Часть 1

Когда-то белые стены больничной палаты пожелтели от натиска времени и многолетнего отсутствия хотя бы косметического ремонта. Под потолком мерцает лампа, моргает три раза в минуту и замирает на двадцать пятый счёт. В правом верхнем углу через дыры вентиляции ползет черная плесень, невооружённым глазом она напоминает сборище мелких пауков, затаившихся, ждущих подходящего момента, чтобы напасть, напугать до усрачки. Воняет. К противоположной стене прикреплен умывальник. Ржавая раковина с отбитой эмалью и такой же кран, из которого тихо, раз в десять минут стекает бледно-розового цвета слизь. Под раковиной стоит шкаф. Там на верхней полке хранится маленький коробок зубного порошка и одна щётка, на нижней — стоит ведро и впихнутое в него моющее средство, и вечно влажная тряпка. Вот чем воняет — чистыми, вымытыми полами. Каждые девять часов приходит уборщица в белом халате, который меньше ей на несколько размеров. Когда она наклоняется за ведром, вытянув руки, то под подмышками видны жёлтые пятна пота. Она лениво шаркает ногами, полощет тряпку в грязной воде и напевает старую песню про потерянную любовь, одну и ту же, изо дня в день. Закончив, ставит всё на свои места и уходит, не прощается, она ничего не говорит, не смотрит, не стучится, тебя будто нет. Пустая больничная койка, пустая палат, лишь удушливая вонь лимона и влажной тряпки зависают в воздухе, но тебя нет. Здесь никто не стучится и никто не смотрит на тебя, если ты не умираешь или не лежишь на операционном столе, но в обоих случаях ты остаёшься номером закреплённого больничного листа с полной описью того, в каком лёгком у тебя дыра, какая нога была сломана в шесть лет и почему, когда ты моргаешь, глаз слезится. Но всё это казалось Билли сказкой в сравнении с тем, что он чувствовал. Одиночество. Он лежит, прикованный к койке уже третью неделю. Кровавые пятна сочатся сквозь свежие бинты, туго обтянутые вокруг его грудной клетки. Больно. — Сломано три ребра, часть правового лёгкого пришлось удалить, повреждена печень и селезёнка, раны слишком глубокие, шрамы останутся, — они повторяют это со вздохом, таким грустными, сочувствие слышится в голосе. Они, эти врачи, люди в белых халатах, полагают, что если всякий раз произносить пациенту его диагноз, то это поможет, ты не будешь чувствовать себя так удручённо и обижено. Смотри, как всё хорошо складывается, по крайней мере, ты жив! Да, лучше бы сдох. Тогда, в машине, от пули чокнутой девки с пистолетом. В торговом центре на полу, захлебываясь собственной кровью. В скорой помощи, пока один из врачей разрезает тебе глотку, чтобы вставить трубочку для выхода лишней густой, почти черной как та плесень в углу, крови из лёгких. Лучше бы сдох, столько вариантов было, зато потом кто-то, да пришел бы на твою могилу, может даже уронил пару слёз и сказал трогальную речь о дружбе и каким хорошим братом ты был. А ты лежишь, один, в деревянном ящике, в ожидании, когда личинки начнут пожирать твое тело. Лучше так, чем на белых простынях в синюю полоску, без возможности пошевелиться. Руки лежат по швам, поверх темно-зеленого одеяла и единственные движения которые ты можешь совершать — это вырывать пальцами зелёные шерстинки и мотать головой в стороны, пока не закружится. Лучше так, чем задерживать дыхание от страха вздохнуть, потому что боль невыносимая, нестерпимая. Надо считать до трёх и делать вдох. Так учили, так должно стать легче, но нихуя легче не становится. Вдох и всё тело пронзают тысячи игл, длинных, сантиметров двадцать, достают до стенки лёгких, колят и по щекам непроизвольно катятся слёзы, кожа вокруг глаз сухая, потрескавшаяся и щипит, каждый раз. Лучше так, чем ощущать зияющую дыру одиночества в груди. Осознавать, что никто не придет, что дверь не откроется и друзья с улыбками на лицах и шариками в руках не зайдут. Никто не подскользнется на мокром полу, рассмешив других, никто не будет пытаться украсть таблетки, роясь по ящикам, никто не пошутит про симпатичную медсестру, которая так и жаждет пожалеть бедного героя и запрыгнуть на него сверху. Никто не придет, никого не будет. Ты это понимаешь, со временем, в начале третьей недели, больше не поворачиваешься на каждый шорох в ожидании чуда. Кажется, в психологии это называется «стадия принятия» или смирения, или насрать. Никто не придет. Лучше бы сдох.