Сегодня. Есьтоящее.

      Сегодня. Есьтоящее.              Требриджский порт.              Береговая охрана в бочковидных катамаранах-капсулах кружили у торжественно спущенного на воду «Проводника». Еще один из немногочисленных требриджских паровых багридов, медленно, но последовательно вытесняющие классических древесных коней из флотилии. Краснотролли рулят, а люди вылавливают последствия торжества вдоль Бистицкого мола: выброшенные бутылки, утерянные портмоне, неиспользованные контрацептивы и неузнаваемые трупы. В торжестве пьяницы нашли повод, как и всегда, открыть новую бутылку и погибли за него. Город, омываемый с трех сторон Жалобным океаном, промышленными отходами сбрасывает в океан бесчисленные жалобы: на недостроенное метро, на террористов, на классовое неравенство; и задувая в духовые инструменты — на то, что денег вечно не хватает. Дальше от берега ассимилированные слизерены патрулировали границу прибрежных вод. Изгнанники, воинственные подводные проходчики, некогда плававшие среди перламутровых кораллов и прокладывавшие городские лабиринты в морском дне, стали воинами на привязи. Теперь слизерены, прозванные горожанами ситизены, — граждане требриджского района «Золотой подгород». Теперь их окружают дерьмо, гниль и моча, и они продают собственные плавники и чешуйки с высокой концентрацией хроматофоров, такие ценные среди художников и дизайнеров. Прежде украшенные шрамами в бою — ныне изуродованные по нужде и ради торговли. Жалобный океан отнял у стаи дом, а Требридж — имя. А там, где кончается море и начинается обжитая суша, по широкой улице шагают люди с отпечатавшимися на лице ремеслами, а паруса и высеченные имена на бортах заслоняют первое впечатление. Горизонт рассекает белый маяк «первая радость» — первое, что встречают моряки после плавания. Яркий свет ночью и ослепительно белая крыша днем застилают планирующую воздушную тюрьму-дирижабль Карандиру, всплывающую из редких, и оттого кажущихся особенно острыми, высоток Требриджа. Из окошка световой камеры тянется ленивый дым трубки смотрителя, хранителя света. После ночной смены он изучает в ежедневной газетенке «Четвертый мост» локальные новости, прибитые с этой стороны берега, со стороны требриджского моря событий. Новости...скорее синопсис, в котором важное вытеснено лоббизмом и консерватизмом. Каскад происшествий и действий, умещающиеся на шести страницах с обеих сторон и в дешевой табачной камере. Вечно живую и торопливую портовую толпу рассекают идеальные доски на широких плечах. Крики, чередующие подсказки и упреки. Звуки заколачивания ящиков и надменных экипажей. Будто муравьиная спираль. На самом краю этой спирали, возле пустого причала, смиренно стояла компания из четырех человек. Полный мужчина и стройная женщина, по обе стороны от которой стояли двое детей, мальчик и девочка; еще две пары рук, глаз и ушей. Девочка молчаливо смотрела в море, а мальчик держал солнечный зонтик над головой женщины. Волнистый узор купола зонта напоминал натянутую, белоснежную паутину, что бережно ловит в свои сети солнечные лучи, устремленные прямо в каштановую голову женщины. На крючковатом, крупном носу мужчины повисло пенсне, под которым суетились маленькие карие глаза. Его круглый живот накрест обтекали ткани белых и зеленых цветов. Их стоимости хватило бы на торговое суденышко, а количества — на небольшой парус; еще бы и на белый флажок осталось. В руках у него звенела связка ключей, спрятанная за спиной, от покачивания тушки взад-вперед. При этом голова оставалась практически неподвижной без риска потерять цилиндрическую тюбетейку, из-под которой трусливыми червячками выползали редкие, темные волосы. — Пожалуйста, прекратите звенеть, — обратилась к нему женщина. — Лучше уберите: здесь нет ни единой двери и даже кладовой, которые вы могли бы ими открыть. — Наш банк не вламывается в сырые кладовые и чужие двери! — гордо, но с обидой ответил мужчина. — Эти ключи нужны, чтобы впускать, а не