эфемерное недоверие

      она смотрела на атлетичное, суховатое, возможно, в какой-то степени скупое на формы и мягкость тело, и кожа, его обтягивающая, в её представлении, казалась гладкой, тонкой и тугой. на этом теле потрясающе смотрелась изящная одежда, а дорогие украшения выгодно подчеркивали тонкие, хрупкие с виду лодыжки, запястья, длинные пальцы. строгая осанка добавляла не только грации или статусности, но и какой-то дерзости. ей нравилось это привлекательное в своей простоте тело.       она смотрела на бледное, зрелое, не отличающееся излишними отпечатками какой-либо физической деятельности, но вместе с тем обладающее головокружительными параметрами тело. на ощупь оно, наверняка, было бархатным и нежным благодаря множеству уходовых средств из разных уголков континента: от лёгкого освежающего лосьона с мятой до разогревающих компрессов с пылающими тычинками или мазей, обладающих омолаживающим эффектом, с травой наку. это тело было неразрывно связанно с золотом, оно было рождено, чтобы его носить, чтобы захватывать дух своей элегантностью. при виде этой фигуры поток её мыслей прерывался, а воздух становился плотным, как желе.       она смотрела на рельефное поджарое тело, источавшее сильный запах пота и алкоголя. немалочисленные оголённые участки тела могли позволить увидеть то, как двигаются сильные, крепкие мышцы. кожа у этого тела была толстая, смуглая, нередко облезающая из-за неустанно пекущего солнца и покрытая испариной. наверняка, она была горячей, упругой и жёсткой, лишенная грации. несдержанное мужицкое озорство, почти грубость, сплетающаяся с нескончаемой добротой и простецкой прямолинейностью. эта пугающая сила восхищала.       она могла восхищаться кем угодно и во всем существовавшем находила свои преимущества, но почему-то, когда дело заходило о ней самой, гань юй... гань юй, вообще, всегда старалась делать так, чтобы о ней дело никогда не заходило, потому что все сразу принимались её нахваливать за сами собой разумеющиеся вещи. однако, если сначала для неё принять нечто подобное было трудно, то по истечение нескольких тысяч лет она научилась пропускать подобные слова мимо ушей. искренняя благодарность как будто поперёк горла вставала.       она не терпела жалости к себе и день за днём уходила с головой в бумажную волокиту, чтобы отсечь любую возможность дать кому-то повод поговорить с собой. мысли о том, что ей снова придётся услышать похвалу или слова поддержки в духе "ты ведь так много работаешь!" вводили её в панику. она не любила и свою реакцию на эти слова, ведь понимала, что все её слабые недовольства расценивались как желание получить ещё больше приятных слов. она говорила, что это не так. ей, казалось, не особо верили, потому что не переставали.       она чувствовала себя недостойной ничьей похвалы. ей тайно желалось с достоинством принять эти слова, но гань юй всегда одергивала себя, напоминая, что делает не так много, чтобы бахвалиться или страдать.       если бы она делала достаточно, то, уж наверняка, ей бы не пришлось неловко прятать свой слегка выпирающий живот, не пришлось страдать вечерами в ванной, когда вода с ароматной морской солью щиплет натёртую кожу между бёдрами, она бы не обливалась потом, когда температура слегка превышала среднюю отметку, и могла бы наслаждаться вкусной едой из "народного выбора" без тревоги и стыда перед окружающими. если бы она делала достаточно, ей бы не было так стыдно за своё существование.       гань юй не могла понять: она ненавидит себя или жалеет? воспитанная держать в узде все свои переживания, она не смогла научиться понимать их. человеческого в ней было слишком много, чтобы иметь возможность закрыть глаза на его проявления. и слишком много для того, чтобы решиться связать себя красными нитями и лишиться его. она ценила свою человечность: она давала ей не только болезненное самогрызение, но и трепетную любовь к тем, кого гань юй в глубине своей души могла назвать близкими. это было одной из её составляющих, и печать на её чувствах была равносильна атрофии какой-то части души.       но она не могла не замечать того, что эта самая человечность мешала ей нормально функционировать как адепту и секретарю цисин. именно она заставляла её чувствовать стыд. все переживания сливались в одно монотонное гнетущее чувство стыда, преследовавшее её по пятам, пока рядом находились люди.       казалось, она могла полюбить что угодно на свете, но не свою едва заметную талию, не свои коротковатые ноги с широкими лодыжками, не круглое, с пухлыми щеками, лицо, не короткие пальцы на руках. ей становилось не по себе, когда она думала о том, что имеет обыкновенное телосложение и вес, обусловленные её сидячей работой. кто-то другой, с точно такими же параметрами, ей показался бы довольно милым, ну, или, во всяком случае, ничем не примечательным.       сяо говорил, что, когда ты себя устраиваешь, то останавливаешься и перестаешь рости и совершенствоваться. для неё это убеждение оказалось не слишком мотивирующим: гань юй, конечно, отбросила мысли о том, чтобы смириться со своим положением, но и дальше двигаться не стала. для неё осталась только вина перед самой собой.       и перед другими. ей было жаль, что они на неё смотрят.       ей было стыдно, что она ничего не делает, чтобы стать лучше.       она запуталась.       возможно, ей стоило смириться.       она обвела взглядом широкий стол, за которым сидели она, нин гуан, кэ цин и бэй доу, придвинула к себе тарелку креветочного печенья и стала наслаждаться сладко-горьким лакомством, не замечая направленных на неё снисходительных взглядов и один почти радостный вздох.