Глава 10

Глава X Ровный гул двигателя не даёт уснуть, как ни старайся. Снаружи – чернильная тьма, ни единого огонька. Всё же, мы ещё слишком высоко. Я представил себе хлопковые кучи облаков внизу, которые можно было бы увидеть днём, и яркое пронзительно-синее небо над ними. Но сейчас ночь и у меня есть ещё целых два часа – побыть наедине с собой, подумать обо всём, что происходит, хотя... думать можно до посинения, всё равно завтра последний съёмочный день, а потом я вернусь в Японию. Конечно, если Дзуки в Париже. Наверное, зря я себя накручиваю – ну куда может деться взрослая женщина, особенно такая, как моя "скво", в Европе в двадцать первом веке? Вряд ли тот тип, что охотится за мной, в курсе, как выглядит моя жена. Вот сейчас доберусь до отеля, а она там. Завтракает, как ни в чём ни бывало йогуртом, оставляя ягоды напоследок. Она всегда так делает: самое вкусное – потом. И прав Харэкусэй – без цветов мне лучше в дверях не появляться. Поймал себя на том, что улыбаюсь, вспоминая о ней. Интересно, а вечеринка по случаю окончания съёмок? Наверняка будет. И что тогда? Дурак! Какие тебе вечеринки! Сначала надо разобраться с уродом, который убил Рико... или он с тобой разберётся, и не только с тобой. Вот если бы я был, как Санада... но я не Санада. А что сделал бы он на моём месте? Не придуманный Люком, а тот, настоящий. Желая глубже погрузиться в атмосферу того времени, я зашёл как-то на сайт Исторического общества эпохи Сёва в поисках материала и с удивлением обнаружил имя моего героя в списках сотрудников Генштаба. Любопытно, покидал ли он когда-нибудь Токио? Прихотью Люка мой персонаж был перенесён в охваченную войной Францию, а жизнь настоящего наверняка скрыта под грифом "секретно". Знаю только, что умер он до моего рождения, мы разминулись с ним совсем чуть-чуть. Надо будет спросить, есть ли в нашей истории хоть капелька правды? Как бы мне хотелось узнать о нём что-нибудь: что он понимал обо всём этом, что чувствовал? Наверное, как и все, переживал поражение. Хотел ли он, чтобы всё сложилось по-другому? Скорее всего. Мог ли изменить хоть что-нибудь? Вряд ли. Противно думать, что он мог быть одним из тех фанатиков, что кромсали людей направо и налево. Сейчас трудно представить себе, что заставляло их делать все те ужасные вещи. Люди бывают очень разные, я понял это ещё подростком, когда играл Уэду из отряда камикадзе. Он мне тогда ужасно понравился, и я без труда примерял на себя его мысли и поступки. Хорошо бы и Санада был таким... Хотя, понять его мне гораздо сложнее. Главное наше с ним отличие – я никогда не бываю один. То есть бываю, конечно, но даже тогда я неразрывно связан с теми, кто думает обо мне. Иногда надо побыть одному, это как мыться или чистить зубы... Тогда я иду в спортзал или беру доску и еду к морю. Но это одиночество добровольное и желанное. Оно заканчивается, стоит лишь снова вернуться в привычный мир. Рядом всегда семья, друзья, люди из очередного проекта, Фукушима, естественно, и собаки – куда ж без них. А Санада... даже пожелай он выбраться из своего кокона – ничего не вышло бы. А ещё у меня всегда была поддержка людей, хорошо меня знающих и совсем незнакомых. Не было ни дня, когда бы я её не ощущал. Даже когда всё было плохо. Сказал ли Санаде кто-нибудь хоть раз, что всё хорошо, а даже если сейчас и не хорошо, то уж завтра наверняка наладится? Сомневаюсь. Трудно выжить, полагаясь только на себя, не имея возможности иногда отойти в сторону, полностью полагаясь на близкого человека. Такая жизнь – тяжкое бремя, во всяком случае, я бы такое не потянул. Доведись нам встретиться, возможно, он и говорить со мной не стал бы, решив, что я слабак и никчёмный раздолбай, и всё же... Сам не заметил, как наступило утро. Проснулся от голоса, радостно вещавшего, что мы, чёрт возьми, прибыли, наконец, в аэропорт "Шарль де Голль" вовремя, и самолёт даже не успел развалиться. А за бортом вполне можно жить без скафандра и валенок. Стюардесса пришла отобрать у меня плед – пришлось подчиниться. Жалко, что нельзя остаться тут ещё на пару деньков и выспаться по-настоящему. Вот за что я люблю Францию и, в частности, Париж: помимо того, что тут вкусно и всегда получаются хорошие фотографии – никому нет до тебя никакого дела. Можно даже очки не надевать. Надо только держаться подальше от туристических "троп" и всё будет в порядке. Таксист, который везёт меня на улицу д'Астор, ставшую мне почти родной, равнодушно поглядывает в зеркало заднего вида. Вряд ли к вечеру он вообще вспомнит, кого и куда сегодня возил. Моя машина осталась на студийной парковке, заберу её завтра. Впереди у меня два важных разговора и, если честно – ни к одному из них я не готов. Только бы Сидзука нашлась, а там уж как повезёт. Фукушима, с которым я связался, чтобы не пугать домашних раньше времени, обещал сообщить мне немедленно, если она вдруг объявится в Токио. Наверное, этот вариант оказался бы для меня наилучшим... Больше всего я боюсь привести убийцу к моим близким. Харэкусэй сказал, что меня "подхватят" в аэропорту. Надеюсь, что так, сам я пока ничего не заметил. Конечно, выступать в роли наживки удовольствие то ещё, но выбора другого нет. Надо найти того, кто убил Рико, и только потом можно будет ехать домой. Почему-то мне кажется, что долго ждать не придётся. Щёлк-щёлк...щёлк-щёлк-щёлк... Огонь в буржуйке гудит, сердится, хочет вырваться наружу, в приоткрытую дверцу видно, как быстро занимаются и сгорают щепки. От раскалённого бока печки пышет жаром. Но человеку, который сидит напротив, уставившись на пламя невидящим взглядом, нет до этого никакого дела. Машинально вращая большим пальцем барабан револьвера, он думает о своём. Одному не справиться, а значит, придётся опять идти к маки. В прошлый раз ему помогли ради Николь Феррье, но что будет, когда он скажет Марку, что супруги Андре больше нет и именно он посадил её на это проклятое корыто? Необходимо всё просчитать, второй попытки у него не будет, а потому он прокручивает в голове всё снова и снова, ищет слабые места и возможности их преодоления. Щёлк-щёлк... Для того, чтобы всё прошло как надо, понадобится не меньше трёх человек и приличное количество взрывчатки. Во время учёбы в Рикудай их заставляли наизусть учить таблицы по плотности, температуре взрыва и скорости детонации различных взрывчатых веществ, но на практике использовали в основном тринитроанизол, так называемый "тип 91". Понятное дело, здесь его не достать, да и не факт, что французы вообще найдут для него что-нибудь. Такая себе ситуация... Приходит какой-то малопонятный азиат и говорит: "Я только что утопил мадам Феррье, а теперь хочу устроить пару фейерверков." На их месте вполне логично поинтересоваться, какого цвета у этого человека совесть. Но другого пути нет. На базе в Этамп-Мондезир сейчас всего с десяток самолётов, и всё равно это слишком много, чтобы пытаться уничтожить их все. Если не получится, то месть потеряет смысл, а этого допускать никак нельзя. – Может хватит? Вторые сутки сидишь, иди уже спать, на тебя дров не напасёшься. Санада кивнул, не прекращая своего занятия. Теперь, когда вместо заведения дядюшки По красовалось огромное выжженное пятно с останками дома и обуглившимся каштаном на углу улицы Кейо, он перебрался в "Святую Ольгу", хозяин которой отнёсся к изменениям философски. Принёс одеяло и сообщил, что бесплатно кормить не будет. Впрочем, подобные вещи он говорил регулярно, не подкрепляя слова действиями. Санада думал, что у человека с такой деловой хваткой есть все шансы в очередной раз остаться на бобах. Ветер задувал со всех сторон, обдавая лицо колючими солёными брызгами. Луна мутным пятном виднелась сквозь рваные тучи, высвечивала очертания людей и предметов на палубе. Николь устроилась на своих чемоданах, кутаясь в шерстяной платок и дыша на пальцы, разглядывала незнакомую обстановку. С наступлением темноты стало совсем холодно, а на воде и вовсе замёрзнешь, если хорошенько не утеплиться. Можно бы, конечно, спуститься в трюм, как большинство пассажиров спасательного рейса, но там было невыносимо душно и укачивало, поэтому она решила бороться с морской болезнью на воздухе. Вся палуба была заставлена тюками и ящиками, в которых уместилось всё, что осталось от мирной жизни бегущих от напасти граждан Третьей республики. Внимание Николь привлёк огромный ящик на корме, верёвками привязанный к скобам на палубе. "Наверное, чтобы его привезти потребовался грузовик, – подумала она. – Интересно, что в нём?" Вскоре отыскался хозяин ящика, лысый коротышка с выпученными маслянистыми глазами, что делало его похожим на облезлого старого бульдога. Он ходил вокруг, теребил верёвки, сетуя на то, что его багаж не накрыли брезентом, отчего морская вода может проникнуть внутрь и повредить содержимое. Его жена со своего насеста из канатной бухты наблюдала всю эту суету, подняв воротник пальто и натягивая подол чёрного платья на тощие колени. – Перестань уже мельтешить, наконец, – крикнула она ему. – Если потеряем коллекцию – на что ты жить собираешься? – прошипел он в ответ, подскочив поближе и тыча в супругу скрюченным пальцем. – И, ради всего святого, замолчи, не хватает ещё, чтобы весь корабль на нас таращился! "Занятная парочка... и явно со средствами, судя по мехам этой тётки. Картины у них там, что ли? Или ценные книги. А скорее всего и то и другое, – рассуждала Николь. – Билет в новую, счастливую жизнь, если не отнимут по пути, конечно." Её собственный "билет", определённо, был не первого класса. Она вытащила из кармана клочок бумаги с наспех нацарапанными цифрами, повертела с сомнением и снова убрала. "Поглядим, что там Санада-сан скопил себе на старость непосильным трудом. Сам-то бежать не торопится, несмотря на свои туманные намёки", – разнообразие жизненных планов бывшего резидента вызывало у Николь гремучую смесь любопытства и негодования. Похоже, он пытается "законсервировать" её, как вишнёвый компот к рождественским праздникам, чтобы потом, когда наступит подходящее время, спокойно открыть банку и получать удовольствие. Не то, чтобы мадам Феррье имела что-то против компота, однако согласиться с таким подходом к её собственному будущему вот так сразу безо всякой торговли означало бы расписаться в полном отсутствии гордости. "Такому палец дай – руку по локоть отхватит, – сказала она себе. – Отвратительный характер у человека. И как это он себе представляет, что я буду вокруг него в кимоно скакать с веером, рис варить, готовить маринованную редьку, по которой он так скучает, и всё такое прочее? Вот ещё! Тогда пусть лучше вовсе не приезжает. Но интересно всё же, связано ли как-то его возвращение в Париж с тем, что она плывёт сейчас на этом проходе?" Мадам Феррье понимала, что бесплатных пассажиров на этом судне нет. Люди, поднявшиеся на борт, были подавлены и напуганы. Очевидно, спасая свою жизнь, они лишились всего, что у них было, и теперь пытались смириться с этим, кто как мог. Николь почувствовала себя маленькой и жалкой, сейчас ей с трудом верилось, что они смогут преодолеть океан и добраться до Америки. Стараясь себя занять, чтобы хоть как-то справиться с тревогой и страхом, она повторяла про себя бесполезные цифры снова и снова, постепенно слова даже начали складываться в стишок. Берег давно скрылся из виду. Когда Николь в очередной раз посмотрела в ту сторону, то ничего, кроме густого черничного киселя, заполонившего всё вокруг, не увидела. Зато различила какой-то звук, вклинившийся в шум ветра и волн. Звук приближался, нарастал и было в нём что-то пугающее, опасное, отчего захотелось съёжиться и закрыть голову руками, а лучше всего – залезть в какую-нибудь щель или, хотя бы, в тот ящик с "бульдожьими" сокровищами. Задрав голову, она вглядывалась в темноту и всё равно прозевала момент, когда над головой проплыла большая тень, чёрная даже на фоне ночного неба. "Самолёт", – успела подумать Николь, и вдруг палуба под ней подпрыгнула, небо раскололось с треском и грохотом, в глаза полыхнуло огнём. А потом всё исчезло. Очнулась она оттого, что угол того самого ящика больно врезался в плечо. Вода была ледяная, намокшая одежда сковывала, тянула на дно. В голове всплыл отчётливый образ утопленницы с обезображенным раздутым лицом. Она видела это в детстве, когда из канала выловили самоубийцу. Люди, толпившиеся вокруг, говорили, что это была совсем молоденькая девушка из расположенного неподалёку пансиона. В коричневом форменном платье, облепившем ноги и бёдра, она была похожа на куколку бабочки совки, которую она видела в книжке. Тогда подоспевшая няня увела свою маленькую воспитанницу прочь. По дороге девочку вытошнило и поесть она смогла только через день. Детская память вскоре стёрла страшное воспоминание, но страх утонуть засел где-то внутри, глубоко и прочно, и теперь вырвался наружу, лишая рассудка. В панике Николь замолотила руками и ногами, стремясь удержаться на плаву. Волны захлёстывали лицо, волосы липли, мешая смотреть. Из последних сил она старалась вновь приблизиться к ящику, который начало относить в сторону. Наконец удалось ухватиться за край. С трудом заползла наверх, цепляясь за верёвки. Было больно, но она терпела, шипя сквозь стиснутые зубы. Понимала, что этот шанс – единственный. Рядом что-то горело и в рыжих отсветах пламени видны были обломки, какие-то доски, даже бумага и ни одного человека, насколько хватало глаз. Судя по всему, другим