проникать. Впускать дивиденды. И мы умеем прогнозировать, когда и перед кем отворять наши двери, — закончил банкир, не заметив, как собственный нос вытянулся до кончика козырька зонта, что держал мальчик. Ключи банкир сжал еще крепче, но все-таки выполнил просьбу женщины, избавив причал от звона. — От него в сырой кладовой не спрятаться, — добавила женщина. Ее фигура — слюнявая фантазия полигама, облегаемая платьем болотного цвета со свободными, надувшимися от ветра рукавами. Новости с моря она хватала в цепкий замок, сложенный руками с бесцветным маникюром, а всех встречных укатывала уверенностью асфальтных глаз. Женщина притопывала фривольно подогнутой коленкой, выпирающей из-под широкого подола платья, а тонкая шея вырывалась из строгих створок кружевного белого ворота. Женщина обратилась к мальчику: — Который час, милый. — Ноль шесть пять два, мама, — ответил мальчик, посмотрев на карманные часы. — Спасибо, милый. Мальчик убрал часы в карман своего пиджака, надетый поверх клетчатой жилетки, и продолжил смирно стоять в зауженных, но не облегающих брюках, уверенно держа руку с зонтом. Дети едва ли достигли подросткового возраста, и каждый по отдельности мог бы на коленях спрятаться под подолом женщины. Лицо девочки было усеяно очаровательными веснушками в области переносицы, а прищур украшен терракотовыми стрелками. Бежевая федора с бордовым бантом лежала на голове, чуть сдвинутая набок, а на голове мальчика красовалась клетчатая кепка. Зауженные брюки мальчика против свободных штанин и рукавов девочки. Красный галстук у мальчика, против зеленого шейного платка у девочки. Мальчик по имени Ра́стов Млад, девочка по имени Адесса Тен-Тен. Эти денди с каменными лицами держали свободные руки в карманах и ни разу не отвернули лица от моря. Слева банкир заметил рядовых представителей адмиралтейства из трех человек, не скрывающую своего присутствия. Нашивки в виде якорей, гордая осанка и задранный к солнцу нос с густыми усами. Банкир с деловитой улыбочкой помахал рукой одному из членов адмиралтейства, но тот не ответил, лишь передал шепотом что-то среднему. Троица нисколько не походила на делегацию, но лишь двое были одеты по форме, и в главенстве третьего — посредине — не было никаких сомнений. Чуть согнув колено в позе «вольно!», он без лишнего оптимизма смотрел на приближающиеся паруса и курил, а свободной рукой постоянно поглаживал усы, брови и поправлял короткую прическу. Двое сопровождающих вращали головами и поочередно нашептывали что-то в уши. Буквально — его глаза. Представителей протектората справа разглядеть было сложнее, хотя рядом с некоторыми свернулись в клубок бурундусы. Ведомственные, дрессированные питомцы с толстой кожей на голове и округлой спиной, которая — вместе с крошечными животными мозгами — позволяла не бояться пуль некоторого калибра и лезвий. Проворные животные передвигались на коротеньких лапах, которые едва выглядывали из-под овального тельца. На концах бурундуса раскачивались тонкие вытянутые носы и хвосты, на которых закреплялась накладки с шипами или наэлектризованные, чтобы отбивать незащищенные ноги и жажду перемен у хулиганов и митингующих. Невежественное сборище полиционеров протектората из поркюпинов и треволов, людей и масулитов, фосфоритов и краснотроллей, самовольно разделенное на отряды по две-три особи всех полов, слилось с прочей грубой и маскулинной портовой массой. Очерченные плевками, скорлупой и окурками, с неряшливо сидящими кепи поверх бестолковых голов. Смеялись и сморкались себе же под широко раздвинутые ноги, словно и там беречь нечего. Ссущие на стены и жрущие бутерброды этими же рукам. Среди этой безродной стаи некого было выделить, отчего банкир и отвернул брезгливый взгляд. Несмотря на расстояние, даже издали было видно, что корабль замедлил ход, а затем и вовсе встал. — Что происходит?! Они бросили якорь? Почему они бросили якорь? Они остановились?! Они стоят?! — истрели банкир. — Да. Они бросили якорь. И