внутри

Впервые он натыкается на нее в переходе между шестым и седьмым этажами, в узком пролете винтовой лестницы, ведущей к чердакам. Она стоит у окна, спиной к нему, и ее мантия небрежно валяется комком на подоконнике, сером от слоя пыли. Даже Филч редко заходит в эту часть здания. Сириус тоже не особо планировал попасть сюда: он всего лишь искал место для выхода на крышу, обшаривая чердаки и выглядывая из верхних окон, и в конце концов был вынужден спуститься, чтобы перейти в соседний блок, и ровно в середине лестничного пролета наткнулся на Лили. Спутать ее с кем-либо было практически невозможно. Рыжие волосы блестят, неуместные в сумрачном и затхлом коридоре, а с опущенной вниз левой руки с тошнотворным звуком падают на каменный пол одна за одной алые капельки крови. — Эванс… — она оборачивается, ее волосы живописно взмывают рыжей волной, но на ее лице не отражается ни страха, ни удивления, ни даже досады — это самый обычный день, обычный час, и они стоят посреди обыкновенного класса, а он спрашивает у нее, что задавали по Трансфигурации. Она смотрит выжидающе, а Сириус смотрит, как капли крови стекают по запястью, по пальцам, по ногтям с аккуратным маникюром, а затем отрываются и падают на пол. Смотрит завороженно и оторваться не может, а к голове подкатывает дурнота. В первую секунду он думает, что она режет вены, но что-то кажется в этой картине неправильным, неестественным, и почти сразу же он понимает, что именно: Лили Эванс совершенно не походит на человека, который собирался вскрыться. Уж точно не тут, на тесной каменной площадке, посреди забытой всеми лестницы. Но она действительно резала руки. Солнце едва пробивается сквозь грязное стекло, все в потеках и птичьем помете, и все-таки отдельные его лучили проникают внутрь, и в этом золотисто-рыжем свете руки у Лили кажутся совсем тонкими и болезненно желтыми. Сириус замечает глубокие порезы на предплечьях, начинающиеся дюйма на два выше локтя, так, чтобы даже летняя школьная блузка не открывала никому шрамов. Он насчитывает их на открытом плече девушки не меньше полудюжины. — Зачем ты делаешь это? — Сириус с каким-то болезненным интересом, нездоровым и почти пугающим его самого рассматривает красные полосы на бледной коже. Кровь выступает по разрезу и капает быстро-быстро, словно только и ждала этого. Багряные пятна некрасиво расползаются по белой кофте и растекаются по серому камню пола. — Хм, — она неопределенно пожимает правым — здоровым — плечом, наклоняя голову и крутя в руках маленькое лезвие маггловской бритвы. — Почувствовать себя живой. Вечером, когда Джеймс и Питер вытаскивают Сириуса упражняться в дуэльных заклинаниях во внутренний дворик, он пропускает сразу три заклинания от Питера и только чудом сводит поединок в ничью. Он отвечает невпопад, встряхивает головой, точно как собака, а красный закат напоминает ему красную кровь Лили Эванс. Облака над горизонтом окрашиваются практически в гранатовый, а кирпичные стены кажутся оранжевыми. Цвета растекаются, перетекают друг в друга, и у Сириуса звенит в ушах, а перед глазами — лезвие с малиновыми каплями крови. Он вздрагивает, когда видит в коридоре рыжие волосы — это всего лишь Пруэтты — и объясняет друзьям свою несобранность беспокойством за Люпина, которого после вчерашнего полнолуния все еще лихорадит. Ночью он никак не может заснуть и лежит, разглядывая потолок над входом в их комнату, и причудливые тени складываются в девичий профиль; он переводит глаза к тумбочке Джима, и зеленая обложка книги — наверняка Ремуса, он все еще в Больничном Крыле, и его пустая кровать кажется чем-то инородным и странным — почти что изумрудная обложка книги смотрит в полутьме комнаты на Блэка глазами Лили. Он ворочается, и все вокруг складывается