Часть 1

***       Эскель молча отпивает махакамского спирта из дубовой кружки и выглядит омерзительно трезво, как начищенное стекло. Геральт, напротив него, тоже не чувствует опьянения, хотя они выжрали весь запас алкоголя в Каэр Морхене, пока не нашли заветный спирт. Это, конечно, не бурда Ламберта, от которой так хорошо, что аж плохо, от махакамского спирта просто плохо, но они четвёртую кружку уже опрокидывают и всё трезвые. С другой стороны, они пьют не для того, чтобы забыться. Нет, они собираются ковырять незажившие раны и вскрывать старые шрамы. После погребения. — Куда ты теперь? — вопрос Геральта пылью растворяется в пустом трапезном зале, где кроме них двоих — ни души. Голос отражается глухо о стены, возвращаясь к нему призраком. Тот же вопрос им задал Весемир, когда они сожгли тело Лео. Эскель, кажется, не ждал, что он заговорит и мелко вздрагивает, поднимая полуприкрытые глаза от кружки. Голос у него выходит скрежещуще-рокочущим: — На Скеллиге. А ты? — В Велене заказчик дожидается. Собираешься возвращаться на зимовку? — Геральт упускает момент, когда в интонацию закрадывается надежда. Эскель за эту ошибку награждает его долгим немигающим взглядом и допивает спирт, потянувшись к бутылке. Геральт делает мелкий глоток, чувствуя, как в глотку вливают жидкий огонь. Облегчения это не приносит. — Неа, — отвечает Эскель коротко и непривычно равнодушно. Геральту остаётся надеяться, что его разочарование не особо заметно. В огрубевшей и задубевшей за годы ведьмачьей душе всегда теплилась надежда, что для братьев по цеху Каэр Морхен значит столько же, сколько для него. Конкретно, для Эскеля, который сейчас подливает спирта. Геральт кивает в знак благодарности, но не пьёт, сжимая ручку, будто мышцы заиндевели вместе с воздухом внутри и миром снаружи. Эскель ещё какое-то время молчит. — Без Весемира Каэр Морхен разлагающийся труп из прошлого, — медленно говорит он, взвешивая каждое слово как банкир при торговой сделке. У Геральта не хватает душевных сил смотреть ему в глаза и он опускает взгляд на руки. Почему-то цепляется за ногти, обломанные, с запёкшейся кровью и грязью под ними. Только не в глаза, куда угодно, но не в глаза. — Для нас, — продолжает Эскель. В воздухе невысказанным повисает сосулькой на карнизе, что может ненароком убить, тактично опущенное слово «оставшихся». В Школе Волка, кроме их троицы, больше нет и не будет ведьмаков, — Каэр Морхен это временное пристанище, не дом. Не пойми неправильно, — Эскель словно оправдывается перед ним, хотя Геральт ничем не показал упрёка. Он слушает, понимая мозгами, что пытается объяснить Эскель, после множества выпитых бутылок, но что-то другое протестующе кричит внутри, заглушая глас рассудка. Возможно, это «другое» росло из детства, когда всё было простым и очевидным. Геральт думал, что он это «другое» давно вытравил, — но у нас был свой дом. У тебя, кроме Каэр Морхена, нет.       Геральт мысленно, не без горечи, с ним соглашается. Он, по сути, родился в Каэр Морхене, а его отцом был Весемир, впитал с рождения талую воду, старые книги и вкус собственной крови, не знал ничего другого. Эскель же, похожий на него как близнец почти во всём, родился на Спикерооге. Рассказывал, когда они были волчатами, с островитянской гордостью, с тоской по приятелям, иногда со слезами от осознания, что в ближайшие лет двадцать не увидит родного острова. Сейчас Эскель не плачет, а Геральт всё отлично помнит. Он в детстве завидовал им. Тем, у кого за пределами каменных стен были братья, сёстры, матери, отцы, какие-то друзья и воспоминания о месте, что оставили. Геральт мог вспомнить только Каэр Морхен, который они, бродяжки со всего Севера, ненавидели. Геральт их ненависти не понимал, они не понимали его привязанности. Так и сосуществовали. — Не из-за кого больше возвращаться, Волк. Воспоминаний слишком много, понимаешь? — Эскель переплетает пальцы, ставит локти на стол, глядя куда-то перед собой. Глаза сухие, как песок, и радужка странно поблекла, больше не блестит золотом, отражая пламя свечей. Было бы куда легче, умей ведьмаки плакать по-настоящему. — У нас всех. Весемир… — Эскель не заканчивает, сглатывая шумно, а Геральт так и не узнает, что именно «Весемир». Внутренности болезненно сжались и ощутимо закровоточили. Геральт поджал губы. Обычно его пугал обычай приходить на могилу и разговаривать с покойником, это походило на акт некрофилии или неумелую некромантию, но сейчас очень захотелось броситься к надгробному камню с высеченным именем Весемира, завыть от тоски и боли. Некстати вспомнилось, как после погрома, ознаменовавшего падение их Школы, он вернулся на зимовку, ни слухом, ни духом не зная о произошедшем, а Весемир чуть ли не бегом кинулся к нему, бледнее обычного, постаревший лет на триста, обнял до хруста и удушья. Боялся, что не вернётся. — А помнишь сказки Весемира? — Геральт заставляет голос звучать ровно, почти безразлично. Похоже, с опозданием, но его развезло. От спирта, от горя, от холода — хер разберёт, ему не хочется знать. Эскель щурится, догорающие свечи отбрасывают тёмно-бордовую, почти чёрную, кривую тень на ту часть лица, где красуется шрам, уродливый даже для ведьмака. Он дёргает краем рта, вечно приподнятым из-за разорванной губы, кивает. Конечно помнит.       Они, словно наяву, слышат голос Весемира, зовущего их «мальчики? вы здесь?», как в детстве, когда они прятались и пихались локтями в бок, стараясь не смеяться. Весемир их всегда находил, выждав ровно пять минут, но для виду разыгрывал растерянность. Сейчас прах Весемира осел где-то в горах, смешавшись со снегом, но голос такой живой, что им обоим становится страшно. Эскель опускает голову, шумно выдыхает. Геральт сжимает ладонь в кулак до побелевших костяшек, жмурится до цветных пятен под веками. «Мы здесь, пап»       Они никогда не называли Весемира «папой», но сейчас, кажется, время как никогда подходящее.