Каменный век

      Отороченный густым, свалявшимся мехом плащ щекотал голое плечо У. Его мягкое, успокаивающее, словно колыбельная, тепло приятно ощущалось на покрытой мелкими царапинами коже. Шерсть цвета перебродившего молока обволакивала так заботливо... в противоположность мощной, грубой руке Ка: юноша прижимал к себе девушку бескомпромиссно и прямолинейно, как он и предпочитал делать все и всегда. У чуть повернулась, скользя щекой по широкой груди хозяина. Тот глухо вздохнул во сне, вечно бдительный, ко всему готовый – и хищно стиснул ей плечо. Уткнулся острым подбородком в растрепанную макушку. Сердце Ка билось ровно и сильно. Девушка прикрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. От хозяина пахло потом, здоровым, прозрачным, как утренняя роса. Пахло будоражащим кровь кислым молоком, ледяным, словно ветер. Юноша никогда не давал У пить слишком много. До нее также доносился аромат дыма. Жирного мяса. И крови.       Пальцы с разбитыми, стянутыми в корку костяшками покрепче стиснули плащ, чуть стягивая его с плеча девушки. Воздух в шатре из кож был прохладен – очаг давно догорел, и внутрь стала проникать глубокая осень. Ее дыхание оледенило чуть зудящие синяки У: к следам юношеских рук было больно прикасаться. Обнимая, целуя ее вчера, Ка был груб и зол, как обычно. Подавленная, потаенная ярость сквозила в каждом его движении, как будто в палатку их любви пробивался влажный, наполненный туманами ветер. Девушка осторожно поджала прокушенную до набухших ран губу. Ка мог быть жестоким. Но всегда – сдержанным. Церемония наречения должна была состояться нескоро, и горделивый юноша пока не касался бедер У. Пока что.       Она задержала дыхание, вбирая в себя, как он сопит, как ходит кадык на его мощной шее. Как вздымающаяся грудь упирается ей в щеку. Юноша был жестким, будто засохший камыш, ребристым, каким-то колючим, подобно кустарнику: терпеть его объятия, его яростные, владельческие прикосновения приходилось, сжимая зубы. После них все болело. Пальцы ныли, словно бы У перебирала твердые, злые приручейные камешки, а тело, привычное к изнуряющей, каждодневной работе, обмякало, зудя от синяков. Ка не любил ее. Не так, как бы девушке очень хотелось. Почти не говорил с ней. Осаживал, громко приказывал. И хмуро отмалчивался.       Но он был хозяином, и, когда он запускал свои грубые пальцы У в волосы, у той не оставалось никакого выбора. Мучаться поцелуями. Терпеть, ласкаться в ответ. И не кричать, когда ей делают больно.       Вздохнув, девушка ткнулась носом ему в солнечное сплетение, теряясь в горячей, беззвучной мольбе: быть может, что-то изменится? Он изменится?.. Или отпустит ее.       Словно услышав эти нехитрые просьбы, Ка дернул головой и проснулся. Хрипло втянул в себя воздух, наполненный запахами осенней палатки. И ущипнул девушку за мягкую щеку. Она подалась назад, пытаясь выскользнуть из его объятий – нужно было развести огонь, налить хозяину перебродившего молока – но Ка удержал ее, надавив на синяк. Должно быть, юноша чувствовал. Странно было бы, окажись все иначе. Он был умен. Внимателен. Охотился лучше всех. И У знала, что он знает.       – Проснулась, Круглое-лицо? – Голос Ка чуть подрагивал. Сжав губы, юноша мгновенно прогнал слабость. Потянул за бусы на шее У, привлекая ее к себе.       Его дыхание защекотало девушке ухо теплом. У самого юноши уши были украшены двумя тяжелыми серьгами из красного, пористого, сухого камня – и девушка протянула руку, лаская ему правую мочку. Закрыла глаза и представила, как будто перед ней кто-то другой... ***       Его привели на стоянку с заломленными за спину руками. В запястья впивались путы из сыромятной кожи. Он был молод, полураздет и избит – все лицо в кровоподтеках, рассечена губа, под глазом темнел синяк. Юноша смотрел во все глаза, смотрел дико, отчаянно, в слезах. И Ка, до боли стиснув У предплечье, сказал:       – Ну и слабак.       Но девушка, подставляя искусанные хозяином губы под порывы леденящего ветра, поймала взгляд несчастного. Даже корка из крови и грязи не могла скрыть, какая у него чистая, удивительно-нежная кожа. Какие веснушки рассыпаны по гладким, изящным щекам. И как его тонкие, словно волос, и черные, как ночь, брови своим изгибом повторяют, только наоборот, улыбку, которая должна была часто посещать это волшебное, словно из сна, еще мальчишеское лицо. Поставленный на колени в рыхлую, студеную землю, пленник, конечно, не улыбался. Не сейчас. Но У готова была поклясться, что когда их взгляды встретились, в глазищах юноши промелькнуло узнавание.       