для него в нее, каждая вещь, каждый предмет, все буквально вопит: Лили-Лили-Лили. Он закрывает глаза — и тут же видит узкую грязную лестницу, а на ней… Лили-Лили-Лили… Он почти понимает, почему Джеймс буквально рехнулся на этой девчонке. К утру видение его отпускает, и он забывается беспокойным сном без сновидений. Когда Питер будит его, чтобы пойти на завтрак, Сириусу кажется, что вчерашний день был не более, чем сном, и он натужно улыбается друзьям, словно ничего и не случилось. Ничего же действительно и не случилось: они спешат в Большой Зал, где быстро едят, а потом идут в лазарет, прихватив с собой столько шоколада, что сумки трещат по швам. На лестнице они встречают Марлин, Алису, Мэри и — черт, черт, черт! — Лили. Поттер привычно пытается завести с ней разговор, Эванс хмурит брови и злится, а Сириус чувствует какую-то странную радость, которая, наверное, даже лучше назвать облегчением, потому что у него ничего не ёкает, и все кажется обычным. На секунду ему кажется, что действительно вчера ему все только привиделось. Он готов отдать все на свете, лишь бы забыть кровь и будничное лицо чертовой девушки, которая смотрела на него так, словно он застал ее за чтением книги, а не за тем, что она резала руки. Он сам не знает, зачем намеренно находит ее в полузаброшенном классе в дальней части замка, где уже несколько веков нет ничего, кроме ветхих стен до наполовину истлевших портьер. Она сидит на полу у преподавательского стола, прислонившись спиной к резной ножке стула, и Сириус молча опускается рядом, не зная, что сказать и что он вообще делает здесь. Они молчат, и Блэк замечает, что вся стена у входа исписана поколениями школьников. Около самой двери красуется аккуратно выведенное красным: «Эдди Клоггс — безмозглый тролль», и юноша прикидывает мысленно, сколько лет призраку Эдгара Клоггса, который, не упокоенный, уже много лет слоняется по квиддичному полю, мешая игрокам и пугая малышей. Он ловит себя на том, что действительно начинает искать встреч с Эванс в те часы, когда она намеренно забредает в самые пустынные части школы, прячась от друзей и знакомых. Он невзначай забирает у Ремуса карту, и сам не знает, почему практически ждет того момента, когда маленькие отпечатки ног, принадлежащие Лили Эванс, окажутся в старой голубятне или в подвалах под Большим Залом. Он почему-то не решается заговорить с ней об этом напрямую, словно та Эванс, в которую влюблен Джеймс, которая патрулирует с Ремусом коридоры и которая смеется весело от шуток подруг — совсем не та же, что уединяется два или три раза в неделю, чтобы лезвием разрезать себе левую руку чуть повыше локтя. Сириуса все также мутит от вида ее крови, но почему-то он теперь не может избавиться от навязчивого желания снова увидеть. Лили, кажется, даже не высказывает никакого удивления его присутствию, воспринимая его как должное. Не кивает головой в знак приветствия, не хмурится, не улыбается — просто смотрит на него несколько секунд своими глазищами, а затем отворачивается, и он садится с ней рядом, а затем они также молча расходятся по разным коридорам, чтобы присоединиться к друзьям и снова стать теми, кем их привыкли видеть. Сириус чувствует, что что-то неумолимо меняется в нем от этих встреч. Они стоят молча, глядя на октябрьский ливень, серый и однообразный, когда Эванс впервые заговаривает с ним. По ее руке катятся маленькие капли красной-красной крови. — Хочешь? — она поворачивает к нему голову, и Сириус с удивлением смотрит на нее, не понимая, о чем речь. — Что? — ее волосы кажутся почти коралловыми, совсем не рыжими. Наверное, это все виноват витраж. — Разумеется, не этим лезвием, — она ухмыляется криво (он даже и не представлял раньше, что она умеет так ухмыляться) и вытаскивает из сумки