Эпилог

За час до рассвета коридоры Хогвартса всегда кажутся мне зловещими. Но если передвигаться в них одному никогда не бывало страшно, то сейчас, когда передо мной быстрым шагом двигалась куда-то Адриана, было все-таки тревожно ― за нее. Она обернулась ― копна растрепанных волос чуть дернулась. Хитренько так прищурилась и бросила: ― Догоняй! Куда, куда тебя несет поздней ночью, ветреная моя, любимая, воздушная девочка? Это ты можешь с энтузиазмом игривого котенка бежать куда-то по темному замку, мне такие эмоциональные всполохи не знакомы. Поэтому я просто ускоряю шаг, не до конца соглашаясь на ее игру, не переходя на бег. Адриана скрывается за углом, теперь я только слышу ее смех, но не вижу ее сверкающего в немногочисленных фрагментах света голубого платья. Спешу повернуть туда же, где скрылась она, чтобы не терять из вида, но ― ее там уже нет. Что за черт, куда ты делась так быстро? ― Адриана? ― Догоняй! ― звучит непонятно откуда веселый голос. Мне совершенно не нравятся такие игры в темных коридорах. И куда, куда ты так спешишь, ты бы хоть сказала? Стараюсь двигаться в сторону, откуда звучал ее голос, но ― теперь из противоположного конца коридора звучит ее смех. Да что за чертовщина? ― Адриана, пожалуйста, просто скажи, где ты? Тишина. Тишина, переходящая в звон. Я остановился, проклиная себя за то, что не побежал за ней, что позволил ей спрятаться. И вдруг ― истошный, страшный, громкий вопль ужаса. Где-то совсем рядом кричала моя любимая. Все внутри крошится на куски, я заворачиваю за очередной угол и вижу ее ― мертвую, лежащую на полу… … Легкий толчок откуда-то изнутри тела ― и я чувствую, что пижама на мне влажная от пота, я понимаю, что вокруг глухой зеленоватый свет нашей спальни, я вижу, что ― Мерлин, слава тебе ― моя девочка мирно сопит на соседней подушке, скинув с себя одеяло почти целиком. Кошмар. Это был мой очередной кошмар. Приходя в себя, я притронулся к ней, слегка сжал её пальцы ― холодные. Значит, она раскрылась случайно и теперь мерзнет во сне. Поправляю одеяло и задерживаю взгляд на любимом лице. Мне не снились такие сны раньше, не снились до тех пор, пока она, вопреки законам здравого смысла, не вернулась ко мне и не заставила учиться жить по-новому ― счастливо, восхитительно, рядом с ней. С того дня, как она, взволнованная, влюбленная, поцеловала меня у озера, с того дня мне стали регулярно сниться кошмары, где я слышу ее крик ― тот, который я слышал и наяву, от мучившего ее Круциатуса. Крик, которым терзали ее Пожиратели. Не трогаю эти сны, не глушу зельем сна без сновидений. Я считаю их своей платой за то, что сотворил с ней когда-то. И ― я не должен забывать, за что она меня простила. Я понял, спустя годы, но понял Лили, которая не смогла простить мне брошенное от злости и боли слово «грязнокровка». Чтобы простить такое, надо любить ― хоть сколько-нибудь, хоть чуть-чуть. Если бы у нее нашлась тогда причина для прощения, история магической Британии могла бы быть другой. Я бросил бы, разумеется, для нее всех своих друзей, которых она презирала. За возможность общаться с ней тогда я, конечно, оставил бы всё, что угодно. И никто бы, возможно, не передал Волдеморту пророчество о мальчике, рожденном в конце июля. И сынок Лили не стал бы заложником собственной судьбы. Родители Лонгботтома остались бы здоровы и вырастили бы сильного и смелого мальчика, а не застенчивого растяпу, которым его воспитала бабушка. И как знать ― вдруг именно он, а не Поттер, оказался бы «избранным», который покончил бы навсегда с Томом Реддлом, не знающем о пророчестве, не готовым к войне. Чуть с ума не сошел в свое время от мыслей, что, будь меня за что любить, все могло бы быть по-другому. А тут Адриана... Моя любимая хрупкая девочка с сильным сердцем, что такого ее светлые глаза во мне разглядели, за что она меня полюбила? Ее чувства хватило на почти святое всепрощение. Зашевелилась, не просыпаясь, и глубоко вздохнула. Тебе-то, мое чудо, надеюсь, снятся хорошие