***

Три месяца до усыновления This dance This dance Is like a weapon Is like a weapon Of self defense Он отчетливо помнит первый порез, нанесенный им на незапятнанную нежную плоть своих предплечий, ровно через два месяца после его появления в доме Спиров. Шокирует то, что это была не первая ночь, когда Дрейк скользнул в его постель. Это была ночь, когда Кэсс сказала ему, что хочет усыновить его, ночь, когда она произнесла «Эндрю Джозеф Спир», имя, которое словно падало с облаков, и он отчаянно жаждал отдаться этому свободному падению. Подняв глаза, он увидел ухмыляющегося Дрейка через стол, и это было похоже на мучительное столкновение. Делать первый порез в тот вечер было больнее, чем он думал. Он провел бритвой горизонтально под кожей, пока не увидел, что кровь прилила к поверхности, и бритва с лязгом упала между его коленями, оставив на голубом кафеле крошечные багровые капельки. Это было больно, но это было его подобие контроля над тем, что происходило с его телом против его воли. Это помогало ему остановить падение, чтобы авария не стала смертельной. Брать бритву, чтобы сделать второй порез, было не менее больно, чем в первый раз, даже хуже, потому что он знал, чего ожидать, но он вдавил бритву параллельно первому порезу в нежную плоть, так глубоко, как только мог, и заставил себя смотреть, не вздрагивая, когда кровь начала вытекать из пореза и проливаться на пол. Все больше порезов, больше пролитой крови, голова начала кружиться, но тут его охватило какое-то спокойствие, и впервые его разум замедлил свой круговорот мыслей. Сейчас, спустя месяц после того, как он начал резать себя, он смотрит на свои предплечья: на обеих руках от локтя до запястья виднеются серебристые шрамы, почти блестящие, свежие порезы, полузажившие порезы, обмотанные клочьями бинтов. Дрейк заметил порезы, как он мог не заметить? Он начал вдавливать ногти в свежие раны Эндрю, сжимая его запястья, заставляя некоторые из них снова открыться. Эта боль позволила ему отвлечься от боли в пояснице, она давала ему возможность сосредоточиться на чем-то, удерживала его мысли в одном месте. Он представлял себя на полу в ванной, режущим себя, ожидающим, когда онемение охватит его, когда его тело замедлится, вместо того чтобы быть раздавленным под весом Дрейка. С другой стороны, Касс? Он делал все, чтобы она не заметила. Длинные рукава даже в жаркие дни, тщательная уборка в ванной, оттирание крови с кафеля отбеливателем, прикрытие вони крови, даже когда его пальцы и глаза жгло. Засовывает маленький пластиковый пакет с его бритвами, бинтами и спиртовыми салфетками под раковину, чтобы она их не нашла. Зачем ей усыновлять такого, как он? Кто-то разрушенный, сломанный, грязный. Кто-то, кто режет себя на куски, чтобы быть достойным ее любви. Чувство вины поглотило его, почти задушило, за то, что он так обманул ее. Но он не мог заставить себя отказаться от этого, не тогда, когда Эндрю Джозеф Спир постоянно звенел у него в голове. Of self defense Against the present Against the present Present tense Два месяца до усыновления I won’t get heavy Don’t get heavy Keep it light and Keep it moving Касс говорит об усыновлении. Она говорит о том, как она хочет оставить Эндрю, как она будет собирать документы, как она не будет подавать их без его согласия, а разве согласие — это не смешное слово? Она говорит, что не откажется от Эндрю. Она будет его матерью, говорит она, как будто Эндрю знает, что такое мать. Она обдумывает возможность перераспределения части средств на колледж Дрейка для него. Она говорит о будущем, как будто будущее Эндрю — это не постоянно сужающийся туннель. Но это будущее, это надежда, это какое-то обещание. Она предлагает провести усыновление в тот же день, что и его день рождения, они могут устроить большой праздник, предлагает она. Эндрю хочет сохранить это и жить той