тебе кажется...

В заводях колышется камыш, чавкает вязкая почва. Дикая птица кричит и щёлкает клювом. Странно всё это, в пригороде Йорка среди колючих стеблей заливалась камышовка, а сейчас крик неизвестной птицы раздваивается в то ли смех, то ли плач ребёнка. Где он? В груди ёкает, подкашивающиеся ноги выбираются из хватающей земли против его воли. Нужно было срочно узнать кто обидел, потому что плачет кто-то близкий. Или нет? Нет, смех чужой, ненастоящий, как будто бы… Неужели ведьмино отродье? Или всё же кто-то знакомый? Сквозь марево пробивается знакомый голос. Значит, всё-таки кто-то знакомый. Совсем рядом. Родной голос тащит из тумана над гнилью и сыростью, но тон у него прогорклый, булькающий, будто это поддельный мираж. Морок никак не спадает, его тянут, но неясно в каком направлении. Тело словно ничего не весит и поддаётся движению. Воздух тепло колеблется, обдаёт кожу склизкой близостью. Кто-то родной оказывается рядом. Только кто? И кто он сам? Имена булькают в голове как пузыри на поверхности воды. Имя вертится на кончике языка, но сбивается вмиг другим. Все они в один момент и его, и чужие. Кто он? За руки хватает болотная жижа. Земля скользит вверх, прилипает и вплетается в кости. Неужели он проклят? Грязь обволакивает его полностью, врезается в лицо, а через миг он видит бледно-розовое небо. Яблоки осенью на салфетке из китайского шёлка. Пухлая румяная ладонь хватает одно из них за спелый бок и со звоном уносится. Ветер звенит в ушах и уносит за силуэтом из прошлого золотые пряди. Ноги несут тело за этим движением, но земля цепляется за щиколотки, обвивается вокруг голеней, прогибает колени. На бледно-розовом небе тёмные вьющиеся ветви, молочные звезды. Смоляные кудри высокой женщины. В них сверкает заколка из жемчуга. Детские пальцы тянутся рассмотреть поближе переливающиеся камушки. Грудь тянется к ним, будто три сердца связаны прочным канатом для кораблей. Ветви извиваются будто змеи, ползут, шипят и расплываются, будто заколдованные, проклятые… Змеи тянутся к нему и летят вверх. Или это он падает вниз, потому что в следующий миг тело пронзает боль. Стрела прилетела ему в руку, и маленький мальчик с тёмными кудрями, как у женщины из видения, плачет рядом. Голову пронзает гомон: имена, плач, смех, скрежет неизвестной птицы, клавиши под пальцами высокой женщины сливаются в шум. Дьявольский крик… Ледяная ладонь ложится на лоб. То ли это мертвец, то ли у него самого жар. Может быть, всё вместе. Пальцы скользят по лицу, впалым глазницам и скулам, и туман над болотной гладью проникает в голову. Дьявольский крик замолкает, картинки в голове меркнут. Он уже и не может вспомнить почему боится стрел и так хочет посмотреть ещё раз на бледно-розовое небо. Он открывает глаза. — Здравствуй, Хантер.