Часть 1

В первый раз Люмин проделывает это, когда под утро они возвращаются из маленькой спасательной вылазки. Сконфуженный и помятый Беннет топает впереди в сопровождении взволнованной Барбары и болтушки-Паймон. Дилюк хмуро думает что собрать вокруг себя столько хиличурлов и магов за раз надо было еще постараться, и что за этими детьми глаз да глаз, когда Люмин его окликает. — Эй, мастер Дилюк! Инстинктивно он всем корпусом оборачивается, руки сами тянутся за мечом чтоб отразить удар. Но внезапно Люмин оказывается совсем близко, вытягивается в струнку, касается его губ губами легко и совсем невесомо. — Поймала! — ощущает он на губах ее еле слышный смех. Это мгновение, краткий миг, но даже когда Люмин отстраняется, чтоб все с той же беззаботной улыбкой потянуться за спелым закатником в траве, поцелуй все еще жаром горит на губах, словно искры алого кварца. Не первый, никем не замеченный и совершенно невинный поцелуй, но Дилюк невольно касается разом пересохшего рта запястьем. — Зачем? — хмурится он, пытаясь смотреть себе под ноги. — Всему этому место в спальне. — Ты так мило краснеешь, когда смущаешься, — взгляд Люмин блестит веселыми искрами несмотря на бессонную ночь. — Захотелось застать тебя врасплох еще раз, это как будто такая игра, знаешь? — Я не смущен. — От смущения у тебя краснеют не щеки, а уши, — безжалостно заявляет она, слизывая с губ и пальцев остатки закатникового сока. — Кэйя тебя уже давным-давно сдал. — Больше слушай. И оставь эти глупости. — Не могу обещать, — безмятежно пожимает Люмин плечами на просьбу не делать так больше. — Мне слишком нравится видеть тебя смущенным, мастер Дилюк. Слишком нравится тебя целовать. Вот теперь Дилюк и впрямь вспыхивает — только усилием воли жар давится где-то внутри, под хмуро-невыразительной маской. Все равно смотрит на ее мягкие губы, чуть изогнутые в улыбке, испачканные сладким фруктовым соком. Чувствует себя встревоженным, уязвимым, странным… Это сбивает с толку. Вместо стройной, строгой последовательности мысли разлетаются как стайка кристальных бабочек. Уши и правда горят. Это ребячество, глупая, глупая игра, правила и смысл которой ему не понятны. Позже, в уединении спальни Дилюк напоминает ей о ее словах поцелуями до одурения, до распухших, ноющих губ. Утром Люмин вместе с ним просыпается чтоб позавтракать, что-то довольно мурлыкает себе под нос, расчесывая короткие светлые волосы у окна, залитая мягким утренним солнцем улыбается… — Попробуй, — уже за столом протягивает ему на вилке кусочек воздушного блинчика с джемом и сливками, и, задумавшись о делах, он машинально наклоняется, чтоб вместо приторно-сладкого вдруг ощутить мягкое, теплое прикосновение ее губ к своим. — Поймала, опять, — без малейшего угрызения смеется она и сует себе блинчик в рот, а где-то позади раздается сдавленный, тихий смех девушек-горничных. Кажется, все здесь души не чают в Люмин, и винить их у Дилюка не получается. Этот дом уже много лет не был таким живым, теплым и солнечным как теперь, когда она хоть на время передышки в своих странствиях остается тут. Или может не в доме, а в сердце дело? Смешно и глупо, но каждый из этих ворованных ей поцелуев, врезается в память словно на камне выжженый. Никем не замеченная, не пойманная Люмин ворует у него поцелуи с виртуозностью бывалой похитительницы сокровищ — в таверне, посреди площади, в уединении кладовки, после того как залатала очередную на шкуре рану, прежде чем вместе ринуться в новый бой… — Эй, мастер Дилюк! — слышит он, закрывая таверну уже ближе к