сны? Вчера ты сказала, что в нашем новом доме стала крепче спать ― пусть так и будет. Мы переехали сюда из Хогвартса на лето. Вместе выбирали себе убежище ― Адриана съехала от отца, я ― из странной съемной квартиры, которую не глядя выбрал после пожара в Паучьем тупике. Скоро мы отметим год. Год, как моя любовь вернулась ко мне. Все это время с удивлением обнаруживаю в себе мягкость, вскрываю неисчерпаемые родники нежности. Любовь всегда была для меня тем, что нужно прятать, а не выражать. И теперь так сложно открываться, говорить, как я ее люблю, обращаться к ней вслух столь же ласково, как обращаюсь в мыслях. Чаще всего ― не получается, но я учусь. Учусь, чтобы Адриана была любима так, как того заслуживает. Очевидно, что я никогда не стану тем, кто несет романтическую лабуду под луной, и никогда не назову ее «зайка» или «пупсик», Мерлин упаси. Но когда она расчесывает волосы, держа в зубах заколку и пытаясь носом перевернуть страницу книги, которую читает, напрочь забывая о том, что могла бы листать этот толстый фолиант при помощи магии, в такие моменты я думаю ― черт, как же сильно я ее люблю, как я таю от этой любви прямо сейчас, а она даже и не знает. И тогда, как Адриана же меня и научила, я шагаю в пропасть ― в свою пропасть. Шагаю, чтобы открыться, показать свои чувства и на это мгновение стать уязвимым. ― Адриана… ― Ммм? ― Она поворачивает голову, нехотя отрываясь от книги, затем вынимает изо рта заколку и пытается водрузить ее туда, где ей место. ― Я очень тебя люблю. Она опускает руки, наверное, от неожиданности. Волосы, которые она так старательно собирала, рассыпаются, не дождавшись, когда заколка их придержит. Смотрит так, как будто я спас ее из горящего дома, хотя я просто сказал очевидную вещь. ― И я тебя тоже… Вот кому не нужно учиться открываться. Я вижу, что она смутилась, когда поняла, что я наблюдал за ее странными неловкими движениями. Вижу, что удивилась ― ведь я не засмеялся, даже не бросил саркастичный комментарий, как мог бы. Она удивилась, что именно в такой момент я заговорил о любви, хотя делаю это так редко (прости, я все еще учусь)… «Тебе правда нравится, что я такая чудила, Северус?» ― В глазах стоит вопрос. Мне правда нравится. Точнее… Она, конечно, не чудила. Она, например, удивительно талантливая преподавательница, которая воспитала полоумных кретинов с выпускного курса так, что их чуть ли не полным составом взяли стажерами в Министерство ― там, кстати, были весьма признательны за свежую кровь, и лед в отношении чиновников к Хогвартсу подтаял. Она умная и уверенная в своих ценностях девушка с категоричными взглядами на вещи, и выдает такие тирады, читая в газетах о действиях бывших коллег из отдела международной дипломатии, что я боюсь, не вселился ли в нее хамоватый эльф Кикимор, живший когда-то на Гриммо, 12. А ее странности ― просто следствие того, что она никогда не пытается что-то про себя скрыть или казаться не той, кем является. Такая открытость Адрианы делает удивительные вещи. Мне ведь казалось, я буду очень ревнив. Буду подозрителен ко всем, кто рядом с ней, буду искать признаки ее симпатии к кому угодно, кроме меня ― ведь, Мерлина ради, не может же это быть правдой, что она останется со мной? Скоро встретит кого-нибудь получше. Но получилось не так. Каждый день слушая, как счастливо она хохочет рядом, как рассказывает о том сокровенном, что напели в облаках, где она витает временами, глядя во всегда влюбленные глаза, я совершенно не могу найти причину к кому-то ее ревновать. Сначала я думал: это потому что у нее просто не получится меня обмануть, когда все так явно написано на лице. Но потом копнул чуть глубже и увидел: она выбирает быть такой открытой. Она ценит честность и поэтому ее эмоции на поверхности. А через тысячу прикосновений, аккуратных, нежных, отданных мне неосознанно, через столько влюбленных взглядов и теплых слов, я начинаю верить, что ― Мерлин, почему такое счастье? ― она выбрала меня, и она только со