реальностью, которую она обещала, поэтому он изнуряет себя в школе, помогает Касс по дому, чтобы не так сильно порезаться. В дни, когда Дрейка нет дома, он ложится на траву на заднем дворе и часами смотрит на голубое небо, настолько, что иногда, закрыв глаза, живо представляет его, все его оттенки и переливы в этот день, мягкие подушки облаков, отдаленный звук Касс, напевающей какую-то песню по радио. Он также смог накопить немного денег, чтобы купить книгу, и Касс купила ему большую шоколадку, самую сладкую, и вот он лежал там, под мягким небом, и неторопливо читал. Маленький кусочек шоколада во рту медленно таял, покрывая рот и горло тошнотворной сладостью, от которой зудит и пощипывает горло, но ему это очень нравится. В такие дни ему иногда удается заснуть, не отрываясь от работы. Его по-прежнему мучают кошмары, но в такие дни его первая мысль не бежать в ванную, чтобы порезаться, а ложась в постель, закрывать глаза, вспоминать покалывание от сладкого шоколада и думать о небесно-голубом небе. Keep it light and Keep it moving Один месяц до усыновления I won’t turn around when the penny drops I won’t stop now Won’t slack off Глядя на себя в зеркало, Эндрю впервые заметил свои губы, их цвет, их отсутствие. Его кожа болезненного цвета, почти желтая. Темные круги под глазами — яркий контраст с карей оболочкой глаза. Зрелище было почти шокирующим. Может быть, дело в том, что на его лицо падало тошнотворно белое освещение ванной комнаты. Запах томатов и чеснока, разносившийся по дому, не мог перекрыть медвяную вонь крови и алкоголя. Крови, которая все еще пачкала его руки. Он подумал о том, сколько крови пролилось за одну только сегодняшнюю ночь, как злобно хлынула его кровь, когда он вынул бритву из своей плоти. Густая, студенистая, почти маслянисто поблескивающая. Должно быть, Касс готовит пасту на ужин, подумал он про себя. Мысль о еде, о кроваво-красном томатном соусе с маслянистой поверхностью вызвала у него тошноту, он едва удержался от того, чтобы его не стошнило. Но Эндрю знал, что сегодня он слишком сильно порезался, он чувствовал себя слабым и едва мог стоять на ногах. Обморок и слабость означали, что он не сможет бороться, когда Дрейк сегодня ночью проскользнет в его постель, когда он вдавит его в матрас за шею, когда он схватит его за запястья так сильно, что едва не сломает кости. Эндрю не слышит ни его рокочущего голоса, ни тяжелых шагов по дому. Должно быть, он где-то гуляет, напивается. Это знание не приносит Эндрю ни малейшего облегчения. Он тут же поднял глаза, чтобы проверить замок в ванной. Эйдетическая память не помогла ему вспомнить, что он проверял замок уже четыре раза. Схватившись тисками за край раковины, он только сильнее напряг мышцы рук. Словно распустившийся цветок, он почувствовал, как свежие раны открываются, и новая волна крови хлынула по рукам. Эндрю едва не вздрогнул от новой волны головокружительной боли, обрушившейся на него, но, тем не менее, он держался. Эндрю держался, потому что Дрейка скоро призовут в армию, ведь усыновление состоится через два месяца. Все, что ему нужно было сделать, это пережить Дрейка, резать себя каждую ночь, чтобы пережить свой собственный мозг. Любви Касс будет достаточно, чтобы он продержался до конца дня. Он выжил до сих пор, уверен, что сможет пережить еще один месяц. Достаточно просто. Or all this love Will be in vain Две недели до усыновления I’m dancing Freaking out Deaf, dumb, and blind Посещение школы — единственное, что заставило его вернуться к нормальной жизни, или настолько нормальной, насколько это было возможно. Это была необходимость, единственное, что мешало ему порезать себя на кусочки. Он резал себя бесконтрольно, пугаясь того, насколько саморазрушительным он стал. Вырезая части себя, все грязные, мерзкие части. Все, что было разрушено и разбито. Возможно, к тому времени любовь