Часть 17

Вот почти — двадцать пять. Я лежу на осколках былого, Собирая себя и лаская свою кровать. Я как — сломанный винтик — Безжизненная пустыня. Не начертанный богом блистать И покорно сиять. Просто сломанный винтик, Разбитый в своих ожиданьях. Без треклятого места в стрелках бегущих часах. Так и катиться к чертовой матери это старанье, Заставляя безбожно молчать и истошно кричать. Так и сломанный маленький, маленький человек. Разучился казалось последнему — что умел. Говорить и писать как положено — между страха. Сочинять к слову то, что летит даже если не смел. Те слова, что поют в не поющей совсем душе, Придавая неведомой и не ломающей силы. Почему то молчит… Все молчит говоря о себе. И вдруг екнут слова: «А все это…» «А это всё ты ли?» Для чего ты боролся? Поэт. Меланхолик и трус. Ты теряешь последнее, что невозможно поди отнять. И изъять невозможно — ты смог Свою душу действительно — потерять… Посмотри же. Коль страшно в глаза заглянуть. Посмотри в свою душу. Там ты не увидишь себя. Так ли страшно, коль ты никому совершенно не нужен, И не греются люди у твоего огня? — Ничего не осталось. Ни веры, ни правды, ни счастья. Нет надежды, любви и всех перечисленных лиц. Ничего не осталось. И ты посмотри — не остался. И так кажется…что здесь и вовсе никак не спастись. Вот почти 25. Это намертво вбитые цифры. Ни стихов о любви. Ни друзей, что с тобой заодно. Прекратилось, что было. И может ли повториться? Повториться не сможет. А превзойти — не жду.