повезло меньше. Все пассажиры злосчастного рейса, укрывшиеся в трюме, пошли на дно вместе со своим барахлом. Команда, скорее всего, тоже погибла. Она не знала, сколько прошло времени, лишь молилась отчаянно, прижимаясь к полузатопленному ящику, чтобы поскорее наступил рассвет. Вдруг провидение сжалится, хотя бы ради ни в чём не повинной крошечной жизни в её животе, и волны принесут их обратно к берегу. Когда молитвы, выученные без особого старания в детстве, закончились, она пошла по второму кругу, потом по третьему. Казалось – если остановиться, то чуда не случится и виновата в этом будет она сама. Досталось и неведомым японским богам. Из книг Николь знала только, что их там много, поэтому, моля о помощи, обращалась сразу ко всем. Зубы стучали от холода, окоченевшие пальцы соскальзывали, сил держаться почти не осталось, и всё же она упорно подбирала слова и верила, что хоть одно из них сработает. "Я не умру! Ни за что на свете! Ни сегодня, ни завтра, ни через год. И ты, маленький самурай, не бойся. Мы выживем и будем счастливы всем назло, слышишь? Ты держись там, мама обязательно тебя спасёт..." Тонкая розовато-серая ниточка зари вдали превратилась в верёвочку, потом широкой каймой охватила горизонт, и солнце, не спеша выкарабкивающееся из облаков, осветило женскую фигурку, сидящую, подобрав ноги, на плывущем по волнам, подобно плоту, ящике. Глядя в небо, женщина смеялась. Хотя земли не было видно, взошедшее, наконец, солнце уже казалось ей пусть небольшой, но её собственной победой. "Говорят – красота спасёт мир. Во всяком случае, пока она спасает меня, хоть и ненадолго, – говорила себе Николь, – видел бы меня сейчас Андре на этих несчастных картинах, или что там, подо мной – посмеялся бы... Вот бы продержаться так ещё чуточку – что-нибудь непременно случится, просто не может не случиться..." – Снято! Милен, плед! Кто-нибудь, дайте ей руку, утонет же! Лиз благодарно кивнула Маню, который подтолкнул её плавсредство поближе к бортику бассейна и подставил плечо, чтобы она смогла выбраться. Тотчас на голову ей был наброшен плед, а в руки энергично ткнулась большая кружка с горячим кофе. Милен, как всегда, на посту. Оставляя за собой мокрые следы, Элизабет на негнущихся от долгого сидения ногах двинулась в сторону "поляны" – так Люк называл площадку для отдыха под тентами, заставленную складными креслами, где люди из группы обычно курили и болтали в ожидании вызова или пережидали непогоду. Через минуту туда подтянулись Люк и Тьерри, на ходу поздравляя друг друга с окончанием всего этого "водного кошмара". Потратив на съёмки кораблекрушения четыре дня, угрохав последние деньги и переругавшись вдрызг, теперь они могли с гордостью констатировать, что затея Така со спасением главной героини удалась – зрители наверняка оценят размах и драматизм, а кроме того, пылающее в ночи судно – это весьма эффектное зрелище, если, конечно, ребята из BUF Compagnie всё правильно нарисуют. – Отлично сделано, Лиз! Всего пять дублей – думаю, у нас всё получилось. А где, кстати, наш идейный вдохновитель? Что-то непривычно тихо – никто не ржёт коняшкой и не заставляет меня в сотый раз переписывать сцены. – У него сегодня свободный день, разве нет? Наверное, радуется приезду жены. Люк внимательно посмотрел на неё, открыл рот, потом закрыл, потом открыл снова и сказал: – То есть, мы скоро сможем лицезреть мадам Кимуру собственной персоной... ну, наверное, так оно и к лучшему. Глядишь, и все в живых останутся. Как думаешь, Тьерри? – Я? – растерянно заморгал оператор. – Понятно. Наш дорогой Тьерри уже готовится получать очередного "Сезара", его больше ничто не волнует. Короче, ребята, сегодня закругляемся, завтра у нас Жак закончит уничтожать декорации и ещё подснимем диалоги с командой корабля. Лиз, ты как себя чувствуешь, готова с утреца в бой? Элизабет пожала плечами. Весь день сегодня она выискивала глазами одно единственное лицо, но он так и не появился. Тревожные мысли понемногу начинали заползать в голову и обустраиваться там, вытесняя всё остальное. А тут ещё предстоящий разговор, о котором она почти забыла на время съёмок. Интересно, что скажет ей та женщина из телефонной трубки: "Отдайте мужа?" Во сне японка с веером вела себя уверенно и спокойно. Тогда у Лиз возникло ощущение, что она может постоять за свои права. Немолодая женщина, личная жизнь которой может закончиться в любой момент... Вряд ли она просто отойдёт в сторону. Така нельзя впутывать ни в коем случае. Кого бы он ни выбрал – сам после этого счастлив не будет. Ему проще принять жизнь такой, какова она есть, а значит, им придётся разобраться без него. Элизабет упрямо сжала губы. В последнее время что-то неуловимо изменилось, особенно после того, как она ушла из дома. Кимура – он странный, конечно, разве лучше было бы всё время скрываться, делая вид, что ничего не происходит? И Жак туда же. Такие уж, видно, ей достаются мужчины – тянут до последнего, пока само рассосётся. Может, их больше устроила бы хорошая драка, и победитель забрал бы себе всё... ну, тогда уж и дрались бы, зачем перекладывать решение на хрупкие женские плечи? Тряхнула головой: ерунда какая-то выходит. Мысли снова вернулись к Таку. Тревога не отпускала – она прекрасно помнила слова папаши Леду, как зовёт его Люк, насчет "несчастного случая". Судя по тому, что Так возвращается живым и невредимым, на Родосе покушение не удалось и теперь вполне возможно, его попытаются достать здесь. Скорее бы встретиться, ей столько всего надо сказать! Элизабет надеялась увидеть его сегодня до того, как состоится разговор с мадам Кимурой. Сейчас ей просто необходимо было почувствовать на себе его взгляд. Одна улыбка, объятия, один поцелуй наверняка изменили бы жизнь к лучшему. Она обязательно должна увидеть его первой. Невыносимо представлять себе, как он отдаст радость встречи другой. Вряд ли та женщина сможет оценить это по достоинству – говорят, японцы для таких вещей слишком сдержанные. И всё же... Лиз представила себе руки, обнимающие её Така, губы, прижимающиеся к его губам, и пальцы сжались, комкая сценарий. Надо найти его сейчас же. Телефон в кармане разродился трелью, и она тут же схватила его, неловким движением пытаясь сдвинуть зелёную стрелку. – Алло! – наконец крикнула Элизабет. Номер был незнакомый, но она надеялась услышать долгожданный голос. – Тише, мадам Дюбуа! – негромко сказал незнакомый мужчина на том конце. – Кто вы… что вам нужно? – сердце комком подпрыгнуло к горлу, в голове лихорадочно забилась единственная мысль: "Началось! Что же делать?" – Это вам "нужно", насколько я понимаю, – терпеливо произнёс голос. – Вы хотели получить компенсацию, не так ли? Мы готовы уладить вопрос. Сегодня в восемь я буду ждать вас в "Кафе Клебер" на Трокадеро. Место людное, вам нечего опасаться. – Нет, сегодня я не смогу, – с облегчением сказала Лиз, которую уже трясло от страха так, что телефон выскальзывал из рук. – Сможете. Это и в ваших интересах тоже. У нас с вами единственный шанс договориться полюбовно, иначе сами знаете, кому придётся плохо. Нам не хотелось бы проблем с иностранцами и знаменитостями, сами понимаете. Мы предпочли бы ограничиться деньгами. Но надо обсудить гарантии... – Хорошо, я приеду. Как я вас узнаю? – Просто приезжайте, вас встретят. Незнакомец повесил трубку, а Элизабет тотчас стала набирать другой номер. Наверняка Алекс сможет помочь ей, пришлёт группу захвата или как у них там это называется, и они прихлопнут злодеев на месте. Тогда Так сможет вздохнуть свободно, убийца Рико будет изобличён, и можно спокойно доснять картину, и... И тогда он уедет. А она останется. Ответивший на звонок Алекс сначала не мог понять, почему в трубке шмыгают и шуршат салфетками, но все же дождался, пока собеседница придёт в себя настолько, чтобы можно было различить слова. Капитан старой калоши с гордым названием "Р-2714" с ненавистью посматривал на двоих матросов, которые, громко бранясь и подначивая друг друга, пытались задраить ржавый люк на палубе. Железо не поддавалось, пока шума было больше, чем пользы, и это сильно отравляло жизнь капитану, собравшемуся, наконец, глотнуть горячего кофе из термоса. Вот уже два часа, как они вышли в море, можно бы и расслабиться, если б эти два придурка не портили пейзаж... Он надеялся, что ночной налёт не повторится. Жаль, конечно, Базена и его команду, но что тут поделаешь – не всем удаётся обмануть судьбу и благополучно добраться до британского берега. У него пока получалось. За такие деньги можно попробовать свою удачу на прочность. Вот у Базена удача оказалась так себе... Подняв бинокль, капитан глянул на всякий случай в сторону берега, потом перевёл взгляд прямо по курсу и глазам своим не поверил: метрах в трёхстах от них на воде тихо покачивалось нечто, похожее на плот, а на нём, облепленная мокрой одеждой, словно большая летучая мышь под сложенными крыльями, лежала женщина с серым от холода лицом и бескровными стиснутыми губами. Как будто почувствовав на себе чужой взгляд она приподняла голову и открыла глаза. Капитану показалось, что она посмотрела прямо на него. От этого взгляда ему стало не по себе, пришлось опустить бинокль. – Матерь божья, это здесь откуда? Это как же? – пробормотал он, но, устыдившись собственного малодушия, крикнул людей и направил корабль в сторону "плота". Он оказался не единственным, что плавало в воде. Рядом обнаружились ещё какие-то деревянные обломки, раскуроченный обгоревший чемодан, а вдалеке капитан безошибочно опознал несколько тел погибших людей с ночного рейса. Похоже, выжившая была всего одна. Подойдя поближе, они зацепили доски, оказавшиеся ящиком размером с хороший рояль, багром и подтащили к борту. Глухой удар. Женщина на ящике вновь открыла глаза и слабо застонала. – Мадам, вы не ранены? Сейчас мы поднимем вас на борт, потерпите чуток! – прокричал старпом. – Погоди, – сказал ему капитан. – Не нравится мне эта баба, к тому же у нас и так под завязку... – Идите к чёрту! – прошипел старпом. – Не собираюсь я грех на душу брать. – Вот попомнишь мои слова – удачи не будет, если мы её возьмём. Тем не менее, трап был сброшен, и матросы осторожно втащили потерпевшую на борт. Позднее, переодетая в сухое, с кружкой горячего кофе в руках, она устроилась в уголке капитанской рубки. На вопросы женщина реагировала слабо, имя своё назвать не пожелала. В кармане у неё вместо документов обнаружился лишь клочок бумаги с расплывшимися чернилами, да небольшой ключ. Она ничего не просила, только бормотала тихонько что-то себе под нос, поглаживая живот. Прислушавшись, моряки различили: "Ладно, маленький самурай, видишь, мы с тобой живы, не бойся, мама тебя спасёт, как обещала... " – Дамочка, кажись, не в себе, – определил старпом. – Шутка ли, всю ночь провести в воде – видать, умом тронулась. Капитан согласно кивнул. Чем скорее они от неё избавятся – тем лучше. – Интересно, что было в том ящике? – промолвил старпом. – Да уж, небось, барахло какое-нибудь, забей, – ответил капитан. – Кстати, – старпом почесал в затылке, – мне тут пришло в голову: если она и правда спятила, англичане её не возьмут. На кой им такие проблемы – чокнутая баба без паспорта. Как пить дать – отдадут нам обратно и придётся нам с ней возиться до скончания веков. – И что ты предлагаешь? – Помнится, при посадке мы недосчитались некоей Анны Циммерман... думаю, теперь она, наконец, нашлась. Капитан согласился, что это и в самом деле может сработать. По прибытии в Ливерпуль они просто перегрузят пассажиров по списку на американский транспорт и тогда это будет уже проблема янки. Приблизившись, он склонился над спасённой женщиной и сказал негромко: "Слушайте и запоминайте. Теперь вас зовут Анна Циммерман, если хотите плыть дальше в Америку. Понятно?" И был немало удивлён, когда поверх края кружки на него уставились внимательные глаза. Подумав секунду, женщина кивнула с горькой усмешкой и снова принялась за кофе. Продравшись сквозь толпу гомонящих и жующих людей, я нашёл Люка. Он был уже изрядно навеселе и по привычке задирал Милен, называя её "маменькой" и выражая сомнения в том, что ей хватит терпения дождаться следующего проекта, когда она снова сможет усыновить всю съёмочную группу en masse и издеваться над ними сколько влезет. В ответ на мои поздравления с окончанием съёмок он отправил меня на хрен к постпродакшн со словами: "Хорошо актёрам-бездельникам – отпрыгал своё и жди, когда деньги посыпятся, а у честных людей головная боль только начинается." – А где Эрису? – спросил я, не дожидаясь конца лекции о тяготах режиссёрского бытия. – Свалила. Бросила меня. И тебя бросила. И Жака. Она всех бросает, когда получает, что хотела. Я ей только что, может быть, очередную "пальму" организовал, если не "Оскара". Да что там – почти наверняка, а она... Хороший день был, зря ты раньше не приехал. Лиз сегодня – глаз не оторвать, даже мокрая. Может, мокрая она даже лучше, чем сухая, – сделав недвусмысленный жест он хихикнул, а потом ткнул в меня пустым бокалом. – Жену-то встретил, счастливчик? Я ответил, что нет, хотя в номере отеля посреди гостиной стоят два чемодана и это несколько обнадёживает. – Ты уж постарайся, чтобы она осталась довольна – почитай, через полмира летела к тебе, дураку патлатому. Я объяснил ему, что Сидзука прилетела как раз потому, что отдыхала недалеко в Греции и спросил, давно ли уехала Эрису? Оказалось, что ещё каких-то пятнадцать минут