Подавшись к ней, он воскликнул, срываясь, на непонятном языке:       – Урарака!..       Его ударили пяткой копья в живот, и бедняга сложился пополам. Поднял глаза на стоявшего рядом с девушкой Ка. И простонал:       – К-каччан?..       У почувствовала, как хозяин напрягся. Ей и самой было так... странно. Этот юноша с лицом мальчика, должно быть, был колдуном, и ему поспешили завязать рот. Но ощущение странного тепла, разлившееся в груди девушки, не проходило. Как будто бы он назвал одно из тайных имен, о которых иногда упоминали в старческих сказках. Словно бы эта трель, эта маленькая песенка: «У-ра-ра-ка!» – значила что-то очень-очень важное... Однако, это было всего лишь чувство, и У послушно отправилась за хозяином обратно в шатер.       – Что с ним будет? – Девушка посмотрела на Ка, протягивая руки, чтобы принять плащ.       – Не твое дело. Молчи.       Его слова были привычны, но сегодня – сейчас – ощущались особо остро, словно пощечины. Отмахнувшись от У, юноша поднял топор, лежавший прислоненным к одной из жердин. И ушел на уже, без сомнений, собирающийся совет, на котором должна была решиться судьба пленника. Девушка же осталась у очага, рассеянно, растерянно перебирая бусы на шее. Взгляд веснушчатого юноши никак не шел из ее головы. И к его участи она не могла быть равнодушна.       Где-то там сейчас, должно быть, выясняли, откуда он, зачем пришел, не колдун ли – а У сидела, поджав прокушенную хозяином губу, и ей было одновременно жарко и холодно. Сердце стучало часто и гулко. Конечно же, так и должно было быть. Она была девушкой. Девушки годились для двух вещей, это все знали. Ласкать и выть. Вороша палочкой вчерашнюю золу, У целиком и полностью была с этим согласна. Выть сейчас действительно очень хотелось. ***       – Держись от него подальше, – сказал Ка, возвращаясь к ней. Он швырнул плащ ей в руки, вернул на место топор. А затем уселся у огня, знаком показав У опуститься к нему на колени.       Грубые руки вновь стиснули ее плечи, и девушка, тайком морщась от боли, спросила:       – Ты не побил его?       Ка фыркнул. Ответа не требовалось, но он сказал:       – Вмолотил в грязь. Не сможет теперь говорить много дней. Не сможет больше произносить колдовские слова.       У съежилась от сочувствия и острой, как кремниевый нож, горечи. Хозяин ответил лишь затем, чтобы быть жестоким. Чтобы заставить ее почувствовать. А взгляд юноши с лицом мальчика и волшебными веснушками все стоял перед глазами...       Уловив настроение У, Ка прижал ее к себе посильнее. Она уперлась ладонью ему в грудь, и он ударил ее за это – резко, под ребро, не меняясь в лице. И повалил затылком на мягкую шкуру в стороне от огня. Навис над ней, давя в лоб подбородком.       – Долго он не протянет. Он слаб. Забудь сейчас, чтобы не отвлекаться потом. Слышишь?       – Слышу.       Ка ущипнул ее за щеку, а потом приник к побагровевшей, саднящей коже губами. «Ты моя», – говорили девушке его поцелуи, грубые, собственнические, короткие. «Моя», – уверяли руки, стаскивающие узловатую ткань с ее плеч и обжигающие кожу поглаживаниями. «Моя», – подтверждали объятия, в которых он сжимал ее, пощипывая обнаженные бока и упираясь в ее пухлый живот своим, твердым и неровным, как каменистая пустошь. Но впервые в жизни У была с чем-то совсем несогласна... ***       Юношу, назвавшегося странно и сложно – Ми Дорией – приняли и приютили старейшины. Должно быть, он сумел околдовать их, заверил хозяин девушку. Однако, пережившие до сорока зим старцы объявили, что найденный в Кругу Стоячих Камней молодой человек знает много необычных вещей, так что ему была оставлена жизнь. Но не свобода. Круглые сутки за Ми Дорией присматривали, дабы учить языку: пользуясь одними лишь жестами, он смог убедить собрание в том, что знает различные сказания. Многие горели желанием их поскорее услышать, и юношу мучили новыми словами от рассвета до заката, почти без перерывов на еду. Тратить запасы на зиму было опасно. Лишь по ночам беднягу оставляли в покое: спать Ми Дории позволяли в шатре старейшин, расположенном в центре стоянки. У полога всегда кто-нибудь, да дежурил.       