целую упаковку новых. — Вот. Хочешь? Он хочет отказаться. В этом нет никакого смысла: он видит ее предплечье — всегда скрытое одеждой, но сейчас открытое — и на нем кровоточит свежий порез и заживает еще три. В этом нет логики, это абсолютно точно не несет никакой пользы, и он хочет отказаться, но только… — Да, — неожиданно для самого себя кивает он и вытаскивает из упаковки одно лезвие. Оно блестит серебристым. Сириус смотрит на него завороженно, держа тремя пальцами, а Лили молчит и смотрит на Сириуса своими зелеными-зелеными глазами. — Это больно? — спрашивает он, не поднимая глаз, но все равно улавливает, как она поживает правым плечом, будто раздумывая. — В этом смысл, — отвечает медленно, тоже глядя завороженно на бритву в руках Блэка. — Ты чувствуешь боль, и на время этой боли становишь живым. Она наполняет тебя изнутри, и заполняет пустоту. Тебе становится не все равно, понимаешь? И он, словно боясь, что передумает, быстрым движением закатывает рукав рубашки и проводит лезвием по левой руке. Предплечье пронзает острая боль, по лезвию бежит струйка крови. И в этот момент он понимает, что она имела в виду. *** Когда Сириус маялся по школе, разглядывая портреты и ища тайные ходы, когда щекотал себе нервы, вступая в заведомо проигрышный поединок с братом и его дружками со Слизерина, когда вместе с Джеймсом закладывал виражи на умопомрачительной скорости, рискуя свалиться с метлы и насмерть разбиться, он не понимал тогда, что двигало им. Чувствовал, наверное, но никогда не понимал, а вот теперь внезапно понял. Как и Лили Эванс, его гложила сизая пустота где-то под сердцем. Непостижимым образом она вдруг оказалась для него одним из самых близких людей. Белесые шрамы на их левых предплечьях переливались на свету. — Мне кажется, что-то во мне просто перегорело, — говорит Лили, когда они сидят, скрытые от посторонних глаз скатом крыши, прямо над классом Заклинаний, пустым в вечерний час. Черепица еще мокра после дождя. — В какой-то момент я вдруг поняла, что меня ничего больше не трогает — и все. Я даже не испугалась от этого, представляешь? Подумала, что все это из-за Северуса — я уже тогда чувствовала, что что-то меняется, что мы все больше отдаляемся друг от друга, что больше мы не можем дружить так крепко и искренне, как раньше. А потом была та ссора у озера — и вот тогда я испугалась, потому что я не почувствовала ничего. — Хм, — Сириус хмурится, откидываясь назад и опираясь на локти. Ему не нужно поддакивать или выражать свое участие, чтобы она знала, что он слушает ее внимательно. Она и так это знает. — Я даже расплакалась, — она почти-улыбается, и он снова хмыкает, хмурясь. — Помню. Джим тогда побежал за тобой, а Ремус вдруг взял и двинул Нюниусу кулаком, да так, что разбил себе две костяшки. — Да, — они молчат, глядя на низкие облака, темнеющие над Лесом, а потом Лили продолжает, подтянув ноги к груди и обнимая их. — Вообще ничего не почувствовала, ни обиды, ни злости… Облегчение разве что. И я так испугалась от этого… А потом поняла, что так было уже давно. Что я уже давно не чувствую ничего, только безразличие. Перегорела, как лампочка — пуф, и все… Они встречаются обычно по вечерам, не сговариваясь, но по какой-то молчаливой договоренности поджидая друг друга, словно действительно общество друг друга позволяет им почувствовать себя более реальным, настоящими, живыми. Иногда, впрочем, их встречи происходят и в обед, и рано утром. Словно домашние упыри, они ищут самые тихие и пустынные уголки школы, забиваясь в потайные комнаты и давно заброшенные классы, вылезая на крышу через слуховые окна и сидя на высоких галереях под самыми сводами древних парадных залов, так высоко, что люди с пола едва могли бы различить их. Они то молчат, сидя плечом