назад она была здесь, а потом ей позвонили и она сразу сбежала. Стоя у окна, Санада тоскливо разглядывал улицу, по которой плыли редкие зонтики. В основном чёрные, хотя пару раз на глаза ему попались и цветные. "Всё же странные эти гайдзины: можно же сделать красиво, так нет..." – думал он, постукивая пальцами по подоконнику. Это, определённо, раздражало хозяина кабинета, которому приходилось выкручивать шею, разговаривая с ним, чтобы не оставлять опасного гостя у себя за спиной. Покидать своё кресло он не пожелал. Кабинет Санаде тоже не нравился. Уродливое грязное помещение и сам хозяин тоже вполне себе урод, но ничего не поделаешь, придётся потерпеть немного, по крайней мере, пока не будут готовы новые документы. Блоссом щёлкнул зажигалкой, затянулся с удовольствием и заговорил снова: – Поедете в Штаты. В Нью-Йорке у нас образовалась многочисленная китайская диаспора. Мы не сомневаемся, что среди них затесались и ваши любопытные коллеги из Пекина, и нам хотелось бы контролировать их деятельность. Пока же у нас нет сведений о том, что из себя представляет китайская разведка. Мы в курсе того, насколько быстро вы нашли общий язык с некоторыми обитателями местного чайна-тауна и не сомневаемся, что и в Нью-Йорке у вас это получится не хуже. Мы также не будем возражать, если вы продолжите общаться с вашим командованием и даже не станем требовать, чтобы вы снабжали их дезинформацией. Достаточно того, чтобы мы имели возможность просматривать "переписку". – Угу. – Не обольщайтесь, без присмотра мы вас не оставим. Дёрнетесь в сторону – поедете домой по частям или в качестве дружеского подарка японской военной прокуратуре. Уж и не знаю, что вас устроит больше. Санада прикрыл глаза. Разговор начинал его утомлять. Видно, теперь ему до конца жизни придётся якшаться с любителями жареной требухи. К дядюшке По он худо-бедно привык за время жизни в Париже, у них даже сложились почти доверительные отношения. Старый китаец был умён, практичен и не обременял постояльца своей дружбой, предпочитая взаимовыгодное сотрудничество. Лишь иногда шутил, что вот, дескать, дожили: империалиста на работу нанял, теперь живёт с оглядкой – как бы ненароком башки не лишиться. Санада терпел и помалкивал, понимая, что, если старик узнает, что мешки с мукой ему таскает без пяти минут даймё, наследник именитого клана, несостоявшаяся гордость семьи и так далее, навроде тех, что руководили резнёй в Нанкине не так давно – скорее всего постарается избавиться от такого знакомства. К примеру, плюнет на симпатии и призовёт шайку местных ребят, что покрепче, и не факт, что тогда он сможет отбиться. Теперь старого По нет в живых и говорить не о чем. Повторять этот опыт Санада не имел ни малейшего желания. Собственно, в Париже у него осталась всего пара дел, а потом можно будет решать, как жить дальше. Точнее, куда податься, чтобы опостылевшая жизнь закончилась поскорее и не без пользы для отечества. Блоссом в списке этих дел числился под номером "два". Но, пока он не получит документы, думать об этом было преждевременно. Разговор был окончен и Санада собрался уже уходить, как вдруг американец небрежно заметил: – А кстати, вы меня обманули... – В чём именно? – Мы навели справки. Муж вашей дамочки не просто так протирал штаны в министерстве. И помер он небезынтересно. Неосмотрительно с вашей стороны было это скрывать. – Его расстреляли. Никто и не скрывал, вы просто не спрашивали. – Не совсем так. Он окочурился во время допроса – сердечный приступ, но перед этим немцы сумели вытрясти из него списки всех его подопечных. Трое моих людей после этого не вышли на связь. И ваша сеть, похоже, тоже приказала долго жить. Наверняка вы уже успели задаться вопросом, куда это все подевались? Могу вас порадовать – не всех сцапали немцы. Нам удалось перехватить одного из ваших. Акияма, кажется. Шустрый парнишка, едва не утёк... Сейчас он гостит у нас в подвале и, как мы надеемся, сможет кое-что нам рассказать. Пока он, правда, хорохорится, но это вопрос времени. Будет лучше, если вы зайдёте его проведать через денёк-другой. С вашей помощью дело пойдёт быстрее. Глядишь, ещё поработать вместе придётся. Надо подумать, как лучше использовать ваш творческий союз для пользы дела. Это было совсем уж плохо. Санада, действительно, уже несколько дней не мог достучаться до своих контактов. Заподозрив неладное после первой же неудачной попытки, он насторожился и не пытался встретиться ни с кем из них, наблюдая со стороны. Люди попросту исчезли, не оставив никаких следов своего существования. Но Акияма... потерять его означало конец всему. Нового шифровальщика ему прислали всего полгода назад и за это время он успел отлично себя зарекомендовать. Память у парня была сверхъестественная и два раза объяснять ему не приходилось. К тому же работал он старательно, желая принести пользу и, заодно, доказать всем, что он на многое способен. Когда-то Санада и сам был таким, а потому относился к горячности молодого человека с пониманием. Время сделало его осторожным и изворотливым, а у Акиямы этого времени не было. Если сейчас янки вытрясут из него коды, а в том, что так оно и будет, Санада не особо сомневался – использовать их для радиоигры попробуют незамедлительно и все слова Блоссома насчёт того, что работать против своих не придётся, можно выбросить сразу. Он и сам ни за что не отказался бы от такого шанса, чего уж там. Надо вытаскивать парня любой ценой, но для этого придётся кое-что сделать. "Понятия не имею, о чём вы, но мне интересно, кого вы там поймали. Только постарайтесь не забить его до смерти – тогда смотреть будет не на что, не то, что работать... Скажете, когда будете готовы. Извините, сейчас у меня срочные дела, вынужден откланяться," – и, прихватив с каминной полки шляпу, Санада исчез за дверью. Джереми Блоссом наконец-то смог вытянуть ноги и усесться так, как ему хотелось. Шея затекла и мозги устали, впрочем, это случалось каждый раз, когда японец приходил его навестить. "Скотина, даже бровью не повёл," – в то, что Акияма – мелкая сошка, верилось слабо – косоглазый сопротивлялся отчаянно. Команды пытать его пока не было, лишь ограничили воду и сон. Допрашивали вдвоём попеременно, задавая одни и те же вопросы. Тот отвечал, пытаясь не сказать ничего важного. Пока не сбился ни разу, но это ненадолго. Без сна ни один человек долго не выдержит. Скоро он "поплывёт" и тогда можно будет устроить очную ставку, это добьёт его окончательно. "Что там слева? Двое молодых парней идут слишком быстро... неужели, хвост?" – показалось… Они всего лишь догоняют компанию таких же, и все вместе заваливаются в кино. Жизнь, оказывается, идёт своим чередом, это для него она остановилась, застыла в тот день, когда в темноте над морем раздался взрыв и зарево было видно за несколько километров. Сегодня он случайно уловил обрывок фразы из-за неплотно прикрытой двери в офисе у американца: "...передавайте привет начальству, теперь можно подавать заявление в "Хартфорд" о выплате страховки за погибшее корыто," – сказал кто-то за дверью. Нет, разумеется, Санада предполагал, что суда, вывозящие состоятельных евреев и не только, перемещаются по маршруту Дюнкерк – Ливерпуль с разрешения и под контролем оккупационных властей, и деньги от этих перевозок распихиваются по карманам организаторов с той и с другой стороны. Да, видно, этого им показалось мало, и в ход пошло мошенничество со страховкой. Транспорт и страховка американские, самолёты и бомбы немецкие, убытки и трупы французские: замечательный бизнес, не подкопаешься, и главное – никаких свидетелей. Ну, затонула посудина, что с того? Обычное дело – война. От осознания того, что он собственными руками запихнул Николь Феррье в эту ловушку и дверцу захлопнул, хотелось выть и биться головой о стену в бессильной ярости, но позволить себе это он сможет только после того, как все причастные будут уничтожены. Заниматься такими вещами в одиночку было бы глупо и непродуктивно, поэтому сейчас он всё в очередной раз обдумает и просчитает, а завтра снова наведается на улицу Рампаль. Посмотрим, что скажет Марк на предложение устроить небольшую наступательную операцию с минимальными вложениями и максимальным общественным резонансом... – Мне нужна взрывчатка, много. Можете организовать? Марк с удивлением воззрился на стоящего над ним китайца. Даже из-под машины, с которой он возился с самого утра, вынырнул. Это ему сейчас послышалось или как? Он бы ещё луну с неба попросил, ей-богу! – Знаешь, парень, за этим ты, как бы, не туда пришёл, – сказал Марк осторожно. Кто его знает, что за человек такой. – Здесь, если ты не заметил, мастерская. Машины чиним. Сломается что – приходи. – Ладно, – теряя терпение, нахмурился гость, – если уж так хочешь… мне нужны свечи, номер по каталогу 2647, и срочно. Это было уже интересно: сначала Николь Феррье притащила его сюда непонятно зачем, хотя водитель ей вряд ли был нужен, а теперь он приходит с паролем от её покойного мужа и, если Марк что-нибудь в чём-нибудь понимает – этот человек собирается настаивать на своём. Избавиться от него будет чертовски трудно... – Эй! Вы там заснули? – китаец постучал по крылу машины. Марк вздрогнул. – Зачем тебе взрывчатка? – Не ваше дело. Я заплачу, сколько надо, достанете? – Нет. Нету у нас лишнего. – Тогда отдайте, что есть. Вам-то зачем, рыбу глушить? – Марк не верил своим ушам: азиаты обычно ведут себя тише воды, ни во что не лезут, живут замкнуто своим мирком, а этот припёрся и требует невозможного, да ещё командует. Желание начистить наглецу рыло стало нестерпимым. Если б не боялся привлечь внимание полиции – несдобровать китаёзе. – Можешь предложить что-нибудь получше? – ехидно спросил хозяин. – Как насчёт аэродрома Этамп-Мондезир? – Час от часу не легче, он ещё и сумасшедший... вот откуда, спрашивается, вшивому кули знать про военный аэродром? Мутный он какой-то. Марк внимательно посмотрел на чужака, с любопытством разглядывающего полки со всякой всячиной, устроенные вдоль стен: на вид, вроде, обычный – рубаха с закатанными рукавами, штаны, кепка, порыжевшие, убитые в хлам, ботинки. Руки засунул в карманы, но что-то непохоже, чтобы он вкалывал этими руками от зари до зари, обеспечивая себе хлеб насущный. Опять же, где может такая женщина как мадам Феррье, подцепить простого работягу, да ещё азиата? Отношения у них были вполне приятельские. Не складывается картинка... Возможно, он как-то связан с делами бедняги Андре, упокой Господи его душу. Тогда, получается, этот парень – военный. Слишком прямая спина, слишком тщательно выбрит. Да, это больше похоже на правду. Марк, довольный собой и своими дедуктивными навыками, вылез из смотровой ямы и подошёл поближе, вытирая руки ветошью. – Ну ты загнул, приятель, аэродром ему! Да он охраняется, как Бастилия в лучшие годы. Китаец глянул на него в упор. Взгляд у него был жёсткий, на мгновение Марку показалось, что его рассматривают в качестве мишени, но ощущение быстро исчезло, когда гость вновь отвернулся к полкам. – Вы разбираетесь в гидравлике? – ткнул пальцем в инструменты, разложенные на полу. – Конечно. Как и во всём остальном. – Хотите настоящее дело? Не просто на заборах писать "немцы – свиньи", когда никто не видит, и бензин сливать втихаря, а кое-что действительно стоящее? Тогда послушайте, что у меня есть. Марк уселся на перевернутое ведро, полез в карман за сигаретами. Китаец от протянутой пачки отказался и достал свои. Минут десять спустя Марк вынужден был признать, что задумка и впрямь недурна. Дерзости новому знакомому было не занимать. Если подойти к вопросу с умом – может и сработать. – Заманчиво. Думаю, стоит попробовать. – Решайтесь. Или сейчас или никогда. Без меня у вас вряд ли получится. Главное – найти возможность проникнуть на территорию. – Это как раз не проблема, один из наших работает там на подхвате. Не механик, так – подай-принеси. Но к самолётам подойти сможет. – Отлично, смотрите, вот здесь слабое место в системе охлаждения мотора. Можно нарушить целостность контура, глицериновая смесь вытечет и "привет". Взлететь они смогут, а вот сесть – уже нет. Таким образом мы уничтожим их всех не штурмуя аэродром. – А смысл? Перед вылетом самолёты всегда тщательно проверяют. Диверсию сразу обнаружат. Потеряем парня и всё. – У них не хватит на это времени, они будут очень заняты, – китаец достал из кармана бумагу и карандаш, начал чертить. – Так... Здесь совсем рядом плотина, охраны там меньше, чем в Мондезире. Мы проберёмся туда и... – Понадобится несколько тротиловых шашек, – перебил Марк. – Гранаты тоже подойдут, – ответил гость. – Собственно, за этим я к вам и пришёл. – Я подумаю, что можно сделать. Посоветуюсь со своими. Завтра приходи. Глядя в спину удаляющемуся азиату, хозяин мастерской хмурился. Он так и не понял, на кой тому сдался аэродром. "Терпеть не могу самолёты", – это не ответ. У этого человека явно был свой интерес в этом деле и, пока он не поймёт, какой – ни о каком доверии не может быть и речи. Коробка со взрывателями была уже наполовину пуста, когда механик, наконец, созрел: – А ты парень рисковый, Феррье говорил, что это ты тогда чертежи добыл. Молоток. Санада пожал плечами и продолжал работать. Ужасно хотелось курить, но приходилось терпеть, пока не закончат. Впрочем, терпеть болтовню француза было ещё труднее. Теперь, когда они договорились, и маки приняли решение участвовать в деле, они на