да, теперь они встали. Кажется, это вы не прогнозировали, — с упреком добавила Адити и даже не повернула голову в сторону банкира. Один представитель адмиралтейства обернулся на главные портовые часы — небольшой циферблат (по меркам башенных часов) на низеньком здании. Без трех минут семь. Представитель сверил свои часы с портовыми и что-то шепнул на ухо главе делегации. Что бы он не сказал, ушла делегация разочарованная, а глава резко выбросил и растоптал последнюю каплю оптимизма вместе с выкуренной сигаретой себе под ноги. — Не могу отсюда разглядеть, — обратилась женщина к девочке. Женщина протянула руку, и девочка отдала изящный, маленький бинокль, вырезанный из белоснежного дерева. — Спасибо, дорогая, — поблагодарила девочку женщина. Женщина приложила бинокль к своим глазам. — Дайте посмотреть! — судорожно обратился к ней банкир. — Думаете, мы что-то упустим без ваших четырех глаз? В маленьком увеличительном стекле она видела, как вероятность успеха снижается вместе со спускаемым флагом. — Что там, что они привезли? — суетился банкир. Женщина вздохнула, опустила бинокль и с сожалением ответила: — Дохлый номер. — И отдала бинокль девочке. — Дохлый...что? Мы не это заказывали! — уязвленно ответил банкир. Женщина не оказала ему чести ответом и вместе с детьми пошли прочь от пустующего причала, оставив банкира в одиночестве. ✫ ✫ ✫ Покинув причал неоправданных надежд, женщина с детьми все дальше удалялись по портовому проспекту. Мимо расплющенных по стеклам лиц в пароваях в скользящих поворотах. Мимо юных глашатаев, выкрикивающих заученные первые полосы газет. Мимо звенящих звуков ветра над дверьми лавок, мастерских и частных услуг, отрицающих единый архитектурный стиль. Женщина различала ароматы бесталанных парфюмеров — бездарные расшифровки Сан-Лужских рецептов — на уровне носа и запахи выпечки и мяса в кафе и закусочных на уровне голодного желудка. Портовый проспект — язык Требриджа — первый пробовал на вкус и примерял заморские влияние и модные тенденции. Но мимо голоса женщина пройти не смогла. — Груз материнского бремени... Размышляла разделить родительскую роль? Женщина и дети остановились. — Хочешь в долю? — усмехнулась женщина. — Я буду учить верховой езде, метать копье, а ты — красивому почерку? Женщине не пришлось оборачиваться: владелец голоса сам встал перед ней. — Формирование представления разницы отпрыскам — право матери. Но верю — результат острия пера отправить…— Львиноликий Раджар чуть вытянул руку, то ли символизируя мысль, то ли пытаясь дотянуться до нее. — …можно дальше? — подытожила женщина мысль львинолицего. — Рад-дарю, — поблагодарил львиноголовый в ответ. Львиноликий говорил с присущей твердограссированной хрычащей аллитерацией, что естественно для носителя языка Схр’и и остаточного акцента языка дюн и дастов; а деликатный шарф согревал надрывающееся от хрычания горло. Эрллитерация. — Но ты ведь здесь, чтобы обсудить то, что уже прибыло, а не то, что нужно отправить. С позволения женщины, Растов встал у нее за спиной, а львиноликий занял его место подле женщины. Женщина забрала зонт и положила его на плечо, спрятав под куполом голову от солнца сверху и предстоящий разговор от ушей повсюду. — Прощальная формулировка банкиру, — продолжил разговор львиноликий. — Дохлый номер? — Речевой оборот? Результат? Юмор? — К сожалению — все сразу. — Регулярно применяешь? — Нет нужды. Ты же знаешь. — Прежде. Разве неправ...Адити? — Безрычащее имя женщины львиноликий выдавил с раздражением. — Пожалуйста, называй меня при детях мать. — Администрация рада предоставить соратникам соразмерно заработанному: награды, ранги. Но администрация срать хотели: обращение материнское — рефлексивный прием процесса...растления. — Раджар, дорогой, растить. Не растлить. — Растления, — настаивал Раджар. — Раджар, это гадкое...