Касс впишется в него, будет достаточной, чтобы защитить его, станет амулетом на шее, отгоняющим зло и жестокость. Сидя за своим столом, в его голове стоит гул от болтовни окружающих его студентов. У него кружится голова, почти бред, он перестал есть без необходимости, все во рту имеет вкус гнили. Потеря крови каждую ночь тоже не помогла, и когда он пытался заснуть, если Дрейк не лежал в его постели, его мучили кошмары, и он просыпался, задыхаясь, беззвучные слезы восковыми струйками стекали по его щекам, оставляя за собой узоры. Он не помнит, когда в последний раз плакал во время бодрствования, но воспоминания живут в его мозгу, как шрам, шрам, который открывается всякий раз, когда он спит, чтобы выбросить отвратительный разряд, которым являются его воспоминания. Едва держась на ногах, Эндрю сознательно тянет себя за рукава, чтобы прикрыть руки — меньше всего ему нужно, чтобы учитель отозвал его в сторону, чтобы обсудить это. Он едва замечает школьников, вваливающихся в класс, и человека, опускающегося на сиденье рядом с ним. С тех пор как он проснулся, в его голове по кругу воспроизводится вчерашний кошмар. В кошмаре он сделал прорези на руках, но их оказалось недостаточно. Он начал вырезать, начиная с лица, шеи, груди и заканчивая ногами. Пока не остались кучи плоти, которые ему пришлось смыть в унитаз, пока не остались только кости, скелет, который двигается и дышит. Но даже тогда все отпечатки пальцев не покидали его, как бы усердно он ни оттирал. — Эндрю? — едва услышал он учителя из-за образов в его мозгу. — Здесь. — пробормотал Эндрю, пока учительница писала на своей бумаге. — Алекс? — Парень на сиденье рядом с ним тихо ответил усталым голосом, который Эндрю узнал в своем собственном. Он выглядел так, словно хотел свернуться калачиком и раствориться в воздухе. Эндрю закрыл глаза, убаюканный монотонным голосом учительницы, едва ли способный сосредоточиться на себе, не говоря уже о другом человеке, желая прогнать свой кошмар. In you I’m lost In you I’m lost Одна неделя до усыновления I am doing No harm Отрицание. Отрицание — это то, что не дает Эндрю упасть духом, страшась того дня, когда его иллюзии разрушатся. Иллюзии о доме, семье, матери. Но он хорошо скрывал правду, скрывал ее даже от самого себя. Она поселилась глубоко внутри него, как крошечные семена, проросшие глубоко в сердце, и эти семена расцветают все быстрее в его груди. Чем ближе усыновление, тем больше они растут. Он живет в страхе перед тем днем, когда они заполнят его грудную клетку, сломают ребра и вырвутся на свободу, чтобы поглотить его целиком. 7 дней. Сначала пришло известие об отсрочке Дрейка. Он объявил, что хочет провести свое последнее лето с семьей, со своим младшим братом, чтобы использовать его по максимуму. Он оставил это в качестве сюрприза, сказав, что они смогут отпраздновать это на следующей неделе, в день усыновления. Эндрю? Эндрю никогда не чувствовал себя таким беспомощным, и гравитация стремительно тянула его вниз, к неизбежному крушению. Затем произошла его смертельная авария, его мучительное столкновение за день до усыновления, в день, когда он едва потрудился очистить свою кровь, когда тщательность была последним, о чем он думал. Эндрю проснулся от того, что его сердце колотилось так быстро, что ему приходилось глотать воздух, чтобы успокоиться. Усыновление нависло над его головой, Дрейк был грубее, чем обычно накануне вечером, и он с трудом смог снять окровавленные простыни, чтобы спрятать их в ванной и постирать позже. В момент паники, вспомнив о них после возвращения домой из школы, он бросился в ванную, чтобы спрятать их, но обнаружил там Касс. Он придумал все возможные извинения и оправдания, но то, что он обнаружил, поразило его до глубины души. Первое, что он заметил, был въедливый запах отбеливателя, второе — попытка Касс спрятать простыни за