пару с Марком готовили заряды для диверсии. Убедить их оказалось непросто, ему не хотелось говорить о причине, по которой он выбрал именно этот военный объект. Это только вызвало бы ненужные расспросы. Сказал лишь, что это будет проще, чем что-либо другое и потребует меньше людей, а урон нанесёт большой. Французы согласились. – Ну, как там у вас в Китае, что новенького? – нарушил молчание предводитель отряда маки. – Стена, – невозмутимо отозвался Санада. – В смысле? – не понял Марк. – Стена. Китайская. Я давно не был в Китае, но, думаю, стена там точно есть, – это была чистая правда, последний раз ему довелось побывать в Шанхае сразу после выпуска из академии. – А-а-а, – заулыбался Марк. – Понял, хорошая шутка. Кстати, здорово вы надрали задницу япошкам на Халхин-Голе! Что смотришь? Ты думал, мы тут кто?.. Между прочим, тоже радио слушаем – в курсе мировых новостей. И правильно: нехрен на чужое зариться. – Н-да, только вообще-то это русские, – Санада кисло усмехнулся. Сейчас он был готов стать хоть эскимосом, лишь бы всё получилось, как надо. – Да какая разница, главное эти сволочи получили по заслугам. Сидели бы на своём острове... – Островах, – меланхолично поправил Санада, – их там много. Но так-то да, фигово получилось. Если бы от меня зависело – всё было бы по-другому. У Марка отвисла челюсть. – Шутка. Ещё одна, – сообщил бывший резидент, и сделал дурашливую гримасу. Какое-то время работали молча. Санада уже понадеялся было, что у "союзника" закончился словарный запас, но не тут-то было: – А скажи чего-нибудь на китайском, – попросил неугомонный Марк. – Чтоб ты сдох, – вежливо произнёс японец. – И чего это? – Пожелание здоровья и счастья, – фирменное французское любопытство потихоньку начинало донимать. И почему ему приходится всё это терпеть? Хотя, понятно, почему: пока хоть один из этих упырей будет летать – он не сможет убраться из чёртова Парижа, где всё кричит об утрате, где невозможно дышать, жить без того, чтобы не думать о той, что исчезла в пламени взрыва авиабомбы. Закроешь глаза, и снова лицо Николь, грустное и тревожное, как тогда, на берегу. Сколько ни пытался представить её смеющейся – ничего не выходит, но не видеть её совсем мука ещё большая. Страх того, что со временем воспоминания потускнеют, угнездился в душе и точит её, грызёт, как ржавчина стальной клинок. Вздрогнул, когда Марк осторожно тронул его за рукав. – Извини, ты что-то сказал? – Спасибо, говорю, за науку! У меня в этом деле опыта ноль. Как закончим – обязательно выпьем за дружбу между народами. Санада представил себе эту картину. – Выпьем, – согласился он. Где-то вдалеке залаяла собака. Четыре серые тени отделились от придорожных кустов и теперь ползли, прижимаясь к земле. Вот бы ещё луна светила не так ярко... Совсем близко с первым рядом колючей проволоки вспорхнула потревоженная птица. "Гнездо, – подумал Санада, – даже у этой птицы есть дом..." Достал кусачки и в изгороди появилась дыра, достаточная для того, чтобы четверо мужчин пролезли в неё один за другим. Прожектор с вышки сюда не доставал и им удалось подобраться совсем близко. По дамбе неторопливо ходил часовой. Время от времени он останавливался и зевал, но в караулку, как назло, не шёл. Минут сорок они терпеливо наблюдали этот ночной моцион с автоматом наперевес, пытаясь определить, сколько народу может охранять дамбу. По всему выходило, что мало, а может, остальные просто спали. Во всяком случае, сменять часового никто не собирался. Наконец, японцу надоело ждать развития событий и он, сделав знак остальным не двигаться, короткими перебежками устремился вперёд. Очередной зевок стал для немца последним. Тело кулём осело на землю. Подоспели трое французов, в задачу которых входил подрыв плотины. Санада смотрел, как ребята разошлись по заранее намеченным позициям, и думал о том, что мирный пейзаж сейчас утратит очарование. Взрывы вывернут землю наизнанку. Ниже по течению тихий плеск воды сменится рёвом, когда поток устремится по тесному руслу, бурля и уничтожая всё на своём пути. К тому моменту, как вода докатится до аэродрома, это будет уже настоящее стихийное бедствие. Остаётся только надеяться, что белобрысый хлюпик, которому предстояло в одиночку перепортить все самолёты, сделает это быстро и достаточно тихо, чтобы его не сцапали. Оно, конечно, дело нехитрое, но обежать незаметно с десяток машин – надо постараться. Увидев парня, Санада засомневался, сможет ли тот провернуть такое, но "курёнок" настроен был решительно, а кроме него всё равно некому, так что оставалось лишь положиться на его удачу да на милость богов. Работали быстро. Скажи кто-нибудь, что он будет командовать группой диверсантов-лягушатников – ни за что не поверил бы. Это просто бред какой-то. Санада никогда не понимал коммунистов с их идеалами. Дурацкая затея: всё у всех отобрать и переделить "поровну". Всё равно ничего не выйдет, люди так устроены – каждый хочет преуспеть, иметь лучшее. Марк не похож на дурака, но почему-то тоже верит в подобные сказки. Горько будет ему когда-нибудь лишиться своих иллюзий. И всё же он молодец. Решительный. Такой молодой, а все его слушают и делают, как он сказал. Со стороны насыпи послышался шорох. Всё оказалось даже быстрее, чем Санада рассчитывал. Они столько раз обговаривали детали, кто куда идёт и что делает и, когда, наконец, настало время действовать – ребята не подвели. Вернувшись, маки посовещались о чём-то, а потом грянул взрыв, за ним второй, третий. Песок и камни градом посыпались на землю, от грохота заложило уши. Если в караулке и был кто-то ещё, выйти у них не получилось. До Парижа Санада с Марком доехали к утру. Убедившись, что взлётную полосу смыло вместе с расположенными рядом постройками, а самолётов на земле нет, диверсанты разделились и в город пробирались кто как мог. Мотоцикл Марка, спрятанный в кустах, они чуть было не потеряли, выйдя на дорогу совсем в другом месте. Первые солнечные лучи доползли до мощёного плиткой дворика мастерской на улице Рампаль, отчего он сразу стал уютным и обитаемым, упёрлись в гаражные ворота, сделав их из серых нежно сиреневыми, а, когда одна из створок открылась – солнце сразу же заставило сощуриться глаза человека, что стоял на пороге с дымящейся кружкой. Санада, дремавший на стуле в углу, вытянув ноги и надвинув на нос кепку, потянулся и с удовольствием зевнул. Марк обернулся. Каштановая шевелюра его в лучах солнца казалась огненно-рыжей, а курносый нос делал и вовсе похожим на клоуна. "Ну и вид у него... дурацкий, – подумал бывший резидент, – ещё и разбудил зачем-то." Хотел было встать, но не смог – пятая точка немедленно напомнила о вчерашней поездки на мотоцикле. Сиденье было маленьким и жёстким, каждая кочка ощущалась всем телом, да ещё пришлось цепляться за этого недоросля – ужасно неудобный транспорт, и кто его только выдумал. – А ты молодец! Никогда бы не поверил, что китайцы такие крутые! – сказал Марк, прихлёбывая кофе, судя по запаху – из желудей и ячменя. – Теперь понятно, почему вас победить не смогли. Ну как, нравится результат? Теперь-то ты доволен? – Я буду доволен, если окажется, что ни одному из них не удалось сесть, – буркнул Санада себе под нос. – Зануда, – улыбнулся механик. – Но согласись – здорово: всё в хлам, а мы живые, даже Ковальски, который был на аэродроме. Его, правда, чуть не поймали у последнего самолёта, но он-таки успел прежде, чем вода пришла. Только что прибегал его братишка, сказал, что Ковальски, на всякий случай, пересидит у родни в деревне. И правильно. Бедняга, небось, трижды пожалеть успел, что связался с нами. Всё же он совсем не боец: я прямо обалдел, когда он сам вызвался. По правде говоря, у меня тоже поджилки тряслись – никогда раньше в таких делах не участвовал. Парни вообще решили, что ты псих, когда на насыпь полез в одиночку. А если бы он заорал? Кто его знает, сколько их там было... Собеседник смерил болтливого француза взглядом и пожал плечами. Сам он никогда не считал себя молчуном, но это было уже слишком. "Наверное, парень слегка переволновался – вот и несёт его..." – подумал Санада. – Слушай, а всё-таки, зачем тебе вообще вот это всё? Мне интересно потому, что ты первый китаец, с которым я знаком, и сразу такое... – А с какого перепугу ты решил, что я китаец? – Санада сдвинул кепку на затылок и загадочно подмигнул. – А кто ж тогда, индеец что ли? Нет, дай угадаю – ты япошка, который прикидывается китайцем! – и Марк заржал, довольный своей шуткой. – Вообще-то нам не нравится, когда нас так называют. Ещё раз услышу – будешь наказан, – последовал ответ. – Ну конечно – вот прямо настоящий самурай! Вжик – и башка с плеч долой, – нервно хихикнул француз. – Не вижу поводов веселиться, – парировал японец. – И правда – псих, а я-то понять не мог, что в тебе не так. Уж больно замашки у тебя странные для работяги. Но я тебя раскусил – с самого начала решил, что ты из военных, – похвастался Марк. – Не удивлюсь, если все твои предки промышляли уничтожением аэродромов, уж больно ловко ты всё просчитал. – Примерно с 1546 года, по крайней мере, так записано в летописях – глядя на Марка, у которого брови полезли на лоб, довольно ухмыльнулся Санада. – Знаешь, твоё превосходительство, я вот всё думаю: как же это они так лопухнулись, почему не выставили больше охраны? – Возможно, посчитали вас недостаточно серьёзными противниками. По правде сказать, я тоже не понимаю, как это вы, с таким-то подходом, ухитрились их уделать в прошлую кампанию. А сейчас, извини, конечно, и вовсе неубедительно вышло. Оборона Парижа, особенно. Лицо Марка пошло пятнами. Казалось, ещё немного и он кинется в драку. Но, взглянув на невозмутимого самурая, вдруг передумал. – Ха! Ты меня уел! – воскликнул он. – Но это всё наше правительство. Предатели и трусы. Твой приятель Феррье был редким исключением, за что и поплатился. – Он мне не приятель, скорее уж наоборот, все мои проблемы из-за него. – Тогда я тем более ни хрена не понимаю. Если ты не с нами, то для чего тебе всё это нужно было? – Да нечего там понимать. Ладно... ты, видно, не отстанешь. Представь себе, что больше всего на свете ты хотел бы вернуться домой, но по ряду причин рассчитывать на это не стоит. Так вот, в какой-то момент мне показалось, что для исполнения моего желания не обязательно куда-то ехать. Я мог бы создать себе "дом" в любом месте, абсолютно в любом. А потом всё рухнуло благодаря паре "Юнкерсов" с того аэродрома, других поблизости просто нет. Поскольку я не знаю, чей именно самолёт разрушил мою жизнь – я хотел быть уверен, что не выжил никто из них. – Чёрт, я по-прежнему не понимаю, о чём ты толкуешь, но главное – у нас получилось, – Марк вздохнул и поскрёб пятернёй затылок, – надеюсь и у тебя когда-нибудь всё получится. – Для этого мне понадобится ваша помощь ещё в одном деле, – отозвался из своего угла Санада – А ты уверен, что мы всё делаем правильно? Когда Феррье сказал мне, что может прийти человек от него с паролем, и я должен помочь ему свалить, не помню, чтобы мы говорили о взрывчатке. – Тебя что-то беспокоит? Мне казалось, всем понравилась наша маленькая загородная прогулка... – Аэродром – да, это было здорово, но взрывать кинотеатр... там могут быть люди. – Кинотеатр там только по вечерам. Днём это всего лишь штаб-квартира американской военной разведки. И у них сейчас мой человек. Имеет смысл забрать его прежде, чем из него шнурков наделают. Марк присвистнул. – Когда мы уйдём – хорошо бы, чтобы здание обрушилось. Чем меньше крупных кусков останется – тем лучше, – продолжал Санада. – Это можно. Я помню это место, там дома стоят стенка в стенку, наверняка и подвалы у них общие. Если повезёт – можно раздобыть план. Заложим заряд посильнее внизу и рванём. Кинозал точно сложится, помещение-то большое. Бывший резидент кивнул задумчиво: спасать Акияму нужно было немедленно, а ещё обязательно достать того, кто устроил весь этот прибыльный бизнес. – Жаль, что ты уезжаешь, теперь и выпить будет не с кем. Нет, я понимаю, конечно – с чего бы тебе здесь пропадать, но всё равно жалко, – хозяин "Святой Ольги" вновь принялся сметать в угол влажные опилки. – Та женщина, что приходила сюда – с тобой? – Нет её больше, – покачал головой Санада. – Дерьмо, – выругался трактирщик. – Тогда понятно. Красивая была. Шляпа со стойки перекочевала на голову японца. Он поднял портфель и шагнул к дверям. – Куда теперь? – спросил вдогонку хозяин. – Не знаю пока. Это больше не моя война. Свою я благополучно продул, а наблюдателем быть не хочу. Осталось кое с кем поквитаться, а после решу, как быть. – Может, домой вернёшься? Поди, давненько не был, сейчас всё так быстро меняется, что и не узнать. Неужто не хочется посмотреть, как оно там? Семья, опять же... Санада нахмурился и неопределённо махнул рукой. – Ну ладно, не буду, если не хочешь. – Да не в этом дело. Просто моё возвращение наверняка поставит крест на карьере всех членов моей семьи. Не вижу смысла их подставлять. А так меня вроде, как и не существует. Как будто помер. Никто не будет рад, если я воскресну. – Да-а... – озадаченно протянул собеседник. – Ну, удачи тебе. Может, свидимся когда... – Вряд ли. Я это... ты же христианин, так ведь? – и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжил. – Не мог бы ты за неё помолиться? Меня ваши боги не слышат. – Всех слышат и тебя тоже, – спокойно сказал хозяин. – Просто ты этого не понял пока. Конечно, можешь