Но У придумала, как бы прийти и увидеться. Выпросив у Ка разрешения, она пришла, чтобы передать остатки летнего меда для старших – все-таки им предстояла долгая и трудная работа, учить незнакомца тысячам важных слов. Однако же, уличив мгновение, девушка повернулась к Ми Дории, вручила одну из глиняных плошек ему – и шепнула:       – Думаю, ты хороший. Как ты меня назвал? Пожалуйста, скажи еще раз!       Он дрожал, когда смотрел на нее. А У, замерев, не слышала собственного сердцебиения...       – Урарака-сан. – Голос у юноши был таким милым, приятным. Как цветы по весне.       И девушка заколдованно повторила:       – У... ра, ра, ка.       Дальше задерживаться было бы странно, но У уже чувствовала: она будет придумывать все новые и новые причины, обманывать Ка – все для того, чтобы снова увидеться. И почувствовать это. Это странное, волшебное чувство. Дело было не в привлекательности – хотя ей и очень хотелось бы оказаться в его объятиях вместо грубых рук хозяина. Просто...       – Ты делаешь мне хорошо вот здесь. – Она прижала руку к груди.       И терпела поцелуи Ка, спала с ним на одной шкуре, под одним плащом – а думала о Ми Дории. О том имени, которое он для нее назвал. Юноша как будто бы знал всех в племени – знал вот по таким волшебным слогам, и говорил так, словно их мысли, чувства были ему примерно известны. Однажды, выпив чуть больше, чем следовало, Ка признался У, что, стоило ему бросить Ми Дории вызов, как тот ошарашил его, предугадав первый удар. Будто дрался с ним раньше...       – Это не помешало мне его отделать, – тут же добавил хозяин. – Помни об этом. Он слабак.       И У помнила. Помнила, когда втирала в кожу жир с толчеными травами, в попытке избавиться от синяков. И мечтала о слабых, заботливых, нежных руках волшебного юноши. Он был так добр с ней в те моменты, когда им удавалось поговорить: а чем больше слов Ми Дория выучивал, тем спокойнее относились к нему старейшины – а за ними и все остальные. Юноша словно становился обыкновеннее в своем поведении, изначально пестревшем странными выходками. Он даже попытался вступиться за У, когда Ка ударил ее при людях. Оказавшись снова вбитым в уже выпавший снег, Ми посмотрел на них обоих таким взглядом, который девушка никогда не забыла бы – даже если бы захотела.       Но колдовское происхождение давало о себе знать и дальше, как бы юноша не стремился изобразить из себя нормального... У чувствовала это, а старейшины и подавно. Он действительно встречал ее каждый раз так, будто они были давно знакомы. Будто виделись уже где-то, в каком-то забытом сне. И бедняжка не могла найти себе места.       Засыпая в крепкой хватке Ка, У устремлялась сердцем и мыслью к Ми Дории, и представляла себя в его милых руках. Воображала, как они гуляют вместе. И ее сны изменились: вместо узловатых тканей и шкур ей виделось волшебное платье, серое, как небо перед грозой, и мягкое, как самая тонкая шерсть. А еще было там что-то такое, что и описать невозможно – какие-то громады, словно изо льда, высокие, выше гор, и прямые, отвесные, отражающие облака. ***       И вот однажды, после того, как Ми Дория развлек старших очередной историей о далеких краях и странных делах, они отпустили его пройтись по стоянке почти без присмотра. А У, очертя голову, бросилась ему навстречу. Она знала, что ждет ее вечером – как больно Ка будет тискать и щипать ее. Как накричит. Надает под ребра. Быть может, даже побьет бедного юношу? Последнего У перенести не могла, но сердце звало ее вперед. Девушка ничего не могла поделать.       – Пойдем! Пойдем!.. – Она увлекла Ми Дорию в шатер Ка, пустовавший, пока хозяин ушел на охоту. И, посадив волшебного юношу у очага, попросила, сияя от чувства и предвкушения: – Скажи мне!.. Скажи, что... как... почему... все это?..       Ми Дория долго молчал, перебирая пальцами босых ног. Ему было до сих пор непривычно ходить так – сердце у девушки сжималось от нежности. Он был таким... неприспособленным, таким странным... совсем не отсюда. Из мира духов, наверное.       – Хорошо, – наконец сказал юноша. – Я... скажу тебе... больше, чем старшим. Потому что если не тебе, то кому, Урарака-сан?.. Мы... я всегда чувствовал... – Он не договорил. А потом принялся объяснять волшебную сказку. Легенду.       У сидела и слушала, затаив дыхание: сначала были люди, такие обычные, как все, кого она знала. Затем среди них стали появляться великие колдуны – один светился, как солнце; другой мог двигать вещи, не трогая их руками; третий – веять холодом, словно все дни зимы... Таких людей становилось все больше, и волшебство стали применять ради зла, чтобы вредить другим. Тогда появились другие, добрые колдуны, которые мешали злым...       