спину, когда она заметила его. Хуже всего было выражение ее лица, выражение чистого стыда. Он узнал его, это выражение, которое каждый день смотрит на него в зеркало, и, увидев его на лице Касс, весь его мир перевернулся на бок. Это было осознание того, что она знала все это время, но предпочла проигнорировать это. Она пыталась скрыть стыд, спрашивая его о школе, а Эндрю понял, что единственный человек, который, как он думал, был на его стороне, никогда не был на его стороне. Он понял, что она всегда будет выбирать сторону своего сына, своего сына, а не Эндрю. Он хотел бы упасть в обморок, грохнуться на землю, чтобы заслужить хоть какое-то сострадание, хоть какой-то знак человечности, знак материнства, но тело снова подвело его. Прибежав в свою комнату и улегшись на кровать, он понял, насколько одинок на самом деле. Он всегда позволял себе роскошь непонимания, но теперь он мог видеть правду. Он одинок, у него нет ничего и никого. У него не хватило сил остановиться, дать отпор, и теперь он почти ничего не мог придумать. Все, что осталось, — это глубокая усталость в глубине его костей. As my world Comes crashing down 7 часов до усыновления Over here Come slowly Come slowly to me I’ve waiting Patient Patiently 14 лет. Ему 14 лет. 168 месяцев. 5110 дней. 122640 часов. 7358400 минут. Именно столько он прожил. Хотя живой означает, что у него есть дух, бодрость духа, а не 14 лет, в течение которых он едва выживал на объедках еды, объедках ласки и объедках любви. По общему мнению, живой — это не значит лежать в луже своей крови за несколько часов до того, как он законно станет частью семьи, наконец-то принадлежащей ему. Взгляд на свою жизнь с точки зрения этих огромных цифр заставляет его поверить, что он прожил дольше, чем на самом деле. Так легче сжимать и разжимать: целая жизнь безмятежно лежит под покрывалом голубого неба и бесцельных облаков, а мгновение лежит под весом Дрейка, едва дыша. Разбив все на части, легче понять, где все пошло не так. Был ли это тот момент, когда он предпочел Касс себе? Или тот случай, когда он украл деньги из сумочки одной из своих приемных матерей, чтобы влить немного еды в свой двухдневный пустой желудок? Был ли это момент, когда его «мать» родила его? Или это было еще раньше? В тот момент, когда эта женщина решила, что он ей не нужен, как только узнала о своей беременности? Последняя мысль принесла некоторое облегчение его ноющему телу, по крайней мере, это не могло быть его виной. Несколько часов назад после ужина, который он не мог проглотить, Дрейк прошептал ему на ухо, что он будет пить всю ночь, что завтра вечером они смогут отпраздновать день рождения Эндрю и усыновление наедине. Провести особенную ночь со своим «младшим братом». Он побежал в ванную с жадной потребностью порезать себя, пока не забудет эту ночь, не забудет все свои 14 лет, сжимая их в один момент, который он нарезал кусочками себя. Он резал себя до тех пор, пока у него не началось обильное кровотечение, кровь липла к нему, как пролитое вино, и он не мог как следует ухватить бритву. Но он продолжал резать все больше и больше, пока не почувствовал, что может удалить клинья плоти, но воспоминания отказывались исчезать, он все еще застрял в этой жизни. Он лежал на полу в ванной, в луже своей крови, желая утонуть, спуститься в канализацию, смешавшись с собственной кровью. Он хотел исчезнуть, хотел оставаться неподвижным и никогда больше не вставать. Измученный и истощенный, Эндрю закрыл глаза, его сожаление и жалость к себе просочились вместе с беззвучными слезами из закрытых век, позволяя себе уплыть. Впервые он погрузился в спокойную темноту, где его не преследовали ни кошмары, ни призраки, ни руки, преследовавшие его, и надежда на голубое небо. That there’s a way out That there’s a way out That there’s a way out That there’s a way out That there’s a way out