на меня положиться – всё сделаю, как надо. Как её звали? – Мадам Феррье. Николь, – и подданый японского императора не оглядываясь вышел вон. Трактирщик постоял, опираясь на метлу и глядя ему вслед, потом со вздохом вернулся к работе. – О, чёрт! Тебя и не узнать! Думаю – кого это занесло в наши палестины? – Марк вытаращился на японца в костюме и с кожаным портфелем в руках. – У нас тут таких важных шишек отродясь не видали! – Хорош издеваться! – поморщился Санада. – Да где уж нам, убогим, – не унимался француз. – Ладно, "сиятельство", мы готовы, осталось только кнопочку нажать, как говорится, и дело в шляпе – можешь идти пугать своих американцев. И поторопись, пока они твоего парня не слопали. – Трепло! – отозвалось "сиятельство", проверяя спрятанный под одеждой нож. Огнестрельное оружие он не любил – слишком громко и носить неудобно, а когда закончатся патроны и вовсе бесполезное. А нож всегда под рукой – самое милое дело для того, кто понимает. Дверь приоткрылась, и из неё, нагруженный папками и бухгалтерскими книгами, спиной вперёд выкатился толстяк в полосатом костюме. Прижимая подбородком стопку, он одновременно пытался коленом закрыть за собой дверь. – Добрый день! – учтиво сказал Санада, полосатой спине и поклонился. Подскочив от неожиданности, человек охнул и выронил свою ношу. Японец терпеливо ждал, пока тот соберёт с пола разбросанные бумаги, а "Полосатый" вдруг поднял на него взгляд и проскрипел: – Мистер Блоссом передавал вам привет и велел кланяться. – А где же он сам? Мне казалось, это он заинтересован во встрече... – Отбыл к новому месту службы. Он с трудом переносил здешний климат и был рад переводу в тёплые края. "Сбежал, значит," – с досады захотелось пнуть "полосатого" пониже спины, чтобы не останавливался до самой Америки. – А что там с этим, как его... я так понял, мистер Блоссом хотел, чтобы я на него посмотрел... – В этом больше нет необходимости. Вряд ли в будущем он сможет быть нам полезен. С ним теперь вообще трудно о чём-либо разговаривать. Слава богу, всё, что было нужно мы вытрясли из него до того, как это случилось. Не думаю, что вам стоит на это смотреть – смысла никакого, а аппетит испортите, – американец гадливо поморщился и зачем-то посмотрел на свои руки. Должно быть, хотел убедиться, что под ногтями нет следов засохшей крови. – И что теперь с ним будет? – Санада изо всех сил продолжал улыбаться. Глядя на него, можно было подумать, что он собирается постичь дзен прямо сейчас, не сходя с места. – Да, собственно, ничего. Подарим немецким друзьям. Может им на что сгодится. Кстати, вспомнил: пойдёмте – у меня для вас конверт от старины Джереми, он дал мне его перед самым отъездом. Там деньги на первое время, информация о вашем новом задании и всё такое, – толстяк хлопнул японца по спине. – Скажу прямо – я рад, что мне не придётся работать с вами, не люблю цветных, уж простите. – Понимаю, – улыбка стала ещё шире. Они зашли в соседний кабинет. "Полосатый" взял из сейфа пухлый конверт. Едва он протянул его посетителю, как тот, шагнув навстречу, вдруг оказался совсем рядом и коротким резким движением выбросил руку вперёд и чуть вверх. Хозяин кабинета удивлённо проследил глазами за странным маневром и тут же почувствовал боль в животе и боку, а потом накатила слабость. Он ещё силился понять, что же, чёрт возьми, произошло и почему перед глазами всё плывёт, но ноги уже подкосились и, если бы его не придержали за шиворот – шуму было бы не избежать. Санада метнулся к открытому сейфу и выгреб всё, что там было, в стоявший на полу рядом портфель. Туда же отправился и конверт с "новой жизнью". Затем, аккуратно прикрыв за собой дверь и стараясь двигаться бесшумно, спустился по лестнице и вышел на улицу. Проходя мимо кафе в здании напротив – чуть помедлил у витрины, поправляя поля шляпы. Наблюдатель тотчас помчался к Марку, который был наготове с подрывной машинкой. Взрывной волной ударило в спину, Санада едва успел заскочить в ближайший переулок и теперь стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене, и смотрел на пыль и хлопья пепла, оседающие на землю. К месту происшествия уже бежали люди, кто-то стонал, кто-то орал: "Врача! Помогите!", но ничего этого он не слышал – в голове всё ещё стоял грохот падающего здания. Не оборачиваясь, новый сотрудник американского разведуправления зашагал прочь, сжимая ручку портфеля побелевшими пальцами. Губы сложились в беззвучное: "...сайонара, Акияма-кун..." Если постоянно думать о чём-нибудь, это становится привычкой, без которой уже трудно обходиться. "Вот она стоит, прикрыв глаза, на берегу у самой кромки воды, ветер играет с её волосами, выхватывая прядки из причёски. Женщина с улыбкой заправляет их за ухо. Было бы гораздо лучше, если бы она вынула шпильки – тогда можно было бы смотреть, как золотые волны рассыпаются по ветру. Никто бы не помешал ему любоваться этим изысканным дивом, наслаждаясь каждой секундой. "Почему раньше мне не пришло это в голову? – спрашивал он себя. – Всё думал: вот, ещё чуть-чуть и наступит подходящий момент..." В последнее время он запрещал себе думать о ней, сосредоточившись на деле. Ни один из тех, кто посмел поднять на неё руку, не должен уйти безнаказанным. А если тратить силы на воспоминания – ни на что другое их уже не останется. Личные переживания – помеха, непозволительная роскошь, их следовало оставить на потом. А сейчас всё равно заняться больше нечем. Трудно планировать что-то, сидя в таком непрочном сооружении, как аэроплан. Марк сказал, что пилот – настоящий спец и "родился прям с крыльями из задницы". Но этот вообще не контролирует, что несёт, когда эмоции переполняют. Когда он сказал, что Антуан, как зовут пилота, может не беспокоиться о качестве "груза", потому что ещё не известно, у кого из них родословная длиннее – тот уставился на чужака с таким видом, что даже неловко стало. У пилота круглые птичьи глаза и острый нос. Лобастая голова кажется ещё более круглой в лётном кожаном шлеме. Он молчит, но смотрит очень внимательно, будто изучает. К счастью, маки не стал радовать его подробностями совместных похождений, просто попросил "подкинуть до Касабланки", как будто речь шла о попутке до Шампиньи. Удивительно, но лётчик согласился. Предупредил только, что выкинет пассажира чуть раньше – всё-таки это военный самолёт, брать посторонних на борт запрещено, тем более "таких". На вопрос Санады: "Что он имеет в виду, говоря "выкину", этот чудила ткнул пальцем в кое-как уложенный парашют, выглядывающий из-под сиденья, и широко улыбнулся. Гордость и проклятое упрямство не позволили офицеру японской армии смыться от греха подальше немедленно, и вот теперь он ловит ушами ветер на высоте в тысячу метров, усердно вспоминая лучшие моменты своей никчёмной жизни. "Она бы никогда не согласилась поехать в Японию. Ну и что... быть может, это не так уж и важно. Она, возможно, так и не смогла бы полюбить его по-настоящему. Ерунда... в конце концов, всё равно кто-то один любит другого больше. Она упряма и своевольна, из неё никогда не получилась бы хорошая жена. Смотря, для кого... Если бы она была жива, всё это не имело бы никакого значения, а теперь и подавно. Но перестать думать об этом не получается", – Санада злился на себя за слабость, но соблазн закрыть глаза и снова увидеть, как она оборачивается ему навстречу с озорной улыбкой, протягивает руку, чтобы дотронуться до него, слишком велик. Холодный ветер несёт самолёт, подгоняет его, словно хочет, чтобы он как можно скорее покинул Францию, и это хорошо. Антуан сказал, что их могут подстрелить, но кого это волнует... хотя, воткнуться носом в землю, всё же, не хотелось бы. У пилота задание по аэрофоторазведке. Очень интересно. В Японии такого нет. Жаль, некогда выяснить что к чему. Марк говорил, что он писатель и неплохой. Любопытно, что он написал... наверное, какой-нибудь современный роман из тех, что невозможно читать. Где всё хорошо кончается и все живут долго и счастливо. Такое тоже бывает. С другими людьми. А Санада сейчас летит на этом несуразном аппарате в Марокко. Потому что оттуда можно с торговым судном отплыть в Южную Америку, в Аргентину, куда, если верить документам из сейфа, перевели Блоссома. Теперь у него счёт к янки и за Акияму тоже. "Ты бросил его! – сказал потрясённый Марк. – Сволочь..." Санада не стал оправдываться, сказал лишь, что Акияма солдат. Такой же, как он сам. И на войне бывают потери. Не мог он позволить, чтобы они отдали мальчишку немцам. Если правда, что он повредился умом при допросах – умереть для него наилучший выход. Человек не может терпеть мучения бесконечно и это надо учитывать. – Эй, стрелок! – раздалось в наушниках. Голос был хриплый, как будто говорящий молчал неделю. – Ты как там? – Почему, стрелок? – Ты сидишь на месте стрелка. Так себе местечко, кстати. Те, кто там сидят, как правило, долго не живут. – Беспокоишься обо мне? Как мило... я ценю, – Санада вздрогнул, когда ехидный француз фыркнул ему прямо в ухо. – А, кстати, ты хоть раз с парашютом прыгал? – Нет. Если честно, я и сегодня тоже как-нибудь обошёлся бы, но мне очень надо в Америку. – Хочешь слинять, пока не поздно? – Хочу поймать одного гада... если найду, за что тут дёрнуть и сделаю это вовремя. Если бы пассажир мог в эту минуту видеть лицо авиатора – он, несомненно, хохотал бы до коликов в животе. Прежде Антуану никогда не доводилось видеть японцев "живьём". Оказалось, ничего особенного. Больше того, если бы надо было охарактеризовать его одним словом – так и сказал бы: "не орёл". Разве что глаза: блестящие и тёмные, как перезревшие вишни. В них плескалось неукротимое пламя, сдерживаемое стальной волей и холодным умом. Для писателя – самый интересный экземпляр. Виконт де Сент-Экзюпери не вполне понимал, каким боком породистый азиат оказался полезен Французскому сопротивлению настолько, что они взялись исполнять его желания. Само собой любопытство взяло верх, и в Марокко они летят вместе. Остаётся надеяться, что он не убьётся по глупости во время прыжка. Тогда одним самураем в Японии станет меньше. "Интересно… похоже, этот человек при всей своей невозмутимости боится летать. По крайней мере, на самолёт он глянул с искренним отвращением. Хотя, как можно не любить самолёты? Заметил ещё, что прежде ему приходилось летать на дирижабле. Путь через Атлантику занял три дня и было вполне комфортно." Так, сидя спина к спине, они провели в воздухе уже несколько часов, слушая гул мотора и переговариваясь, чтобы не уснуть. Где-то далеко внизу в темноте, ворча и вздыхая, перекатывалось волнами сонное море. Сначала Антуан рассказывал о жизни в Марокко на затерянном в песках аэродроме Кап-Джуби и службе в "Аэропосталь". С одной стороны пустыня, с другой – океан, а над ними небо, и всё оно принадлежит человеку на стареньком биплане, потому что кроме него никто не привезёт в эти края вести с большой земли. Вспоминал своих друзей и как летал на поиски потерпевших крушение самолётов. Иногда находил, спасал, иногда возвращался ни с чем. Описывал удивительные вещи, которые происходили с ним и другими лётчиками, встречи с бедуинами и дикими животными. Потом настала очередь Санады и он говорил о Японии. Пилота интересовало всё: как выглядят вулканы и что растёт в горах, как живут люди, что строят, что едят, какие у них книги. Вопросы сыпались нескончаемым потоком – только успевай отвечать. Потом заговорили о женщинах, куда ж без них, и о том, что они делают с мужчинами, лишая их разума и достоинства, а подчас и жизни. Антуану стало интересно, сильно ли японки отличаются от француженок, и Санада, неожиданно для себя, рассказал незнакомому почти человеку про Николь. Вывернул из своей памяти всё смешное и грустное, трогательное, возмутительное... даже и такое, о чём наедине с собой не стал бы думать. Как будто боялся упустить свой единственный шанс поговорить с кем-нибудь о самом дорогом, что было у него в жизни. С кем-нибудь, кого вряд ли ещё увидит, чтобы пожалеть о своих словах. Антуан слушал, не перебивая, даже вопросы перестал задавать – боялся, что собеседник опомнится, и он так и не узнает конца истории. Когда слова закончились – повисло неловкое молчание. – Я идиот? – резко спросил Санада. – Чего молчишь? – Завидую, – послышалось в ухе. – Хотел бы я тоже так... О себе француз рассказывать не стал. Сказал, что это не самая интересная тема, к тому же, сам он себе в ней ужасно не нравится, что виноват, но исправить, наверное, уже ничего не выйдет, а раз так – то нечего и огород городить. Бывший резидент не стал настаивать. Он и сам больше не хотел говорить об этом, и так уже наболтал лишнего. Чёрт-те что теперь этот лупоглазый гайдзин будет про него думать. "Она бы сейчас высмеяла его, сказала бы какую-нибудь колкость, чтобы просмотреть, как он будет злиться и от этого наделает ещё больше ошибок. Она всегда дразнила его, провоцировала. В этом и состояла суть увлекательной игры – не дать ей вывести его из себя. Ну и что, что хочется схватить её в охапку и заставить замереть в предвкушении поцелуя... это слишком просто – неинтересно. Она ведь только этого и ждёт, каждый раз предательски розовея, стоит лишь взглянуть на её губы. Но если проигнорировать этот призыв и, как ни в чем ни бывало сменить тему – боже мой, какая это была обида! Негодование самой высшей пробы. Моя Николь..." – что-то попало в глаз, мешает смотреть, хотя, куда тут смотреть – одна чернота кругом, да хвост самолёта, который уже успел надоесть до чёртиков. Пилот обернулся, чтобы предупредить о том, что "остановка по требованию" уже скоро. Пассажир сидел неподвижно, так сразу и не поймешь, жив ли он вообще. Похоже, происходящее вокруг сейчас занимало его меньше всего. Странный человек, не похожий на всех, с кем ему приходилось встречаться. Жалко, что сейчас он уйдёт, столько ещё всякого хотелось бы у него спросить, посидеть спокойно, выпить, поговорить "за жизнь"... Ещё на земле Антуан спросил его, как он представляет себе победу. Глупый вопрос, но в тот момент он показался важным. Ответ его удивил: "Никак. У меня другие задачи..." Какие, к чёртовой матери, могут быть задачи, когда такое в мире творится! Внизу промелькнули портовые сооружения. Пора. – Слушай... то, о чём мы говорили... можно я напишу об этом? В качестве платы за доставку. – Поступай, как знаешь, всё равно никто не будет это читать. – Ты будешь... – проклятый француз абсолютно прав: больше всего Санада боялся, что однажды не сможет вспомнить её лицо, яркая картинка постепенно сменится неопределёнными размытыми цветовыми пятнами, а затем и вовсе исчезнет, вытесненная новыми образами. Поэтому для него очень важно, чтобы этот отмороженный литератор написал свой дурацкий роман, или что он там писать собрался. Тогда можно надеяться... даже если он всё переврёт, даже если это будет совсем другая Николь – всё лучше, чем ничего. Пусть она живёт хотя бы так. А если этот "птиценосый" плохо сделает свою работу – пусть пеняет на себя. Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три... кольцо! Пятьсот четыре, пятьсот пять... купол раскрылся огромным белым цветком. Сильный рывок и мир вокруг замедлился. Санада висел между небом и землёй, разглядывая место возможного приземления. Камни, вода, снова камни. Глазу зацепиться не за что. Внезапно пришедшая в голову мысль заставила его рассмеяться. "Да! – Заорал он в пустоту. – Крыса учится летать, Блоссом! Всё, как ты хотел!" Ю-ху-у! Земля перестала стремительно лететь навстречу, и вопрос: "Что, если..." отпал сам собой. Всё-таки одного дня тренировок недостаточно, чтобы чувствовать себя в небе как дома. Вот бы ещё Люк остался доволен отснятым дублем... Узнав, что мне уже приходилось прыгать с парашютом, он загорелся идеей наделать крупных планов в воздухе. Мне тоже показалось заманчивым сигануть самому, а то некоторые стали уже поговаривать, что я больше ни на что не годен и слишком трясусь за свою знаменитую шкуру. Группа запаслась попкорном в предвкушении дармовой развлекухи, и только Жак высказался против, но, получив от Люка отлуп, самоустранился, перевесив ответственность на координатора по аэросъёмкам. Слышал вчера, как парни называли меня "живучим". Уж и не знаю, что послужило поводом для такой лестной оценки. Если быть совсем честным, то я и сам не до конца понимаю, зачем всё время выпендриваюсь. Хочу себя испытать, получить новый опыт, доселе неведомые ощущения... наверное и это тоже. Вот Санада - у него другого выхода не было. Все его поступки, ну, почти все, продиктованы необходимостью. Я так и не понял, боялся ли он, и чего именно. Все мы чего-нибудь боимся, даже те, кому терять нечего. Когда потоки воздуха подхватывают и несут тебя бережно, подобно пушинке одуванчика, мысли перестают мельтешить и всё сосредотачивается на том, как велик и прекрасен мир. Теперь он весь, как на ладони и можно объять его единым взглядом. Из самолёта земля видится пустой и плоской где-то далеко внизу, а снизу вообще видишь только то, что тебя окружает. А сейчас всё происходит вокруг, везде и сразу, и ты не принадлежишь ни небу, ни земле, а просто летишь сам по себе, пока хватит ветра... Дз-з-зынь! Телефон выпал из опущенной руки и рикошетом отскочил под кровать, а я всё никак не мог понять, что происходит. Вроде только присел в кресло передохнуть, а оказывается, проспал целый час, не меньше. На выловленном из-под кровати телефоне – одиннадцать звонков. Два от Фукушимы и девять от Эрису. Досадуя на себя из-за потерянного времени, перезваниваю и слышу её взволнованный голос и ещё какие-то звуки. Похоже, она в машине, тараторит, как из пулемёта. – Эрису, где ты? Я тебя ищу, а ты куда-то делась! – Так! Слава богу, ты цел! Ты где сейчас, в отеле? Отлично! Сиди, пожалуйста, и не высовывайся, мы с Алексом едем ловить твоего убийцу! – Эрису, нет! – Не ори, у меня уши не чугунные. Так будет правильно. Хочу исправить свою ошибку. Всё будет хорошо, не переживай! – с этими словами она повесила трубку, а я тут же набрал Харэкусэя. – Что, чёрт возьми, происходит? Почему Эрису ловит преступников? – И тебе добрый день! – ответили мне бодро. – Через полчаса ей назначили встречу в "Кафе Клебер", Трокадеро, 13. Попробуем взять его раньше. Ты же видел его? Приезжай прямо сейчас, поможешь нам опознать засранца. Господи, да что за день такой! Мало мне Дзуки, которая бродит где-то, так и не разобрав чемоданы, теперь ещё эти двое приключений ищут на все незащищённые места. Как-то по-другому я себе представлял "охоту на живца"... если с ней что-нибудь... даже думать о таком не могу. Машина Элизабет медленно но верно приближалась к назначенному месту, прокладывая себе путь по пробкам. Энергично сигналя подрезавшему её фургону из прачечной и бурча себе под нос всякие словечки в адрес безмозглых водителей, Лиз прикидывала, где сможет остановиться. С парковками там традиционно всё плохо, может, стоит попытать счастья вдоль кладбища Пасси... главное, подъехать как можно ближе, чтобы не пришлось идти по открытому пространству одной. Кто его знает, что на уме у этого типа? Только что отзвонился Алекс, его люди не успевают – застряли в пробке из-за аварии, будут пробовать в объезд, но это займёт лишних пятнадцать минут. Сам он на байке надеется быть раньше, но всё равно ей придётся потянуть время. Он бесконечно извиняется и просит заказать что-нибудь дорогое и сложное за его счёт: пока будут готовить – народ соберётся и накроет придурка. "Бесконечно извиняется..." – она представила себе русского детектива, отбивающего земные поклоны, пока группа захвата "пакует" преступника и фыркнула. Сейчас дело представлялось не таким уж и опасным, как выглядело вначале. Там же всегда полно полицейских, да и вообще яблоку негде упасть... А вот это плохо – убийца может скрыться в толпе, захватить заложника, или ещё какую-нибудь пакость выкинуть. Он выбрал место под навесом на открытой террасе, и Лиз сразу поняла, кто этот человек. Напряжённая спина, беспокойно поглядывает по сторонам. В руках бумажный пакет, вроде тех, в которые хлеб кладут. Замедляя шаг, она старалась рассмотреть его как можно лучше. Мужчина вдруг схватил лежащий на столике перед ним телефон, поднёс к уху, выслушал пару слов, ответил утвердительно и, бросив на блюдце мелочь, рванул куда-то со всех ног. "В той стороне парковки нет, ему придётся пройти пешком", – подумала Лиз и замахала проезжавшему мимо такси. По счастью, оно оказалась свободно, и водитель согласился ехать "вон за тем мужиком в бирюзовой футболке". Потом "объект" сел в свою машину и погоня началась. Элизабет старалась не обращать внимания на таксиста, откровенно пялящегося на неё в зеркало заднего вида, но кивнула, когда тот спросил прямо: "Этот... налево ходит, что ли?" Видимо, узнал, и теперь чувствовал себя участником каких-то интригующих событий, о которых потом можно будет рассказывать всем и каждому. Её это не слишком волновало, главное – не потерять из виду тёмно-синий седан с ободранным бампером. Когда машина остановилась, Лиз с удивлением уставилась на табличку с названием улицы. Ей уже приходилось видеть этот адрес в бумагах Жака: в унылой бетонной коробке на шесть этажей жила семья покойного Виктора. Именно сюда регулярно наведывался её добросердечный и ответственный муж, чтобы позаботиться о молодой вдове и осиротевшем дитятке, чтоб им всем пусто было! Тип в бирюзовой футболке никуда не торопился, сидел в машине, ждал чего-то, а вот таксист, напротив, начал громко интересоваться, "долго ли ещё они будут торчать в этой дыре" и "не соизволит ли мадам расплатиться". Получив деньги, он сразу заткнулся и уехал, а Элизабет, не желая быть замеченной, шмыгнула за забор дома напротив. Судя по вывеске, там строился отель или офисное здание, калитка отсутствовала, охрана тоже, а на территории обнаружились кучи строительного мусора и небольшая бетономешалка. Машину преступника отсюда видно не было, пришлось подняться на третий этаж. Сидя на подоконнике незастеклённого окна, любопытная парижанка гадала, там ли ещё убийца, или же вышел из машины, пока она лестницу искала. Телефон Така опять недоступен, полиция будет здесь неизвестно когда... Тут только до неё стала потихоньку доходить вся сложность ситуации: у этого человека наверняка и оружие имеется, а вдруг сейчас он придёт прямо в этот дом и заорёт: "Ну что, коза, допрыгалась?" По телу пробежал холодок… Лиз обернулась, чтобы поскорее убедиться в том, что за спиной у неё никого нет, и в этот самый момент телефон в кармане ожил. Если бы она физически могла сейчас кричать – этот вопль, без сомнения, слышно было бы в Фонтенбло, а может и дальше. Вместо этого получился жалкий полузадушенный писк, который и привёл её в чувство. На экране хмурилось небритое лицо Жака. – Лиз, в чём дело? – голос был тоже не слишком радостный. – В смысле? – ещё не хватало отчитываться на каждом шагу... – Куда ты влезла? Жить надоело? – Я?! – начала было Элизабет, но слушать её не стали. – Мне только что звонил папаша Леду и настоятельно рекомендовал запереть тебя дома на всякий случай, во избежание неприятностей. Что происходит? – Помнишь Рико, японскую девушку-гримёршу? – Ещё бы не помнить... не каждый день в тюрьме сидеть приходится. – Я знаю, кто её убил, – физиономию мужа аж перекосило от такой новости. – Лиз, ради бога, это очень опасно, пожалуйста, возвращайся домой! – Поздно, я уже на месте, надо дождаться полиции. Кстати, сейчас этот хмырь у твоей ненаглядной Марион. Сам приехал. Откуда бы ему адрес знать? – Прошу тебя, сиди там и никуда не суйся, я уже еду! Слышишь?! – в голосе было столько тревоги и волнения, что пришлось пообещать не трогаться с места, спрятаться и дышать через раз. "Ишь, затрепыхался, – злорадно сказала себе Элизабет, как только благоверный повесил трубку, – кого, интересно, он тут спасать собирается?" Через полчаса стало казаться, что она сидит на этом подоконнике уже целую вечность, а ещё страшно захотелось есть. Хоть что-нибудь, вроде кусочка хлеба с маслом, да чёрт с ним, можно и без масла, лишь бы прямо сейчас. А ещё водички глотнуть. Всё же, сидеть в засаде без подготовки – дело непростое особенно, когда не происходит ровным счётом ничего. Просто машина стоит рядом с домом. Ни людей, ни животных, даже птицы будто вымерли. Обернувшись на шорох шагов, Лиз разглядела собственного супруга, который крался к ней вдоль стены, делая какие-то знаки руками. – Уходим отсюда, быстро! – прошипел он, подойдя вплотную. – В машине пусто, зря торчим здесь. Ползу по оживлённой улице, кручу головой. Легко сказать: "Приезжай прямо сейчас..." Ну вот, приехал я и что? Встать всё равно негде. По Парижу ездить вообще то ещё удовольствие, а в центре так и вовсе сущий ад. Даже если и найдёшь местечко – обязательно угодишь под знак и тогда проблем не оберёшься. Решил ездить кругами. Уже второй раз впереди – терраса нужного мне кафе, но на ней как и прежде, никого знакомого. Впрочем, то, что я, не вижу здесь Эрису, только радует. Заходим на третий круг... Стоп! Вот же она: стоит на краю тротуара, машет рукой. Не мне. Такси ловит? Еду за ней, точнее, за потрёпанной синей машиной, которую она преследует, стараясь не привлекать внимания. Не заметить "хвост" довольно трудно, тем более, целую кавалькаду. Постепенно дома, какие можно видеть в центре, сменились типовыми многоэтажками, а кое-где и частной застройкой. В этой части Парижа бывать мне ещё не приходилось. Наконец, синее "ведро" остановилось на узкой кривой улочке, заставленной такими же кривыми домиками, и из него выбрался урод, убивший Рико и охотившийся за мной на Сими. Пришлось проехать мимо, наблюдая в зеркало, как он входит в один из домов, и остановиться на соседей улице. Такси осталось позади. Когда вернулся через минуту – на улице никого не было. Не могла же она пойти за ним, это было бы слишком даже для такой безбашенной, как моя Эрису. Только подошёл к дому, как изнутри послышалась какая-то возня, ругань и звук падающей мебели, а затем женский визг. Не хватало ещё, чтобы он опять кого-нибудь зарезал, пока я вокруг разгуливаю. Поднялся по лестнице, откуда-то ощутимо несло дымом, толкнул дверь – не заперта... Внутри было темно, у самого входа наткнулся на сложенную детскую коляску. Чуть не загремел. Освещённый квадрат впереди оказался кухней и там что-то горело... Шумели где-то за ней. Мы увидели друг друга одновременно: я только вошёл, он двигался мне навстречу. В глаза бросились свежие царапины на его руках. А ещё у него был нож... В глубине квартиры хлопнула дверь, а потом я увидел зарёванную детскую мордашку, мелькнувшую в коридоре. Он оглянулся, передумал убивать меня и рванул обратно. Я за ним. Комната была пуста, если не считать кресла и облезлого дивана, за которым, забившись в угол и закрыв голову руками, скорчился ребёнок. Его мать тоже была здесь – тело в домашнем халате