к плечу, то, напротив, говорят и говорят, заново узнавая друг друга, узнавая самих себя. — Я никому никогда не говорила этого, — признается Лили, когда они сидят на постаменте старой мраморной статуи на третьем этаже. — Вообще вслух не говорила даже. — Почему ты не стерла память мне тогда, когда я наткнулся на тебя на лестнице? — Сириус платком зажимает порез на руке, с силой надавливая на него. — Я ведь мог бы рассказать Джиму или Рему. — Не знаю, — она дергает правым плечом. — Почему-то решила, что не расскажешь. Ты так посмотрел тогда… Днем Лили совсем такая же, как и всегда, и все же — неуловимо другая, чем представлялось Сириусу раньше. Она кажется очень эмоциональной, и ее лицо поминутно меняется: то она расплывается в улыбке в ответ на чью-то шутку, то хмурится, если ей что-то не нравится, то становится по-настоящему сердитой, то смешно морщит носик. Ее блузка сидит идеально, галстук всегда аккуратно завязан, а юбка отглажена и отутюжена. Рыжие волосы переливаются медью. Вечером, когда она сидит вместе с Сириусом прямо на преподавательской кафедре в заброшенном кабинете в подвале, где пахнет плесенью и сыростью, ее галстук стянут, юбка кажется измятой, а две верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Она скидывает на пол туфли и чулки, подбирает под себя голые ноги и откидывает мантию куда-то вбок. Днем Лили улыбается мягко, и глаза ее буквально светятся, а вечером она скалится, обнажая зубы, и в этом есть что-то обреченное. Она приглаживает волосы днем и завязывает их в небрежный пучок, из которого во все стороны торчат пряди, вечером. Она такая разная в этих своих ипостасях, что Сириусу иногда кажется, что это двое близнецов, взявших одну личину, и все же — это не два разных человека, это только она. Иногда, пересекаясь в коридорах, они встречают взглядами, и, на мгновение, прежде чем Джеймс снова начинает звать Лили на свидание, в ее глазах мелькает что-то тоскливо-обреченное, что-то, что плещется в их общей пустоте внутри. Мелькает в ее смехе, в ее жестах, в том, как она пожимает правым — здоровым — плечом, если не знает чего-то (и никогда — левым). В начале ноября Мародеры выбираются как-то ночью в Лондон и возвращаются только к полудню следующего дня, притворившись, будто спали до обеда. Ремус улыбается, оживленный невероятно, в кои-то веки не думая о страшном полнолунии, но которого осталось двадцать два дня, Питер шутливо грозится лишить друзей купленных в городе сладостей, а Джеймс, краснея, дарит Лили Эванс удивительно красивый букет, в поисках которого он обошел семь или восемь цветочных лавок. Лили краснеет, легонько улыбается и букет принимает (Джим счастлив настолько, что шатается, будто пьяный, а дойдя до спальни пытается сделать сальто с места, и, упав на спину на пол, все равно продолжает улыбаться, словно идиот, и смеяться). На следующий вечер, когда Эванс и Блэк встречаются в амфитеатре старого школьного театра, заброшенного веке в пятнадцатом, он вручает ей бутылку виски и пачку сигарет, и она улыбается — на этот раз куда более правдиво. Букет Джеймса становится на столик в гостиной, бутылка Сириуса — распивается в тот же вечер, и они курят в открытое окно, чувствуя, как дым заполняет легкие, кашляя и все равно жадно затягиваясь снова. — Иногда мне кажется, что я — автоматон, — говорит Лили, кутаясь плотнее в шерстяную накидку. — Что это? — Сириус делает затяжку и передает сигарету девушке. Она крутит ее в длинных пальцах. — Такая машина, механическая кукла с приводом. Никакой магии, только техника, оболочка без души, которая может рисовать, играть на музыкальных инструментах, даже писать… Так и я: что-то делаю, но совершенно не отдаю себе отчет, словно это заложено во мне, словно я — автоматон. Вот вчера я