мной, и это надолго. Адриана заворочалась во сне, вырывая меня из раздумий, напоминая, что я все еще смотрю в ее лицо, приходя в себя после кошмарного сна. Кот, который спал под ее боком, проснулся, потянул лапы и решил переместиться на подушку ― ту же самую, где лежала голова моей любимой. ― Норс, ― шепчу я, ― только попробуй ее разбудить! ― Мррр… ― обиженно вякает он и ползет в другую сторону кровати, чтобы плюхнуться в ногах у Адрианы. Моя воля, я бы выпустил сорванца в дикую природу ― пусть питается свежими мышами и заходит в дом только в гости, по старой памяти. Но девочка по имени Адриана любит слишком сильно и, как правило, тех, кто того не заслуживает (я тоже в списке). Она не ругает Норса за царапины на нежных руках, за огромных мертвых птиц под подушкой, за разбросанные по всей квартире лепестки редчайших лунных подснежников, которые я для нее собрал. Как должное принимает все выходки и балует, как только может: лучшие лакомства, игрушки и места для сна. Все не решаюсь спросить, хочет ли Адриана когда-нибудь детей. Эта тяга к заботе над недалекими существами, необъяснимое ничем желание возиться с хогвартскими кретинами, когда можно было бы делать потрясающую дипломатическую карьеру, говорит мне о том, что, осознает она или пока нет, ― дети были бы ей, как минимум, интересны. Но я? Как мне решиться на родительство? Иногда кажется, что между мной и всеми детьми мира заключен магический контракт ― мы должны ненавидеть друг друга изо всех сил, пока смерть не разлучит нас. Я никогда не умел общаться с теми, кто глупее меня. В теории, это изменится с появлением собственного ребенка. Но все же нет никакой гарантии, что, если раздражающим маленьким существом будет не чужой, а свой отпрыск, я не нанесу ему психологическую травму тем, что не сумею любить его во всех проявлениях. Ради Адрианы я готов сделать все, что угодно. Но чтобы заводить ребенка, очевидно, нужно хотеть сделать счастливым ребенка, а не его мать. Иначе получится какой-нибудь кошмар, вроде той семьи, где рос я и где к моменту становления моей личности уже никто не помнил, что такое любовь и была ли она когда-то. Такого опыта я бы никому не пожелал. С другой стороны… Я до сих пор вижу в Поттере его конченого отца. Если этот кретин оказался достоин иметь продолжение и остался в этом мире даже после смерти, то Адриана… Она заслуживает этого в тысячу раз больше. И что, если рядом со мной будет однажды не только она, но и очень похожее на нее маленькое существо? Смогу ли я злиться на этого ребенка, если буду видеть в нем Адриану? Хотелось бы сказать, что не смогу… Но, имея некоторый опыт общения с детьми, я уверен, что не злиться на них никогда ― невозможно. ― Мррряу, мяу, мяяяуууу! ― Чертов кот с визгом подскочил на постели и, не видя преград на своем пути, помчался за какой-то мошкой. Адриана завертелась, открыла глаза, и приподнялась, опираясь на локти. Увидела, что я тоже не сплю. ― Привет… Тебя тоже Норс разбудил? ― Да, Норс. ― Думаю, ей не нужно знать о моих кошмарах. Сонная, она потерла ладонями глаза. ― А сон был хороший… ― Явно не про кошек? Адриана улыбнулась. ― Про кошек был бы тоже хороший, ― наигранно обижаясь за Норса возразила она, ― но мне снилось, что мы с тобой вместе поехали в гости к Уизли, там много собралось гостей, мы весело со всеми болтали и играли с Тедди… Вот думаю, может, действительно вместе к ним съездим? Тедди ― мальчик, сын Люпина и Тонкс, которому недавно исполнилось пять, а Уизли его усыновили после войны. Адриана часто ездит туда, считая его кем-то вроде крестника. Теперь она упомянула ребенка, и в моей голове снова завертелись мысли о собственных детях… В очередной раз напоминаю себе: я должен и я могу быть открытым с ней. Я могу себе позволить стать уязвимым сейчас, с ней. И ― шаг в пропасть… ― Адриана, скажи… ты бы хотела своих детей? Очевидно, я поступил странно. Не ответил на ее вопрос, а задал свой, на другую тему, и такой сложный. Черт, может, надо было не в