Том 4. Часть 2. «Домой»

      Мы вновь лежим на холодной кровати, я разглядываю постеры на стенах, и спать совсем не хочется. Кирилл ушел куда-то. Кажется, он не хочет меня видеть.        Но мое желание его спасти было сильнее любых его прихотей остаться одному.        Первое мое направление — ванная. Ведь я искренне верила, что он там. Чуть что — и он сразу запирался, прятался.        — Эй, Кир, — дверь была не заперта. Он либо забыл, либо хотел, чтобы я пришла. И я пришла, снова имея цель вытащить его из ямы. — Кира? — мой громкий шепот наполнил ванную комнату.        Кира свернулся калачиком в противоположном углу от того, где не стало Жени. Смотрел испуганным взором на плитку перед собой. Рядом с ним лежал тот самый нож-лапка. А руки… руки Кирилла были все измазаны в крови. Бледная кожа окрасилась в красный. Свежие порезы, такие некрасивые и страшные, кажется, глубокие.        — Малышка?! — он тоже громко шепчет. Видит меня. И на его глазах снова слёзы.        И только сейчас я осознаю, как       больно мне видеть слёзы любимого мне человека.        — Кира, что случилось? Ты… — я испугалась.        С детства я всего боялась, но жизнь научила меня смотреть страху в глаза. Огромные, широченные глаза, что сверкали ярко-ярко, а светили далеко. И глаза эти были родного серого цвета.        — Я вижу её… — даже сквозь шепот его голос кажется жалобным, будто бы раньше я никогда и не слышала такой интонации.        — Что? — опускаюсь на колени перед окровавленным любимым, не понимая, в чем дело, но догадываясь.        — Её тело… она… не дышит, — он вновь забился в истерике. Ударился затылком о плитку сзади себя.        — Это галлюцинации, Кир, успокойся! Пойдем, надо промыть раны, — я стараюсь сохранять спокойствия сама, и выходит пока что неплохо.        — Я не хочу больше тут находиться… — он притягивает меня к себе, и моя футболка моментально пропитывается его алой кровью.        — Пойдем на кухню, давай, вставай!        И меня не волнует запачканная футболка. Не волнует ничего, кроме состояния Киры. Спасти. Его. Любой. Ценой. 

***

      Когда я обрабатывала его раны, заматывала их неприятно пахнущими больницей бинтами, целовала его шрамики, чтобы успокоить, ко мне тоже подступала истерика.        Я долго хотела просто-напросто проснуться, понять, что все это — просто сон, и на самом деле все лучше обычного. Но я так и не проснулась.        Сейчас же я чувствовала себя не просто его собачкой, я чувствовала себя кем-то важным, вот так зализывающим раны.        И Кира вновь вернулся в прежнее состояние через некоторое время. «Прежнее состояние» — это та осень. Первая осень.        Он стал жестоким. Таким же, как раньше. 

***

      Похороны Жени прошли, как и ожидалось, достаточно болезненно для всех. О них и говорить смысла нет. Все плакали.        Мы с Кирой потеряли свой и без того горький смысл существования на некоторое время. Это ощущалось как обезвоживание. Словно кто-то выжал нашу жизнь, как тряпку, что моментально стала сухой и даже твердой, но продолжала обжигать руки своим ледяным холодом.        Каждый Божий день Кира попросту закрывался в комнате, пока я запирала от него злосчастную ванную и устрашающий балкон. Спрятала все лезвия из дома, убрала всё, что могло навредить его жизни и расшатанному состоянию. Тогда я ещё не понимала, что главный вред, кажется, приносит никто иной, как я.        Почему я так решила? Потому что в моем присутствии, какие бы я слова ни говорила, сколько бы ни поддерживала его в жалких попытках спасти, ему всегда становилось куда хуже. Его глаза загорались злым огнем, смотрели на меня так, будто видят насквозь, жгут дыру, а потом испепеляют так, что не остается даже самого пепла.        Моя никчемная жизнь превратилась в такое же никчемное, некрасивое существование.        Очередным утром я просыпаюсь без лишних чувств — мною всегда владеет только пожирающий, гнетущий страх. Поднимаю тяжелые веки, голова гудит так, словно надо мной проехался огромный грузовой поезд, что своим скрипом разрушал мое сознание.        — Я ждал, когда ты проснешься, — Кира сидел рядом со мной, на краю той же мягкой кровати, смотрел в одну точку, и это была даже не я. — собирай вещи. Мы уезжаем.        — Что? Куда? — я не могу проснуться очень долго, жмурюсь, а потом разглядываю Кирилла, который всё еще смотрит в стенку, думая, наверное, как бы об нее так удариться, чтобы не очнуться.        — Люсь, знаешь, — он даже перестал называть меня по прозвищу. Просто «Люся». Просто имя. Глухое, глупое, звучащее так больно… — я бы очень хотел сейчас въебаться в такси. Или лечь под поезд на каком-нибудь вокзале, — его вздох оседает на стенах, на потолке и на полу, а еще на моей душе, на которой и без того скребли кошки. И главной из этих кошек, как и всегда, был Кира. — но сейчас мы просто едем домой.       «Домой». Это слово казалось мне таким родным и теплым, но одновременно отталкивало меня. Как будто Кира имел ввиду не наш дом, что был около поля, красивый и роскошный, а смерть.       Он часто называл смерть домом.       — Просто… — продолжил он. — другого выхода нет. Я больше не могу здесь оставаться.