накричала на Поттера за его драку с Северусом, разве что заклинанием его не ударила, а внутри — ничего. Совсем ничего. Сириус все чаще по вечерам уходит украдкой в пустующие части школы, те, которых нет даже на Карте Мародеров. Они говорят с Лили, и ему кажется, что, в сущности своей, они так похожи, что даже страшно становится. Они смеются диким, полунормальным смехом, находя сходство своих семей, которые не готовы принимать никого отличного от них самих, они бросаются в окно косточками от вишни, подаренной Блэку какой-то девицей на Дивали, они курят один косяк марихуаны на двоих и периодически режут руки лезвиями одноразовой бритвы. Они пытаются научиться вызывать патронуса, но ничего не выходит, и тогда они учатся делать белые светящиеся иллюзии, которые могли бы создать видимость патронуса. — Черта с два дементоры что-то выпьют из нас, — гогочет Сириус. — Души, и той не осталось. Диетическое питание, считай. И когда на уроке Защиты, когда все вызывают патронусов, Блэк первым взмахивает палочкой, вызывая огромного лохматого пса. Тот делает два круга по кабинету, лает на преподавателя, а затем растворяется в воздухе. — Браво, невербальное заклинание! Браво! — заходится в восторженных воплях плюгавый профессор, и Сириусу внезапно становится действительно смешно, и он с трудом сдерживает хихиканье. Ну-ну, защитник. Вообще-то, конечно, у них с Лили еще есть кое-что разное. Он все еще чувствует себя живым, когда находится рядом с друзьями: они притворно дерутся, они пляшут дикие танцы в честь новолуния, они вчетвером носятся по опушке Запретного Леса, когда Ремус становится волком, и в эти минуты Сириус улыбается взаправду. Но, стоит Джиму, Рему и Питу скрыться за углом, на него будто бы обрушивается гранитная плита, и он чувствует, как вакуум внутри начинает со свистом сворачивать его в баранку. — Послушай, дружище, — ловит его за локоть как-то Ремус, серьезный и немного торжественный, а за его спиной топчутся Поттер и Петтигрю. — Это не мое дело, но уже заметил даже Питер, поэтому нам правда надо поговорить. Ты ничего не хочешь нам рассказать? Сириус молчит, вздергивая бровь, будто бы в удивлении. — Что именно? Действительно. Что он может сказать? — Хей, знаете, я уже два с половиной месяца в компании нашей старосты режу себе руки. — Джим, дружище, мы с девушкой твоей мечты каждый вечер курим, причем иногда даже травку. Ты не против? — Знаете, я внезапно понял, что моя жизнь ничего не стоит. Нет, вы прекрасные друзья, просто у меня что-то все совсем не окей и не аллё, и поэтому мы с Эванс по вечерам изливаем друг другу душу и пьем текилу. Разумеется, он не говорит ничего из этого, и только призывает на помощь всю свою хваленую выдержку, когда Ремус, Джеймс и Питер начинают допрос с пристрастием. — Ты проводишь вечера с девушкой? — осторожно спрашивает вежливый и проницательный (черт бы его побрал!) Люпин, и Сириус поднимает бровь еще выше. — Ты имеешь в виду, трахаю ли я кого-то? Нет, это не так, — он знает, что Сохатый отлично видит, когда он лжет, и поэтому он балансирует на грани правды. — Но ты проводишь вечера с кем-то, так? — Лунатик не сдается, говоря с ним как с ребенком, и Блэк хочет заржать. Или закурить. Или полоснуть бритвой по левой руке. — Предположим, — он складывает руки на груди, а внутри у него разрастается отчаянное веселье, бесшабашное и совершенно безумное. — Это девушка? — Сириус кивает, совершенно не собираясь самостоятельно помогать вытаскивать из себя информацию. — Что вы делаете с ней? — Мы разговариваем, Лунатик, — это только часть правды, но все-таки правда, однако проницательный Ремус смотрит в упор внимательно, и задает еще один вопрос. — Тебе она нравится? Нет, не так, ты ее хочешь? — и Блэк не выдерживает, взрывается