гадкое слово. Лучше забудь его. — Употребление выбранного термина в рассматриваемом примере резонно. Разве неправ? — Раджар довольно улыбнулся свысока — Адити сглотнула, поняв намек, и вернулась к первоочередной теме. — Наши дальнейшие действия? — Прогнозы и предпосылки разбиты благодаря доморощенной дряни. Впереди не праздный раут. Теперь — правки и корректура. — Курс корректировки? — Продолжение прежнего: арретирование морально-нравственных координат сонаправленно интересам Требриджа. — Интересам администрации, — поправила Адити. — Администрация, протекторат, адмиралтейство, брошенный банкир, — Раджар показал рукой в сторону причала, — матерь, разумеется, — Раджар указал на Адити, — партиции Требриджа в соноправленной работе. Не котерии. Девочка и мальчик шли позади нога в ногу на расстоянии нескольких метров позади Раджара и Адити по широкому проспекту. Ширины улицы хватило бы, чтобы безбоязненно обменяться оскорблениями с обоих берегов и плыть дальше без страха ответить за свои слова. Дети внимательно следили за двумя взрослыми, за которыми следовали хвостиком; шагали и переступали через канализационные решетки; едва не наткнулись на торговца с этажеркой на колесиках, который даже успел на долю секунды завоевать внимание Адессы живым товаром и виперовыми масками. Пара эпитетов, и бартерные жала впились в Адессу Тен-Тен, пока Растов, взяв девочку аккуратно за руку, не выдернул спутницу из щупалец и лишние мысли из ее головы. Раджар и Адити остановились, и Растов отпустил Адессу. Девочка не сразу последовала примеру напарника, но все же нехотя отпустила его. Раджар повернулся лицом к Адити и выставил в сторону мохнатую руку, отдавая указ детям остановиться. Но дети продолжили шагать. Тогда свою руку выставила Адити — и дети повиновались. Адити нарочито смотрела в глаза Раджара, но ни чтобы в них что-то отыскать, но чтобы он нашел что-то в ее. Напрасно: его уязвленный взгляд был сосредоточен на непокорных детях. Раджар посмотрел на свою покрытую шерстью кисть, усмехнулся, сверкнул перед Адити когтями под утренним солнцем и убрал руку в карман. — Право только матери, — напомнила Адити с каменным лицом. — Материнское право предполагает, кроме привилегий, родительскую поруку. Подозреваешь ли, дорогая матерь, размах провала? Подозреваешь ли, размер штрафа за промах доморощенной дряни наряженной в черное? Раджар взял паузу, и Адити поняла, что вопрос был вовсе не риторический. — Нет, Раджар. — Расскажу: администрация вправе разменять предоставленную комфортную среду, соразмерную престарию, на разящую смрадом каморку радостей разврата за реверс. Дорогую матерь в каморке затрахают — очередная партия отпрысков рухнет прямо чрез материнскую дырку. Представила? Львинолицый повернулся боком и пригласил Адити под руку продолжить дружескую прогулку. Она повиновалась. — И, даридобро, прекрати притворствовать. Иерархия разговора не равная. — Мы учтем ошибки этой миссии и отправим за ним нескольких агентов. — Уверенность в голосе Адити сменило повиновение и трепет. — Рискнешь сразу группой? Побереги, раз первая средь прочих несправилась. — Я не разделяю их на первых и лучших среди остальных, — протестовала Адити. — Неправда. Разве матерь удержится. Адити виновато опустила глаза под прессом правоты Раджара. — Больше агентов — больше шансов доставить его живым...или мертвым в этот раз. — Мертвым? Мертвые ограничены. Заперты рамками, гробами и спектрумами. Разве мертвые говорят? Планировали потребовать говорить. — И что вы хотели от него услышать? — Рассказ, рапорт, реляцию, хрию, — Раджар взял паузу и попытался вспомнить еще несколько или хотя бы один р-синоним, но не сумел. — Информацию, затрагивающую рефракцию интересов внутренних и наружных. Пираньерылый информацию предоставил, подарил, передал бы. — Разве подобная информация не касается меня? — Кроме материнской разветвленной агентурной… — Раджар осекся. — ...