четыре часа утра шагать в пропасть, а дать любимой выспаться? Адриана медлила с ответом, не скрывала удивление и не отрывала от меня глаз. ― Наверное, да, ― ответила она, ― хотела бы. Но понимаешь, я не готова сейчас… ― Не готова? ― Я много-много думала про это, Северус. Пока что этот мир кажется мне слишком сложным и опасным, я сама едва справляюсь с ним, куда мне еще ребенка? Но ― это последствия травмы, это пройдет, думаю. Может, через год-два я отвечу на твой вопрос по-другому. ― Почему у тебя извиняющийся тон? ― Ты ведь спросил, потому что хочешь… ― Нет, нет. Я хотел только узнать, что ты думаешь... Господи, как же я отвратителен в таких разговорах. Не надо было и начинать… ― А ты? Что ты думаешь о собственных детях? Черт, спрашивать сильно легче, чем отвечать… ― Дети ненавидят меня, Адриана… Она закусила губу, пытаясь спрятать улыбку. ― Ну… говоря откровенно, у них есть причины… но если ты будешь папой, а не преподавателем зельеварения, который за любую провинность заставляет драить котлы… ― Я боюсь, что буду так же раздражаться на нашего ребенка, как сейчас на этих… ― Ты будешь очень-очень его любить. ― Обычно тем, кого я люблю, достается от меня больше всех… Вот я и сказал самое честное, что мог. Взгляд Адрианы сделался печальным, и я успел испугаться, что разочаровал ее. Но она, моя теплая девочка, снова меня удивила. ― Мне очень жаль, что ты так думаешь, Северус... Ты умеешь любить так, как никто больше. У тебя это получается даже лучше, чем варить зелья и притворяться злодеем. Ты помнишь только свои ошибки, но как же все остальное? Весь наш прошлый год, например? Я очень счастлива с тобой, это самый лучший год в моей жизни! Надеюсь, что ты никуда не денешься, мистер, не разлюбишь меня, не встретишь другую, и не умрешь раньше меня, потому что я уже не смогу, зная, что можно быть такой любимой, я уже не смогу иначе. ― Она опустила взгляд и покачала головой. ― А ребенок… Мерлин, да он просто счастливчик, если у нас родится! Ему достанется столько твоей любви, что даже я начинаю немного завидовать. Тут она рассмеялась. А я… ― Адриана… ― Я не умею говорить о любви, так зачем и пытаться? ― Иди ко мне… Я прижал к себе мою девочку, мое сокровище, и позволил себе выразить благодарность и нежность в эквиваленте поцелуев и ласковых прикосновений. Удивительно, что моя откровенность, давшаяся так тяжело, в итоге сняла огромный валун с моей души. На войне я не выжил бы без окклюменции, а в любви ― в любви, выходит, невозможно без ровно обратного? ― Так что насчет нагрянуть к Уизли вместе? ― коварным голоском заговорила Адриана спустя несколько минут, возвращая меня к вопросу, на который я не ответил. ― Я не думаю, что мне там будут рады… ― Ну, я могу спросить заранее… ― Они согласятся только из-за того, что не хотят портить отношения с тобой. Адриана картинно закатила глаза. ― Ну ладно, давай иначе. Давай пригласим их к нам? И не только их. Скажем, что у нас праздник, ну вот хотя бы новоселье, и пригласим самый разный народ. Если кто-то и впрямь не хочет тебя видеть, придумают предлог и откажутся. Но я уверена, что все придут. ― Почему-то ее улыбка при этом была очень хитрой. Я молчал. Вообще-то Адриана была права, я убедился, что отношение ко мне изменилось, еще когда мы с Уизли и остальными вели расследование похищения… Но дружеское общение ― это все же другое. Пока я думал, Адриана выбралась из моих объятий и теперь смотрела на меня серьезно, почти строго. ― Мы попробуем встретиться все вместе один раз. Если ты не получишь удовольствия от общения, это будет последний раз. Ладно? ― Хорошо… Но у меня есть условие. Мы не позовем Поттера. Вся серьезность Адрианы испарилась, теперь она рассмеялась, звонко, непривычно звонко для ночной тишины. ― Ты хочешь сказать, что до сих пор не переносишь Гарри Поттера? ― От смеха у нее даже выступили слезы. ― Северус, после стольких лет? ― Всегда, ― ответил я. Что-то в моей жизни должно оставаться неизменным. . . . . . . . . . . . . . .