смехом, хохочет так, что Питер испуганно сжимается. Нравится ли ему Лили? Пожалуй, да. Нравится ли она ему как девушка? Хочет ли он переспать с ней? Нет. И все-таки они едва не целуются однажды, когда сидят, продрогшие, на крыше школы, куря один косяк на двоих. Идет первый в этом году снег, сумерки наползают на Шотландию, скрывая и домик Хагрида, и очертания башен — только окна гостиной Когтеврана все еще светятся где-то вдалеке. — Есть ли что-то, что тебе дает ощущение наполненности в обычной жизни? — спрашивает Сириус, не прекращая при этом считать снежинки, падающие на его мантию. Лили молчит, отряхивает рыжие волосы, замирает. — Книги, — отвечает она после некоторого молчания, а затем говорит вдруг без всякого перехода. — Я никогда не занималась сексом, Блэк. Поцелуй меня. И эта просьба, сказанная так буднично, так обыденно, словно просьба о чашке чая, выбивает Сириуса из колеи, стирает его внутренние границы, которые лежат между понятиями дружбы и чего-то другого. Может, это нормально? Целовать кого-то вот так? Лили смотрит на него своими глазищами-блюдцами, зелеными-зелеными, а ветер развевает ее волосы, и она сама наклоняется к нему, и он тоже тянется к ней, почему-то не в силах закрыть глаза, и только в самый последний момент вдруг спохватывается, уворачивается, хватая ее за плечо. — Ты идиот, — шипит уязвленно девушка, и в этом ее тоне куда больше жизни, чем в просьбе о поцелуе. Она отталкивает его руку, ежась и отползая дальше. — Я что, о многом прошу? — Ну да, я идиот, а ты куришь траву, — язвительно отвечает юноша, выбрасывая окурок за трубу. — Поцелуй — это, знаешь ли, довольно немало! — Да что ты, ты же Сириус Блэк, — тыкает в него пальцем Лили, и в этот момент она действительно зла, обижена, раздосадована, внутри нее бурлят эмоции, и вместе с тем она безумно похожа на ту себя, какой становится днем, в коридорах и классах школы. Границы смываются, становятся совсем зыбкими. — Для тебя все равно это ничего не значило бы! — Значило бы для Джеймса, — возражает Сириус, и все-таки дотягивается до нее рукой, сгребает в охапку и притягивает, обнимая за плечи, прижимая ее спинку к себе. Она барахтается, пытаясь отбиться, но замирает, слыша его слова. Они так и сидят, чувствуя тепло друг друга, и Сириус признается сам себе, что отчасти боится, что, если бы он поцеловал ее, для него это действительно ничего не значило бы. Они сидят на крыше до тех пор, пока не немеют руки и ноги. Они спускаются в люк, магией убирая следы своего пребывания, а потом долго бредут по позабытым всеми переходам и коридорам к жилой части замка. — Ты прав, — говорит Лили совсем тихо, когда они замирают на развилке. Здесь им предстоит расстаться: через два коридора начинается зона Карты Мародеров. — Хорошо, что ты остановил меня. Не думаю, что это была хорошая идея. Поттер… — Он будет раздавлен, если узнает, что я ухожу каждый вечер к тебе, — говорит Сириус, и его живот скручивает от нехорошего предчувствия. — Он не поймет. Сируис знает это. Однажды Ремус видит его шрамы на левой руке — случайно, разумеется — и в ужасе отшатывается прочь. Блэк врет что-то про то, что пробовал новое заклинание, и Ремус нехотя верит, что это всего лишь режущее, потому что не хочет верить, что это его друг сделал сам. Даже вечно понимающий Ремус — даже он не понимает. Не хочет понять. Раз уж он отказывается принимать это, про Джима, внутри которого нет и никогда не было пустоты, нечего и думать. — Я до сих пор не знаю, что сказать ему, если когда-нибудь он догадается, — говорит Сириус, хмурясь. — Скажи, что говорил о нем, — пожимает правым плечом Лили. — Ты ведь правда желаешь ему счастья, ведь так? Что ты говорил со мной о том, что на самом деле он хороший. — Он и правда хороший, — сам не зная зачем