция успел ещё и оглядеть округу на наличие врагов, чтобы если что усмирить Финляндию, не в меру разошедшегося криками от волнения. Последний же сделал глубокий вдох и, не замечая смутный червячок сомнений от того, что их никто так и не услышал, заглянул в пещеру. Вы когда-нибудь купались в ледяном озере? Если да, то вы должны знать бодрящее и покалывающее чувство после этого, оставляющее приятные ощущения во всём теле. Однако сейчас, финн словно занырнул на дно самого глубокого и холодного озера, пальцы-сосульки схватили его за кости и принялись промораживать насквозь. Сердце его покрылось неприятным, влажным инеем и на миг перестало биться. Всё та же пещера, всё тот же камень и даже грубо сплетёные подстилки на тех же местах, но... Но... Чёрт! Финляндия резко обернулся спиной, вцепившись потеряным, умоляющим взглядом в только зашедшего шведа. Руки его безвольно повисли вдоль тела, а вместо давно знакомого Швеции перед ним всё стояла разрывающая сердце картина. Лицо его побледнело, а глаза засверкали неестественным блеском помешанного, погружая в невероятно глубокую стадию отчаяния. Не заметив дрожащих губ, он помотал головой и вновь обернулся, на миг поверив что всё это просто кошмар, или привидилось из-за солнца. Какое солнце в октябре. Хладные трупы так и остались лежать в центре этой кошмарной пещеры, по неволе ставшей ещё и усыпальницей. Он попытался сглотнуть, попытался поморгать – не вышло, не вышло! Финн не смог закричать, что-то будто зажало ему рот свинцовой руковицей, вставив в горло стальную перегородку. Надрывно глотая воздух, он не отводил глаз от давно засохшей бордовой крови и искалеченных тел, лежавших, будто утонувших во сне. Заснувшие навеки не открывали глаз, не дышали, испепеляя последние надежды в пыль. Страна почувствовал как ноги его начинают подкашиваться и он рухнул на колени, даже не заметив тупой боли, отдавшей в бедро. Его пустой, стеклянный взгляд неотрывно смотрел в одну точку, в то время как внутри он снова и снова разбивался на части. Мерзкое ничего в душе, а затем гнев. Гнев, сжигающий остатки рассудка, поглощающий всё живое. В груди затрещал огонь невероятной, безумной злости, которая разжигалась с каждой секундой. Мелькавшие картинки маленькой девочки, мальчика, их матери – кто мог посметь, у кого поднялась рука на беззащитных? Отвратительно глупый вопрос. Он живёт слишком много, чтобы задавать его, но отчего же где-то под сердцем так нещадно печёт, обнажая покрытые гарью кости. Но он молчит. Страшно и зловеще, хотя просто не смеет что-либо сказать, крикнуть или хотя бы застонать. Нарастающий звон в ушах долбит черепную коробку, и одно лишь «Прощай» мальчишеским голосом звенит. Да он ужасно молод, ему ещё жить, бегать босиком, купаться в хладной речке, любоваться восходами, влюбляться, сражаться и узнавать. Так почему же его посиневшее тело теперь лежит здесь и отдаёт трупным запахом. Финляндия содрагается, открывает рот, но молчит. Закричать всё равно не получается, он лишь копит эту боль и отчаяние внутри себя, сплетая и запутывая продирающие чувства ещё сильнее. Но он резко вспоминает об обещании. Значит не сумел, не защитил. Или это он сам взвалил на ребёнка слишком тяжёлую ношу? Да, скорее всего. Разорванное платье Миеликки, чьё тело всё также покрывает рука матери. Он снова думает не о том. Едва-едва мотает головой, скорбно прикрывая глаза и кривя губы, а затем возносит молитву на финском к небесам, надеясь что она не упрётся в низкий свод пещеры. Слава богу, он успел выучить хоть что-то. Голос дрожит, но усилием воли он старается не сорваться, а затем долго просит прощения про себя. Невообразимая тоска смешивается с решительностью, отчего финн открывает глаза и поднимается на ноги.       – Швеция, – выходя из пещеры, Финляндия стальным голосом окликивает друга, который сам потерянно замер. – Помнишь, король говорил о том, что нам нужны человеческие имена? Ты кажется взял Бервальд Оксеншерна.       Его резко потемневшие глаза прожигают лицо шведа, который, вздоргнув, кивает. Что-то холодное пробирает его насквозь, а по спине скользят мурашки.       – Я тоже решил. Тино Вайнямёйнен – вот моё имя. А теперь пошли, я хочу похоронить их как следует.       Финляндия разворачивается и вновь входит в пещеру, оставив удивлённого и запутавшегося Швецию. Тот тоже вскоре принимается помогать другу, мечась между молчанием или каким-либо подбадриванием. Вся дорога обратно проходит в гнетущей тишине, которая давит своим прессом на плечи и заставляет прогнуться. Сложная фамилия вертится на шведском языке, который словно впитывает неизвестную ему горечь.       «Тино Вайнямёйнен... Почему же тебе так подходит?»