полуночи; задвигает очередной стул под стол, оборачивается, наконец, готовый к очередному фокусу, готовый хоть раз от нее увернуться. Но вместо легкого прикосновения губ к губам Люмин вдруг неспешно обнимает его за шею. — Люблю тебя, — поднимает она на него мягкий, мучительно теплый взгляд, от которого он застывает и не может пошевелиться, чтоб ничего не испортить и не сломать, так и стоит столбом вытянув руки по швам, пока она, наконец, не отстраняется. Я тоже тебя люблю, думает он беспомощно, пока мысли, чувства, все на свете разлетается сквозь пальцы стайкой кристальных бабочек по весеннему ветру под дубом Венессы. Я люблю тебя и не могу, не хочу даже вид делать что это не так пусть в самой густой, самой плотной, беззвездной тьме перед рассветом. — Что-то случилось, господин Дилюк? — следующим днем голос председателя гильдии виноделов Эльзера, пробивается сквозь путаницу его мыслей. — Заседание закончилось, все уже разошлись, но вы смотрите в окно и улыбаетесь. Или это мой рассказ о новых удобрениях из Сумеру вас так взволновал? Поморщившись виновато, Дилюк отводит взгляд от упрямо заглядывающей в открытое окно ветки яблони в розоватых и белых цветах. — Не стоит беспокойства. Я непозволительно рассеян сегодня, за что прошу прощения, Эльзер, и если вернуться к вопросу об удобрениях… Проницательный, деловой взгляд немолодого винодела вдруг становится мягче, морщины веселыми, самую малость насмешливыми лучиками разбегаются вокруг темных глаз. — Я беспокоился больше, мальчик, когда по возвращению тебя ничего кроме ночной беготни в маске толком не занимало, чем теперь, когда ты, наконец, вспоминаешь как искренне улыбаться. А удобрения из Сумеру… По правде сказать, сегодня и впрямь слишком хороший день чтоб его тратить на них. Уходя, Эльзер молодцевато распрямляет спину и насвистывает одну из тех легкомысленных песенок, которые так любят барды. Это и впрямь какое-то помешательство. А на Люмин он натыкается совершенно случайно у входа в библиотеку Ордо Фавониус — незамеченный ей, проходит следом в книжное тихое царство потерявшейся где-то среди полок Лизы. Внезапным порывом касается ладонями обнаженных легким платьем плеч — Люмин едва не подпрыгивает, оборачивается, впивается в его лицо возмущенным взглядом. Мягкие губы приоткрываются было, но Дилюк успевает закрыть ей рот поцелуем и лишь беззвучно усмехается почти про себя: — Поймал. Под негромкую болтовню невидимой Лизы целует Люмин долго и жадно, сжимая тонкую талию в ладонях; едва оторвавшись, проводит губами по шее, заставляя ее дрожать, прижимается к чувствительному местечку под ухом — на тонкой, нежной коже остается едва заметный след поцелуя. — Я поставила чай, — голос Лизы становится громче. — Надеюсь, милашка, ты не успела еще заскучать? Когда Дилюк отпускает ее, наконец — щеки Люмин горят, губы яркие, словно самые спелые и сладкие валяшки, влажные; она растерянно глядит на него совершенно затуманенными, мечтательными глазами. — Лиза… Я хотела поговорить с Лизой — но о чем именно?.. О чем? Так нечестно! — вскрикивает она обиженным полушепотом и невольно уже сама обеими руками пытается уцепиться за меховой ворот его пальто. — Нечестно… Грудь быстро поднимается и опадает под белым платьем. С дурацкой, совершенно мальчишеской улыбкой внутри Дилюк невесомо касается губами ее ладони. — Увидимся вечером, — обещает он, и за собой очень тихо закрывает тяжелую дверь. Кажется, игра Люмин оказалась и впрямь весьма и весьма занимательна. Кажется, ее правила, он сумел, наконец, изучить, понять и принять.