говорит Сириус, хотя и знает, что никогда-никогда не будет говорить с Лили об этом и убеждать ее сойтись с Джимом. Не из-за Лили. Из-за Джима. Потому что он — в отличие от них — взаправду живой. — Я знаю, — кивает Лили, и волосы переливаются, переливаются. — Он лучше, чем ты или я. Только это ничего не меняет… Они расходятся, все еще промерзшие, и, пока девушка магией счищает с себя где-то даже остаточные запахи марихуаны, Сириус идет по коридорам, чувствуя, как черная дыра внутри него вертится по часовой стрелке. Какая-то девчонка улыбается ему смущенно, приветствуя, и он отвешивает какую-то шутку, от которой она заливается краской, и две подружки рядом начинают что-то возбужденно шептать ей на ухо. Внутри Сириуса кратеры от метеоритного дождя, внутри все выжжено кислотой, а он идет, улыбаясь какой-то девчонке, имени которой даже не помнит, и чувствует себя совсем как автоматон. Емкое описание *** В Сочельник почти весь их курс остается в школе, и в гостиной разыгрывается шумная вечеринка, во время которой Поттер, забравшись на стул и нацепив бороду и колпак Санты, разбивает студентов на команды, устраивая веселые конкурсы и шутливые поединки. — Танцы, мордобой, рок-н-ролл! — кричит он и быстро оглядывает комнату, ища среди веселящихся студентов рыжую макушку Лили. — Сказала, что пойдет спать пораньше, — виновато поясняет Мэри, и Джеймс заметно сникает, но Ремус и Питер бросаются на него с хлопушками, и он, вынужденный отбиваться от друзей, отвлекается. Блэк усмехается, глядя на друзей из темного угла, но не принимает участия в забаве. А через полчаса и вовсе — выскальзывает из гостиной вон, и Ремус переглядывается с Джеймсом понимающе. Для них их друг — в объятиях своей таинственной возлюбленной. Рождественскую ночь Сириус с Лили проводят на первом этаже замка, в коридоре, через который эльфы возят чистую посуду, и они выкуривают сразу целую пачку сигарет на двоих. Они молча стоят рядом, дымя в вытяжку, чтобы не всполошить домовиков, и стряхивают пепел прямо на пол, а где-то над замком гремят раскаты салюта. Они выбираются через потайной ход на улицу, прямо к наружной стене замка и смотрят, как с астрономической башни взлетают в небо огни фейерверков, выполненных в цветах Пуффендуя, и снова курят, одну за одной, а потом распивают на двоих бутылку дорогущего коньяка, присланного Сириусу в честь праздника, и идут бродить вдоль трибун поля для квиддича, не заботясь, что на снегу остаются их следы. — Что тебе подарили? — спрашивает Лили, и Сириус фыркает. Они оба пьяны в хлам, и обоих это более чем устраивает. — Маманя прислала книгу с историей чистокровных семей. Большей чуши в жизни не видел. А тебе? — Петунья тоже прислала книгу, "Ведьмы Салема". Они хохочут, словно ненормальные, а потом из башни Когтеврана начинает звучать приглушенный гимн школы, и они неловко танцуют, путаясь с собственных ногах и не прекращая смеяться. Ближе к утру они под покровом дезиллюминационных чар пробираются в родные комнаты, осторожно обходя гриффиндорцев, которые, усталые, уже не танцуют и не поют, а играют в бутылочку на желания. Они забирают из комнат свертки, а потом, придерживая друг друга, чтобы не упасть, бредут в совятню. Сириус расталкивает двух школьных птиц и вручает им подарки - "Ведьмы Салема" для мадам Вальбурги Блэк и "Чистота крови и ее история" для мисс Петуньи Эванс. Птицы ворчат недовольно, улетая в темноту ночи, а молодые люди хихикают, словно первокурсники. Они снова спускаются вниз, почти в подвалы, и пьют домашнее вино, припасенное когда-то Мародерами в нише в стене на втором этаже. От него кружится голова и покалывает в носу, но послевкусие приятное, и они болтают о чем-то совершенно незначимом, словно самые обычные подростки, словно нет лезвий