У девушки голова шла кругом. Ми Дория сказал:       – Я был одним из таких колдунов... Ну, то есть, на самом деле, я родился таким же, как все вы, без... без... обычным. Но Яги передал мне свою силу...       – Яги, наш вождь? – переспросила У, переводя сбивчивое дыхание.       – Да. Да.       – Н-но... нет! – Она рассмеялась, не зная, куда деть глаза. – Т-ты... шутишь? Шутишь... Яги же не колдун, он всегда был здесь, и тебя только недавно увидел...       Ми Дория склонил голову:       – Это был другой Яги. То есть, тот же самый, я полагаю... Но... другой. Это все было, понимаешь, как бы сказать...       В мире духов. Только так это и можно было бы объяснить. В мире, где все было иначе: люди не боялись зимы, не боялись леса, а жили на огромных, волшебных стоянках, в пещерах из камня и... прозрачного, как лед, переплавленного песка. И у них были самодвижущиеся тележки, большие птицы из блестящего, звонкого, упругого камня. И... белоснежные копья, пронзающие облака на столбах из пламени.       – Зачем ты рассказываешь? – Губы у девушки дрогнули. – Я же... я спросила другое... Это... не то, это... как во сне!       Но Ми Дория не отступал. Среди злых колдунов были люди, которые хотели отнять волшебство у всех – они сварили ядовитое зелье, которое обращало против колдуна его силу. И во главе этих злых стоял человек с голубой кожей, его имя было Господин Синее Небо. И он отравил своим зельем одного из тех, кого хотел погубить – волшебная сила вышла из-под контроля, и весь мир изменился...       – Это была сила... менять дни. Из-за зелья получилось – целые зимы. Много-много прошедших зим... Я был рядом и пытался спасти его. – Юноша повесил голову. – Очнулся здесь. Моей... стоянки... больше нет, и земли, которую я знал, тоже. Вы все – люди, знакомые мне. Мы вместе сражались против зла, но теперь и вы... другие.       У всхлипнула.       – Я... – Горечь, отчаянная, безумная горечь вдруг захлестнула ее. – Я думала, ты... – Девушка мучительно сглотнула. – Зачем ты... Ты выдумываешь. Издеваешься надо мной. Зачем?.. Заколдовать? – Она прильнула к нему, схватила за плечи: – Почему, Ми Дория? Зачем рассказываешь такие... это неправда! Не может... Так странно!       Юноша опустил глаза. Затем посмотрел на нее и сказал:       – Мы с тобой встретились у входа в большую пещеру из камня и того самого прозрачного песка. Был весенний день, и на тебе был... плащ... цвета вот этой ткани.       Сердечко у У екнуло. Это было похоже на сон – но это была правда. Ми Дории не было смысла все это выдумывать. К тому же, ощущения подсказывали – вопреки всему – что он прав!..       – Ты прикоснулась ко мне, и я перестал... весить. Ты спасла меня от позорного падения носом вниз. И сказала: тебя зовут... Очако Урарака. А я ничего не ответил. – Глаза у Ми Дории были полны слез. Его голос трепетал, как птица в силках: – Ты выбрала бороться со злыми колдунами, чтобы помочь родителям.       У дернулась на последнем слове.       – ...Твоей мечтой было помочь им добраться до прекрасных островов далеко-далеко, там, где рождается солнце. – Ми Дория сжался. – Ты спасла меня, когда моя сила вышла из-под контроля. А еще посадила огромную птицу, которая несла в своем животе сосуды с колдовским ядом. Ты всегда была рядом со мной, Урарака... – Поймав ее взгляд, он сломался: – И я любил тебя сильно-сильно, и сейчас тоже люблю!.. Прости меня, что рассказываю тебе все это... Просто... – Слезы полились по его щекам. – Так оно все и есть!       Она закрыла глаза. Рыдания, благословенные, сладостные, и при этом соленые, сотрясли У. И девушка поняла: все оно так и было... Потому что ощущения, рождавшиеся в груди при словах Ми Дории, были настоящими. Даже больше, чем настоящими. Словно вся жизнь была сном, а тут вдруг получилось на минуту проснуться...       – Милый мой! Милый мо-о-ой!.. – У обняла его, задыхаясь от ощущения принадлежности, удивительного умиротворения. От юноши так приятно пахло. Это был аромат весеннего луга, смешанный с привычными, знакомыми запахами – соли, грязи и мяса. И сердце у Ми Дории билось так по-родному, так тихо, но при этом различимо, успокаивающе – все хорошо, все на месте... Он был здесь.       – Деку!..