Я боюсь тебя.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Меня уже знает каждый её работник, уже перестали продавать всё, кроме гематогена. Да и не помогало мне уже ничего. Снотворное не действует, простые успокоительные – слишком слабые. Боюсь говорить хоть кому-нибудь о том, что чувствую полнейшее разочарование во всём. Всегда считала это весенним авитаминозом, мол: «Весна. повеяло смертью». Но в этот раз всё слишком сильно. Внутри так пусто, будто я отдала миру всё, что могла. Будто держусь здесь на честном слове. Для многих всё это непонятно.       «Да как ребёнок может чувствовать такое?»       «А как же ты собралась справляться во взрослой жизни?» Да никак. Не будет взрослой жизни. Для меня всё кончится сейчас. Сегодня. Может, завтра. Черт знает на сколько меня ещё хватит. Я боюсь подвести Риту. Вот моя ниточка надежды, за которую я цепляюсь. Я должна жить хотя бы ради неё. Однажды не сдерживаюсь, рассказываю всё Антоновой, маминой лучшей подруге. Я час ревела захлёб на её плече. Лицо жутко покраснело, всё кудри намокли, но легче не стало. То было первым шагом. Тогда я ещё осталась ночевать у неё. Не помню, где спала. Не помню, как вернулась домой. Всё как в тумане. Но это жуткое чувство ненависти от человека, которого принято называть «мамой» я помню очень хорошо. Рита кричала на меня за всё: Что не пришла домой, что помешал Вале, что позволяю себе плакать. Всё бы отдала, чтобы ещё раз вот так просидеть на кухне Антоновой, обнимать её и не чувствовать внутреннего презрения к себе. То было вторым шагом. Надеясь, что от этого мне станет лучше, я решила день поболтаться в ФЭС. Там хоть атмосфера домашняя, да и дела не дадут заскучать. Но ничего не поменялось. Дверь. Порог. Пропуск. Буфет. Слёзы. И всем было плевать. У всех свои дела. А мне кажется, что кто-то истошно кричит внутри, просит прекратить эти мучения. Просит просто застрелиться. Мне страшно. Помогите. Всем плевать. То было третьим шагом. Домой в тот день я вернулась раньше мамы. Я снова плакала, снова на кухне. Только теперь она была нашей. Только теперь я не чувствовала тепло. Из настежь открытого окна холодным потоком несся ветер, раздувая хрустальную тюль. Я сидела на столе, смотря на ванильный закат, отражающийся в окнах дома напротив. Мой телефон разрывался от чих-то звонков. Я не хотела ни с кем говорить. На экране мелькало то «Антонова», то «Капитан Власова». Как иронично, что «Мама» никогда мне не позвонит. Она у меня вечный капитан Власова. Будь я такой, как она не сидела сейчас вот так. Была бы я такой как она… Входная дверь с грохотом распахивается, в квартиру влетает Рита в рабочей форме. Она боится… за меня?       -Ника! Ник, всё хорошо, ты в порядке? Она подбегает, обнимает, целует в лоб.       -Да, мам, теперь всё всегда будет хорошо.       -Ну наконец. Я сейчас чаю налью… И только Рита отворачивается, я встаю на стол, перешагиваю на подоконник и с улыбкой падаю вниз. Мам, теперь всё хорошо, не бойся. Я наконец счастлива, мамочка. Ведь все проблемы становятся пылью, когда ты летишь вниз, на асфальт под розовые проблески заката твоей последней весны.