в карманах и заначки с травой за статуей на пятом этаже. В подвале, где они сидят, воняет застоявшейся мочой и дерьмом. — Похуй, — отмахивается Лили, делая большой глоток. — Похуй. И они сидят дальше, морща носы, но даже это в какой-то степени доставляет им удовольствие, потому что отвращение — это уже не равнодушие. — С Рождеством, — Сириус принимает бутылку и делает большой глоток. Осматривает саму бутыль и думает, что розочка из нее получилась бы что надо. — Что тебе пожелали подруги? — Чушь собачью, — Эванс смеется, но в смехе не так уж и много веселья. — Успехов в учебе, — она фыркает. — Успехи или провалы — это исключительно труд, причем тут удача. Желать надо что-то, что зависит от случая или от чуда. — Тогда желаю тебе, чтобы тебе больше не понадобились лезвия, — говорит он, и она кивает. — И тебе. Ну, будем, — и они снова пьют. Вино бьет в голову, и Сириус хихикает, когда Лили в его глазах начинает двоиться. — А что бы ты сам подарил себе? Чего бы ты хотел по-настоящему? — они уже не пьют, просто сидят на полу в вонючем коридоре, прямо под туалетами, и смотрят в стен напротив. — Хм, — он задумывается, а затем отвечает тише. — Чтобы Ремус был здоров, а я вместо него болен. Он не заслужил... такого. Ты знаешь. — М, — она прислоняет голову к его плечу, и в этом есть что-то обреченное и усталое. — Да, я тоже, наверное. И вот бы моя сестра могла колдовать вместо меня... Это сделало бы ее счастливой, правда счастливой... И они сидят так, слушая, как по трубам над их головами течет вода. — А ты? Что сделало бы счастливой тебя? — спрашивает Сириус, хотя и сам знает ответ. — А мы с тобой, мой звездный друг, уже безнадежны... Возвращаются они почти в восемь утра. Гостиная пуста, на полу валяется мусор, под потолком раскачивается картонная фигура с надписью "Тот Кто не Наз", а из стенки рядом торчат хвостики дротиков. У камина скромно валяется женский лифчик. Сириус долго ворочается, и перед глазами — лицо Лили, болезненно худое, с выступающими скулами, россыпью веснушек и глазами-глазищами. Она пьет из горла алкоголь и усмехается криво, отмахиваясь одной рукой: "Похуй". Во сне ему снится тоже она, и, просыпаясь утром, он думает, что его боггарт — это точно Лили Эванс, которая улыбается первокурсникам и язвит Джеймсу настолько убедительно, что можно поверить, что она ведет себя искренне. Он слишком хорошо знает, какие они оба психи и притворщики. Настоящие оборотни. А за завтраком утром Эванс щебечет о чем-то с подружками, недовольно ворчит на очередную выходку Джеймса и кажется абсолютно — совершенно! — нормальной. Но внутри у нее тоже атомная пустыня, и, глядя на то, как она поводит правым плечом, Сириус вдруг думает, сколько же еще людей с пустотой внутри сидят за завтраком в Большом Зале. Вчерашний свежий порез зудит на руке, и Блэк улыбается Питеру, словно действительно слышал, что он говорил. Он чувствует, как постепенно умирает внутри него то, что еще оставалось А Лили, Лили не чувствует уже ничего. Она что-то рассказывает Мэри и Алисе, а сама с тоской думает, что впереди еще шесть часов праздничных гуляний и вечернее дежурство. И что больше всего на свете она хочет вылезти на холодную крышу, пить ужасную на вкус текилу на пару с Блэком и курить, курить, курить… Что красные капли на белом снегу выглядят живописно. А еще, что Ремус — вечно все понимающий Ремус, который не захотел понимать Сириуса — напротив, слишком хорошо понимает, что чувствует его друг, и в то же время боится понять и признать этого. Она переводит взгляд на Мародеров, и встречается глазами с Джеймсом. В глазах Джеймса — нежность. Она поспешно отводит глаза, и — ей это кажется? — на миг ей чудится, что во взгляде Питера она замечает такую знакомую пустоту. Мертвецы в телах живых.