застыло на полу возле кресла. Замер, прикрываясь косяком. Убийца пока не заметил мальчишку, но ещё пара секунд и спасать будет некого... За окном, тем временем, что-то происходило. Подъезжали машины, я слышал звук открывающихся дверей, неразборчивую французскую речь. Наверняка полиция пожаловала, а может, соседи, почуяв неладное, вызвали пожарных. "Он не должен уйти отсюда живым, – пронеслось в голове. Если у меня не хватит сил справиться с ним или заставить отступить... Если его поймают потом – представил себе все эти: "принимая во внимание", "возражаю ваша честь" и "состояние аффекта"... – Ну уж нет. Не будет у ублюдка адвоката!" "Извини, конечно, но кидаться с голыми руками на врагов... это не так делается. Позволь мне показать, – время как будто замедлилось, когда в мозгу отчётливо прозвучали слова Санады: – Поднырни, сбей с ног и постарайся добраться до горла, иначе он уделает тебя, как бог черепаху". Он прав, только так я смогу рассчитаться, по-другому не выйдет. Может и не получится, так хоть попытаюсь. Хотя... есть ещё вариант. "Девочки выросли... Дзуки, прости... я был тебе плохим мужем... Дзуки поймёт – она лучше всех меня понимает. Эрису... прощай!" – и, изо всех сил оттолкнувшись, рванулся навстречу изумлённо обернувшемуся врагу и снёс его в оконный проем. Вот только он не вылетел наружу, как мне того хотелось. Вместо этого – вцепился в меня и ударил головой. Жак шёл впереди, поэтому, когда он резко остановился на площадке второго этажа, Лиз едва не налетела на него, чудом ухитрившись сохранить равновесие. В десятке метров от них на полу, заваленном всяким строительным хламом, прямо напротив балконного проёма лежал человек. Широко раскинув ноги в армейских ботинках и подперев щекой приклад винтовки, он выцеливал кого-то в соседнем дворе. Жак зыркнул на жену с таким видом, будто это она самолично обустроила здесь снайперскую позицию. Секунду спустя декорация ожила. Грохот разбитого стекла заставил обоих податься вперёд, забыв об осторожности. В доме напротив не на жизнь, а на смерть сцепились двое, в одном из которых они с изумлением опознали своего товарища по съёмкам, а кое-кто и нечто большее. – Этот здесь откуда? – шёпотом спросил месье Дюбуа. – Сделай что-нибудь! Его же убьют сейчас, – прошипела в ответ его супруга. Снайпер услышал что-то, а может, ощутил чужое присутствие и дёрнулся, оборачиваясь, и в этот момент на голову ему аккуратно опустился мешок с цементом, весьма своевременно обнаруженный у двери. – Давай! – истошно завопила Лиз. – Стреляй, Жак, милый, чего ты ждёшь! Месье Дюбуа посмотрел на неё с сомнением, но винтовку поднял и прицелился в дерущихся, пытаясь уловить момент. Как назло, они не желали расходиться. Так пытался выпихнуть киллера в окно, но получалось у него неважно. Тот был выше и явно сильнее, ещё чуть-чуть и японца самого придётся соскребать с брусчатки во внутреннем дворике. Выстрелом больно отдало в плечо. Показалось, что промазал, но тут злодей пошатнулся и, увлекая за собой противника, перевалился через низкий подоконник. Крик оборвался вместе со звоном стекла, когда осколки достигли земли. Жак застыл, обнимая жену, которая уткнулась в его плечо, боясь открыть глаза. Очнулся, увидев дым из соседнего окна. "Там же Марион с Мишелем! - по дороге сюда он набрал её, чтобы сказать, пусть немедленно уходит из дома, если жить хочет, но безрезультатно. Грохот и боль... Эрису... – её лицо в недостроенном доме напротив, она кричит что-то, но я не слышу, я падаю... мы оба падаем. Видеть её сейчас – само по себе награда. "Пожалуйста, Ками-сама, я хочу домой, чтобы вокруг говорили на родном языке, чтобы были знакомые лица, улыбка Дзуки, хочу увидеть внуков, море, наконец... жить хочу. Жаль, этого уже не будет..." Сквозь мутную пелену – знакомый силуэт. Женщина стоит на берегу, дрожа на ветру, озябшими пальцами стягивая на груди тёплый платок. Глаза у неё прозрачно-зелёные, как незрелый крыжовник. Съешь такой – сам не рад будешь. Изображение дрогнуло, будто круги на воде, глаза вдруг потемнели, став угольно-чёрными. Рико... – Кимура-сан, мне так стыдно! Я бестолковая и от меня одни неприятности... простите, Кимура-сан! – Ну что ты, Рико! Ты мне столько радости подарила. И ещё... я гордился тогда, что у меня такая красивая спутница. – Эффектно, но не эффективно, – перебил недовольный голос. – Надо было слушать старших... А сейчас хватит отдыхать в обнимку с трупом, здание горит, если не поторопишься – останешься здесь навсегда. – Легко сказать... да и какая теперь разница, если я умер? – Глаза открой, дурачок, – буркнул Санада. – Умер он... впрочем, это может случиться, если ты не перестанешь изображать из себя якитори. Последовал его совету. Оказалось, мы приземлились прямиком на ограду цветника под окнами, не долетев до земли. Мой противник висел теперь на ней, как сосиска на вилке, не шевелясь, похоже, он и правда был "того". Мне повезло оказаться сверху. Почему-то я ничего не чувствовал, даже отвращения. Удивился только, что не больно. Кровища рекой, а мне хоть бы хны. "Господи, там же ребёнок!" – на то, чтобы отцепиться ушло несколько минут. Огонь уже добрался до комнаты, где мы были только что, языки пламени вырывались в оконный проём, устремляясь вверх по стене. На лестнице можно было дышать и я поплёлся наверх, надеясь найти мелкого. Может, у него хватило смелости выбраться оттуда, в любом случае, надо убедиться... Далеко идти не пришлось. Навстречу мне выкатились трое злющих мужиков в пожарной экипировке и противогазах. Один тащил на плече маленькое тельце с грязными голыми ногами. Меня развернули и пинками погнали вниз. У входа тот из них, что нёс ребёнка, стянул маску с потного лица и заорал: "Ты, придурок, куда лезешь?! Выноси ребёнка, а мы пойдём дальше. Скорая снаружи ждёт." Протянул руки, чтобы принять его, а тельце вдруг закашлялось и начало реветь. Пожарный в недоумении посмотрел на меня, замершего с открытым ртом, потом повторил: "Да живой он, живой, тащи давай, дубина!" Солнечные очки в очередной раз перекочевали со столика в сумочку и обратно. Снующие за окном люди раздражали. У них своя жизнь, им и невдомёк, как трудно сидеть, притворяясь спокойной и ждать, когда придёт та, что собирается разрушить всю твою жизнь. Кофе давно остыл, а она всё не шла... Просто оскорбительно: враг не явился на поле боя. Сидзука чувствовала себя уязвлённой. Она уже решила, что скажет этой рыжей гайдзинской женщине, которой, видно, недостаточно своих гайдзинских мужчин, если она без зазрения совести посягает на чужое. И вот теперь эти слова оказались вдруг не нужны. Даже не позвонила... От тягостных мыслей её отвлекли звуки из телевизора в баре. Что-то заинтересовало бармена, и он прибавил громкость настолько, что стало слышно и в дальнем уголке лобби. Говорили о каком-то пожаре и стрельбе в районе, название которого Сидзуке ни о чём не говорило. "Наверняка окраина..." – решила она. Внезапно на экране мелькнуло лицо... никаких сомнений – это был Таку. Весь в саже, косматый и с дикими глазами, но, несомненно, её Таку. И футболка с "Крёстными отцами" - точно его. И вообще... "Это что ещё такое?! – Дзуки вскочила с дивана и рванула к телевизору с такой скоростью, что портье, подошедший узнать, что происходит, в ужасе отпрянул, не желая быть задавленным насмерть. Тихая маленькая японка вырвала из рук обалдевшего бармена пульт и принялась яростно давить на кнопку, пока звук не стал оглушительным. "... мы пока не знаем, кто этот человек, но можно сказать, что он оказался там удивительно вовремя. Сейчас жизни малыша ничто не угрожает, оба пострадавших будут отправлены в больницу, где медики смогут оценить их состояние. В квартире обнаружено также тело молодой женщины. Полиция ведёт расследование..." Портье достаточно было одного взгляда на гостью из пентхауса, чтобы дунуть к себе за картой Парижа. – Гляньте-ка! Мы уже и в новости загремели! В интернете везде крупным планом. Ну я и чучело! Элизабет с трудом оторвалась от ребёнка, лежащего на каталке в реанимобиле, и глянула в телефон, протянутый Таком. На экране чумазый мужик в рваной футболке тащил, ухватив поперёк живота, зарёванного и грязного мальчонку. Заголовки один другого краше: "Чудесное спасение!", "Японский герой спасает маленького парижанина!", "Тайна сгоревшей квартиры" – и нигде ни слова о виновнике всех этих событий, тело которого в настоящий момент вырезали из забора болгаркой. Лиз уставилась на приятеля, перемазанного вонючим антисептиком, а тот уже хохотал вместе с медиками и полицейскими из местных, передразнивая ведущих с телевидения, как будто не он только что едва не превратился в кебаб. – Что у тебя? – вяло полюбопытствовал Жак, сидевший тут же, на тротуаре. Похоже, он всё ещё силился переварить тот факт, что пытался убить человека, пусть даже его выстрел лишь слегка задел киллера, тем не менее, став невольной причиной его гибели. – Ерунда. Ребро сломал, да пузо поцарапал. Футболку, вот, жалко – любимая была. – Не подскажешь, что это было вообще? Не мог дождаться полицейских и решил задержать преступника голыми руками или... тебе так приспичило отсидеть за убийство? Я прав? – Нет. Прости, но я, пожалуй, не буду отчитываться в своих поступках. В конце концов, съёмки закончились, и ты за меня больше не отвечаешь. – Его Мишелем зовут, – невпопад сообщил Жак, словно хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Лиз сделала вид, что её это не слишком интересует, хотя даже мне было ясно, что она сейчас легко променяет всех нас на одного маленького заморыша. Малыш завозился, и его снова принялись гладить его по макушке, приговаривая старое, как мир, "заклинание" про кошек и собачек. Я смотрел на неё, понимая, что тонкая нить между нами натягивается, постепенно истончаясь и вот-вот лопнет со звоном. И поделать с этим я уже ничего не могу. Её дом, её семья – здесь, и я один не в силах заменить всех, без кого ей будет плохо. Не знаю, что ждёт меня дальше, возможно, жизнь изменилась навсегда и придётся начинать всё с начала, но я хочу, чтобы у неё появился шанс... – Что будет с ним? – кивнул на маленького Мишеля. Французы будто нарочно придумывают имена, которые японцу нипочём не выговорить… – Нормально всё будет. Это сынишка одного из моих парней, сделаю всё, что смогу. Спасибо, что спас его. – Да я-то что, просто у пожарных руки были заняты, я и помог... Теперь вот думаю: объявят меня его настоящим отцом, когда новость до Токио дойдёт, или нет? Не удивляйся, это очаровательная традиция японской журналистики – не успеешь погладить собаку, как тебя на ней уже женили. Я давно привык. – Женили? Так, наверное, и дети имеются? – наморщила нос Элизабет. – А как же! Из моих внебрачных детей уже можно сколотить футбольную команду. – И назвать "Кукушата"! От смеха бок стал болеть, пришлось прижать раненое место рукой. – Ну, в общем-то, издали он даже похож на тебя – такой же чёрненький, глазастый и носатый, – сказал Жак, который, кстати, и сам замечательно подходил под все вышеперечисленные параметры... – Это вряд ли. Его мать была не в моём вкусе, – врачи закончили нас обрабатывать и готовились везти маленького пациента в больницу. Меня тоже решили забрать до кучи, чтобы сделать снимок и залечить окончательно. Ничто не сможет меня переубедить в том, что от эскулапов надо держаться подальше, если хочешь жить долго и счастливо и нынче эта вера окрепла многократно. "Поразительно, как можно так быстро переключаться? Ведут себя как школьники на пикнике... хотя, скорее всего, это просто стресс, – подумала Лиз и тут только вспомнила о несостоявшейся встрече. – Надо бы, всё же, извиниться..." Она достала телефон и набрала номер. Звонок раздался совсем рядом. Из-за огромной, ярко-красной пожарной машины к ним вприпрыжку неслась миниатюрная худенькая женщина с длинными тёмными волосами. Ни кимоно, ни веера у неё не было, однако Лиз сразу её узнала. Завидев собравшихся, и среди них живого и даже вполне бодрого мужа, японка оттормозилась, мгновенно приняв благопристойный вид и приблизилась плавной походкой, изящно переставляя ножки на высоченных шпильках. Бросила мимолётный взгляд на героического супруга и, убедившись, что с ним всё в порядке, переключила внимание на соперницу. Бог знает, что вышло бы из этой дуэли, но тут за ними пришли. "Мы едем с Мишелем", – просто сказала Лиз. Жак молча кивнул. Я смотрел на Дзуки, которая стояла, с прямой спиной, глядя с вызовом на гайдзинов, на голову выше её самой, на то, как дрожит закушенная губа и сверкают глаза, совсем, как звёзды после ночного дождя, и думал, что вот теперь, наконец-то всё закончилось. Стало вдруг легко и удивительно спокойно. Только сейчас я понял, как тяжело дались мне эти съёмки. Усталость накатила так внезапно, что, если бы можно было – заснул бы тут же, как стоял. – Знаешь, Грозовая Тучка... я так рад тебя видеть... – Таку, Таку... ты полон сюрпризов: не только великий воин, но ещё и дипломат, – щёлкнула она меня по носу и вдруг засмеялась совсем, как дома. Надо полагать, мне влетит по первое число, как только мы вернёмся в Токио. Ну и пусть, всё лучше, чем неизвестность и пустота. Я люблю Дзуки, а она любит меня. И у нас есть дети и собаки. Почему-то самые простые вещи иногда вылетают из головы. Хорошо, что Ками-сама напоминает вовремя. Вернусь домой – зайду к нему в Сэнгакудзи, поблагодарю. На снимке, который нам показал врач, я был сам на себя