Сеть, — дополнила Адити. — Рад-дарю. Кроме учреждения матери, вопрос рефракции интересов Требриджа — очеред некоторых прочих. — Сегодня в порту прочие партиции действовали не сонаправленно, скорее, разнонаправленно, — Адити хватило смелости и наглости съязвить в сторону Раджара. — Администрация в курсе некоторых трений и непотерпит раздрай, разлад, разброд, расслой, — Раджар так медлительно и с удовольствием упивался р-синонимами практически без пауз между слов, что они как будто слились в один-единственный и протяженный рык. Он и не заметил насмешки Адити. — Повторю раз другой: партиции. Не котерии. Сохрани и заруби. Львиноголовый отпустил руку Адити и вновь остановился посреди проспекта. — И что будет с нашей партицией? — Представь: разделенная дорога торжества. Первая сторона — триумф, вторая — крах. Раз первый сторонник встречает триумф, сторонник напротив терпит крах. — Свою мысль Раджар дополнял простейшими жестами. — Администрация нетеряет уверенности: учреждение впредь продолжит придерживаться правой, триумфальной стороны. — Раджар протянул Адити реверс номиналом тре, и Адити приняла монету. — Теперь, даридобро, порадуй отпрысков. Ребячьи мордашки приняли угрюмый зрак. Нетерплю. Закрадывается подозрение: зря располагаюсь в кресле администрации. — Раджар вежливо кивнул и пошел дальше по портовому проспекту. — Что делать с Ни’иф, если она вернется? — спросила напоследок Адити. Раджар обернулся и вопросительно склонил голову с прищуром. — Доморощенная дрянь, — уточнила Адити. — Потерянная дочерь, — протянул Раджар, вспомнив Ни’иф. — Апоре-ма-тери? Развей. Доверься материнскому нутру. — И Раджар продолжил шагать по портовому проспекту, спрятав руки за спиной. Адити еще некоторое время смотрела ему вслед, пытаясь рассмотреть на спине, висящей знаменем на плечах, ответы, но та удалялась все дальше, хоть и не терялась из виду. Фонарная фигура львиноликого светила вдоль портового проспекта еще столь же долго, сколь тянется его имя — c’рке Раджар Гегром Ондер Рет-c’рке Патар. Фонарный Раджар нависал над прохожими; над портовыми проститутками; над мохнатыми скивурами, жеманно и по-хозяйски вышагивающими в чужом городе в пурпурных костюмах барокко. И на протяжении всего проспекта ярче Раджара был только Безымянный мурал в конце улицы, откуда начинался путь к районам, муралам и мостам — тройной Фрогов перекресток. Три человека, три лица, сливающиеся в одно. Единые, но разделенные палитрой. Лица по краям становились глазами, истекающими слезами-рельсами, а ресницы завивались и сплетались высотками, прорубая верхнюю грань мурала. Среднее, вытянутое лицо становилось носом. Выдыхал силуеты скверных и едких оттенков и вдыхал крупицы и осколки нижнего края мурала, магнитным полем притягивая новые детали лица извне. У каждого лица была рука, поставившая пером первую, дебютную точку, из которой улитками и спиралями выплывали корабли и багриды; эмбрионы, сосущие дымоходы; пароваи на слезах-рельсах; птицы, вылетающие из ртов животных; спусковые крючки бесконечно длинных ружей и пистолетов. Огромное настенное изображение потихоньку выцветало, но уличные художники вновь и вновь наполняли его хроматофорными цветами. Одно из множества, разбросанных по городским стенам. Безымянной эту монументально-декоративную роспись назвали тремостцы, игнорируя, или не придавая значения, вечно обновляемому нижнему правому углу. Муралист — или муралисты — не был столь же изобретателен в выборе псевдонима, как в искусстве мурализма, но предельно ясно выразил авторство. Правый нижний угол был подписан коротко и просто — Требридж. Именем города, где биеннале на одном конце моста — и попойка на другом. В небе блуждает чуждая тюрьма-дирижабль Карандиру за городской чертой, подальше, чтобы раздувшийся от убийц, маравихеров и насильников шар не бросал тень на ухоженные мощеные улочки. Истории здесь растут на покатых крышах и насилуются под мостами; разносятся по канализации и аллеям и расшибаются в перекрестках. Суммы районов и кварталов присматривают с расписных стен за улицами, на которых авторствует город, что растрое́н и воедино тем же сшит. Город, что опирается на три моста.