не похож. Какие-то скреплённые между собой запчасти. Суповой набор. Дзуки стояла рядом и кивала с таким видом, будто моя судьба её очень волнует. Однако, стоило выйти из кабинета – ткнула мне в грудь пальцем с малиновым ногтем. Палец у неё острый и такой твёрдый, что запросто мог бы проделать сквозную дыру. "А ведь он и правда боялся, что останется совсем один..." – Сидзуке казалось, что если сейчас она просто обнимет этого дуралея, то это будет несправедливо. Тогда он уж точно не поймёт, как сильно она волновалась, пока он тут в шпионов играл. – Тебе не кажется, что это уже чересчур? Каждый раз, стоит мне на минутку упустить тебя из виду, ты ухитряешься загреметь в больницу. Ни денег, ни нервов не напасёшься. Может, хватит? – Дзуки... – его губы сложились сердечком, а затем растянулись в блаженной улыбке, – Дзу-ки-и... – Не пытайся сбить меня с толку, Торчащее Ухо. Неделя постельного режима. Ты слышал, что сказал доктор. Не-де-ля. – Постельного... это обнадёживает, – пробормотал болящий и тут же получил по ушам. – Ай! Дзуки, за что? Пользуешься моей слабостью! – Да за всё, что ты здесь натворил – неделю посуду мыть будешь, или ямы мне под шелковицу выкопаешь, или... я ещё подумаю, чем тебя занять. Послал же бог на мою голову позорище. Устроил тут трам-тарарам, бедные французы, поди, в шоке. Ждут не дождутся, когда я тебя домой заберу. С этим срочно надо было что-то делать. Если её не остановить – точно выкатит мне список хозяйственных работ такой длины, что до нового года хватит. А я уже сейчас есть хочу больше всего на свете. Нет, больше всего хочу спать. Но и есть тоже... – Ой! – схватился за живот, чтобы жена поскорее замолчала. – Что?! Таку, что такое? Где больно? – всплеснула она руками и потащила меня на диванчик у стены. Устыдившись, я начал её убеждать, что всё в норме и на мне заживает, как на собаке. – Хорошо, в следующий раз позовём ветеринара, – отрезала добрая "скво". – А сейчас поедем обедать, пока у тебя хвост не отвалился. Я слушал её, развесив уши, и мне казалось, что прекраснее звуков просто не может быть. Люк сидел на краю стола, мельком просматривая какие-то документы, время от времени стоящий рядом Жак тыкал пальцем в бумаги, и патрон делал пометку маркером. За время съёмок я привык видеть их "в поле" и сам факт того, что оба умеют читать вызывал лёгкое недоумение. Судя по всему, освоение бюджета шло полным ходом. Настало время задать режиссёру мучивший меня вопрос, за этим я и приехал к нему в офис. – А всё-таки, что такое было на этом складе, из-за чего понадобилось убивать Рико? – Ты и в самом деле хочешь знать? Не могу сказать, что мне приятно говорить об этом... – Нет уж, пожалуйста. Погибла хорошая девочка, сестра моего друга. В конце концов, меня тоже чуть не убили. Хотелось бы знать, за что? – Наркотики. Видишь ли, мы таскаем с места на место хренову тучу всякого барахла. Впрочем, кому я объясняю, у вас наверняка то же самое, – и продолжил после моего кивка: – Виктор, работавший в команде нашего Жака, как раз отвечал за перевозку оборудования. А также за связи с албанцами, как выяснилось. А когда обзавёлся семьёй – решил соскочить, тут его и убрали. И следующая сделка пошла у них вкривь и вкось. У нас тут с границами сам знаешь, как. Как правило никто не хочет связываться, и наши грузы досматривают через пень-колоду. В прошлый раз мы много снимали в Италии. Так и получилось, что притащили на хвосте из Бриндизи партию наркоты. И всё это благополучно отлёживалось на складе, в ожидании покупателя. И, как назло, твоя девчонка припёрлась туда как раз в день совершения сделки. – А потом... – А потом себе скажи спасибо. Когда ты стал копать, они задёргались, а тут ещё Лиз, желая припугнуть нашего продюсера, хозяина всей этой лавочки, заявила, что жена покойного Виктора хочет свою долю за молчание. Ну и понеслось... Удивляюсь, как это они распрекрасную мадам Дюбуа сразу не прихлопнули, может, побоялись огласки... а, Жак? – Да уж, шуму было бы много, поэтому первой жертвой стала Марион, – согласился Жак. – И тут ты снова спутал все карты – заявился прямо на место преступления. Думаю, теперь папаша Леду из тюрьмы каждый день будет молиться за твоё здоровье. – Приятели дружно заржали. – Вы обо всём... знали? – Нет, – нахмурился Жак. – И это моя вина. Я прохлопал, когда мой человек вляпался в это дерьмо. Всё происходило прямо у меня под носом, но я был слишком занят. – Аналогично. Мне следовало быть внимательнее к собственному бизнесу. – Мне жаль, что так получилось... – Люк непонимающе поднял бровь, и я поспешил объяснить: – жуткий скандал вышел. – Ах, это… – ухмыльнулся Люк. – Ну, здесь тебе не Япония. Что для вас скандал – то для нас лишний повод купить билетик в кино. Следствие закончится, и мы благополучно стартуем в прокате. И в Шанхай поедем, не сомневайся. Не в первый раз. Я ещё не успел отмыться по делу о домогательствах ко всяким малознакомым курицам из околокиношной тусовки, одним скандалом больше – погоды не сделает. – Моя жена говорит, что я притягиваю на свою задницу проблемы специально для того, чтобы их преодолевать. – Думаю, она совершенно права, – сказал Жак. – Необыкновенно разумная женщина, и красивая к тому же. Тебе чертовски повезло. Позднее, когда они вышли на улицу вдвоём, оставив шефа морщить лоб над предложением по аренде рекламного аэростата, разговор потёк в ином направлении: – Хочу, вот, прощения у тебя попросить, – задумчиво произнёс один. – За Рико и вообще... я был к тебе несправедлив. – На самом деле... – замялся другой, но его прервали: – Не надо. Ни к чему это. Я благодарен тебе за то, что вытащил меня из тюрьмы – это правда, но не буду огорчён, когда ты, наконец, уедешь. Это тоже правда. – Послезавтра. Мы улетаем послезавтра, так что... Короче, это я извиняюсь, что не закатил прощальную вечеринку по полной программе. Француз фыркнул, а потом ответил с улыбкой: – Всё путём, забудь. Я передам ей твои извинения. Отвальная всё же состоялась: перед самым отъездом нагрянули парни с прямо-таки пугающим запасом мяса и выпивки. Управляющий не смог устоять перед корочками и личным обаянием сотрудника Интерпола и вынужден был уступить, позволив нам, "в виде исключения, разумеется", и "как постоянным клиентам", устроить барбекю прямо на террасе гостиничного номера. Выслушав сто первое заверение, что "вообще-то не положено" и "обычно мы так не делаем", мы установили в углу непонятно откуда взявшуюся в этом прибежище порядка, жаровню и откупорили сразу три бутылки. Тут я и вспомнил, о ней. Исчез, оставив без ответа вопросительные взгляды друзей и жены. Обаа-чан была дома. Я застал её за уборкой – она как раз собиралась вытереть пыль на полках, да "зависла" со старой фотографией в руках. На ней счастливые молодожёны отправлялись в свадебное путешествие. Приглядевшись, я узнал машину. Копия моего "Кабутомуши", даже номер похож. Когда же старушка подняла голову, оторвавшись от снимка – я увидел мокрые дорожки на морщинистом лице. Она плакала совсем как тогда, в день своего "побега" из больницы, только теперь я гораздо лучше понимал, что она чувствовала в тот момент. Долго уговаривать бабулю не пришлось и, как только она привела себя "в божеский вид", мы присоединились к весёлой компании. Харэкусэй вцепился в соотечественницу, как репей, и принялся выпытывать у неё что-то на их чудовищном языке, а она хихикала и заставляла его петь странные, как он потом объяснил, детские песни. Что-то про коричневую пуговицу... я так и не понял. – И что, неужели ему всё сойдёт с рук? - возмутилась Сидзука, по-детски облизывая палец. Она так увлеклась рассказом про поимку преступников, что хватила один за другим четыре бокала шампанского и теперь попадала в рот ломтиком дыни не с первого раза. Я уж и не помню, когда в последний раз видел Тучку навеселе, впрочем, это даже неплохо – так у меня существенно больше шансов на милость с её стороны. Всё, как обычно: ни слова упрёка, ни единого недовольного взгляда, а я, тем не менее, чувствую себя первосортным дерьмом. Уж лучше пусть выпьет и выплеснет всё, что у неё накопилось ко мне за месяцы отсутствия дома, когда гости уйдут. Поругаемся немножко, потом как следует помиримся... я знаю пару секретов, как сделать это с полной отдачей. А завтра мы сядем в самолёт уже семьёй, а не просто совладельцами недвижимости в престижном районе. Наверное, я буду тосковать по Парижу, это навсегда останется где-то внутри, как горькая косточка в сливе. Обрастёт мякотью и станет совсем незаметным, но я буду знать, что оно там. Воспоминания со временем меняют форму и цвет, что-то становится ярче, что-то утрачивает ценность и исчезает совсем, но это я хотел бы хранить в себе нетронутым до самого конца. – Лёшенька, надо что-то придумать. Нельзя же отпускать супостата, даже если у него большие связи, – взволнованный старческий голос вывел меня из анабиоза... – Тем более, Так за вас уже почти всю работу сделал, – ехидно встрял Гийом. Вот как можно говорить с таким количеством мяса во рту. Господи, он ещё и оливку туда затолкал... Оказалось, что полицейские не сообщили папаше Леду, что его человек окочурился, не до конца выполнив заказ, зато показали видео со склада в день убийства Рико, а когда намекнули, что киллер сейчас как раз показания даёт и сливает всех подряд – его хозяин тоже поспешил сотрудничать со следствием. – Да нет, посадим, конечно. Жаль, предъявить ему кроме контрабанды и хранения наркоты нечего. Доказательств, что он заказчик убийства, нет, – вздохнул сыщик. Я подумал, что в таком случае, моя задача может считаться выполненной лишь наполовину, но, раз из камеры мне этого гада мне всё равно не достать, остаётся надеяться, что его посадят до конца жизни. Она не стала ждать, когда я первым начну "мириться" и заснула сразу же, как только сытые и довольные гости начали расходиться. Закрыв за ними дверь, скинул обувь и босиком прошлёпал в спальню, с удовольствием чувствуя под ногами упругий ворс ковра. Дома полы гладкие – плитка и дерево, ощущения совсем другие. Откуда-то, из недр одеяла, в темноте походившего на нехилых размеров омурайсу, сладко посапывала Дзуки. Интересно будет взглянуть на неё с утра... С её приездом номер опять стал вполне обитаемым. Моя "скво" любое пространство быстро превращает в дом. Я думаю, это потому, что пахнет домом. Точнее, мой дом там, где витает неуловимый аромат этой женщины и её жизни. Стоит мне уехать – связь истончается, и я уже не могу чувствовать себя частью единого целого. Никакой скайп не может передать ощущение дома, не хватает звуков и запахов, которые окружают тебя, когда распахиваешь дверь. А вот теперь она привезла частичку дома в Париж, и мне хорошо и спокойно здесь. Тем сильнее хочется сейчас поскорее вернуться в Токио, увидеть девочек, прошвырнуться куда-нибудь с Санмой, даже просто с собаками выйти вечером в парк, поискать плешивого енота, которого Аму гоняла прошлым летом. На террасе царил полнейший разгром. Неудобно, если завтра придут убираться и увидят эту картину. Хотя бы соберу всё в кучу и сложу мусор в пакет. Покончив с тарелками, достал сигареты. Курить одному – совсем не то, что в компании. Можно, задрав ноги на кашпо с котовником и мятой, лениво подумать обо всём на свете, улыбнуться, вспоминая удачные шуточки друзей. В полумраке в стекле балконной двери отражаются кадки с обязательными цитрусовыми деревцами, цветочные ящики и кусок меня, устало развалившегося в шезлонге. А может, это и вовсе другой человек. Не тот, который уже через несколько часов, закинув чемоданы на ленту транспортёра, зарегистрируется на рейс в Токио, а едва войдя в дом будет атакован счастливыми собаками. У этого человека нет ни собак, ни чемоданов. У него вообще почти ничего нет, да и то, что осталось, нельзя потрогать руками... – Знаешь, я прочёл книгу того французского писателя-лётчика, как его... Он не успел издать её, но написано отлично. У Люка на этот роман большие планы. – Не говори мне про этого типа, он из моей жизни чёрт-те что сделал, – мне показалось, или в его глазах промелькнула насмешка? – Кто бы говорил... Кстати, ты страшный человек: пока тебя играл – пару раз вообще чуть не помер, я уже молчу про бриолин... – Не замечал, – холодно ответил Санада. – Кто ж виноват, что ты такой хлипкий... или у вас там все такие? В любом случае, не переживай, больше я тебя не побеспокою. Да, вот ещё: спасибо, что рассказал обо мне. Можно было бы поменьше соплей, конечно, но тебе говорить бесполезно – всё равно сделаешь по-своему. Я наблюдал за тобой, уж извини... Мне понравился твой способ жить. И любить. Вечно у этого человека лицо выражает совсем не то, о чём он говорит! И вроде бы за время съёмок привык, но всё равно бесит ужасно. Его улыбка всегда предназначена для чужих глаз, а близким достаются лишь сарказм, да поджатые губёшки. Казалось бы, так просто... – И тебе спасибо, Санада-доно, за то, что так многому меня научил. Я не забуду... – Не преувеличивай, Кимура-кун, ты неплохо справился и сам, – оборвал он меня. Отсалютовал шутливо и исчез. Да что за… Сигарета обожгла пальцы. Никаких изменений. В стекло по-прежнему пялится мой осоловевший глаз. Беречь организм надо. Нервы уже не те, да и печень тоже. Слава богу, следующим пунктом у меня значатся съёмки в очередном "Таунвокку", а потом месяц можно пинать балду без зазрения совести. Домашние сожрут меня без кетчупа, если не вытащу их на море.