Нулевая.

      Крошка известняка хрустела под голыми ступнями человека, обязующегося создать историю. Стеки трещали между собой и огрубевшей щекой Аполлона, навеки заточенного в камень, в кусок мела без имени, титула, звания. История и судьба насмехались над Лучезарным богом, напоминали, что Мир был создан из Хаоса и Мир закончится Хаосом, а обличение главных божеств есть первая ступень к концу света. Принц знал, что именно Раскол принес этот кусок известняка, эти легенды об юноше небывалой красоты, принес конец света в Царство Тьмы и Мрака, в Кхаенриах.       — Мел живее всех живых; мел есть источник истории, он нем и сохранил в себе историю всего человечества с первого дня его появления. Только он может стать остовом для жизни. Если прислушаться, то можно услышать крики умерших людей — это мел впитал в себя их судьбы, безвозмездно забрал часть боли, которую испытывал каждый из них. Как и вода, мел запоминает все, что происходит вокруг него. Ничего живее нет в этом мире, — прошептал принц в пустой зале, зная, что его слышит весь мир. Миру не нужны ораторы и глашатаи, декларировавшие истину, а потому говорить об истине и святом можно было беспристрастно. В выдумку в этом мире верилось охотней, особенно под градом осыпающегося Неба, обещавшего принести годы страданий и мук; вынуждавшего окунуться в Море Мрака.       У принца было лицо каждого жителя мира, а значит принцем мог стать каждый, кто пожелает, но им стала только немая, глухая и слепая статуя, кусок известняка, разделившая с принцем последний миг его жизни и написавшая свою историю, потому что была единственным свидетелем и единовозможным победителем[1].       Вдувание души было необязательным этапом создания Человека. Эдикты принцепса всегда стояли во главе Сената и всей Империи[2], а потому имели право менять Мир. Древние фолианты скрывали в себе исторические прецеденты, по определенным причинам скрытые от чужих любопытных глаз в расчете на забвение и забытие. Но с той же силой, с которой История может меняться под чужой волей, она и врастает корнями в остов мироздания и отказывается исчезать вопреки чужим желаниям. Она есть замкнутая и парадоксальная спираль Мебиуса, доставшаяся нам в издержках Раскола.       Так пишет и слагает оды о великом и могущественном государстве некто, обязующийся нести вендетту Миру и Существу, некто, вынужденный кусать сам себя за хвост. ***       На Драконьем Хребте довольно холодно. Он как оазис, как магнитная аномалия выбивается из общего пейзажа и картины. Как Шамбала или Авалом, он таит в себе что-то загадочное и непривычное, зазывающее из своих вздымающихся и пульсирующих красным недр.       — Этот странный лед на Драконьем Хребте уж очень по структуре напоминает жидкий азот, а он в свою очередь нередко является замершим дыханием живых существ, — резюмировал Альбедо, добавляя правки к основным записям своих исследований. Приложения такого минималистичного и равнодушного типа были необходимы в доказательстве гипотез и теорий недоказуемого характера, ставящих их в позицию научных только из-за гениальности человека, затронувшего их. Отдых был необходим.       Сердце Дурина источало яд и отравляло каждого родившегося из его крови. Возможно, будь Альбедо рожденным подобным образом, он точно так же был бы преисполнен ненавистью к природе высшей и сверх-человеку[3] в принципе, а толкающей вперед силой, импульсом, оставалась бы зависть и слепой гнев. Чистота крови определяла человека испокон веков, как ведущая рука в смертоносном макабре, и мало кто действительно понимал глубину подобных заявлений.       Тянуло спать, и сон встречал его предложением разделить […] с неким человеком знакомой наружности.       — Я хочу, чтобы в его чертах отражалась вся красота и простота этого мира, Дайнслейф. Он обязательно имел бы густые чёрные волосы и темную кожу, как у моряков на корабле, разрубающем волны и следующем прямо к горизонту. Его речи были бы пропитаны мёдом и сладостью, с долей любви к себе самому. Он мог бы зачитывать философские труды и умел читать по звёздам. Но его взгляд был бы холоден, как ледники великой и могучей Снежной. Дайнслейф, как думаешь, ему пошла бы корона Покорившего холод? — говорил принц у себя в пустой зале, и ему отвечал великий воин, великое сокровище, пропавшее без вести вот уже половину тысячелетия назад. Но ему не обязалось вслушиваться в эти слова, так как те стояли в голове точно выгравированные эпитафии; он не видел его вот уже почти пять сотен лет.       Юноша, белокожий, беловласый, с яркими желтыми, со звездочкой, глазами скользил по зале, вальсируя и очерчивая круги вечности, определяя вечность Кхаенриах в паутине Истории. Вавилонская башня должна была «принести имя» и высечь его на самом Небе, но Богу не были угодны совершенные люди, и они пали. Принц был связующей линией, звеном, и его жизнь была бесконечной, постоянно повторяющейся и шедшей на новый круг, точно Сансара, точно человек, сохранявший Мировой Порядок. И он танцевал, увлеченный концом света не меньше людей, желавших только познания и истины, агонизирующих слишком рьяно и сильно, чтобы иметь возможность захлебнуться приятными посмертными воспоминаниями; воспоминаний как раз в их душах и не было — только Надежда и Вера, оголившие Любовь слишком сильно, чтобы быть определенно раненными в момент своего низвержения.       А принц танцевал, стирая ступни в мясо, и вел за собой еще не ставшего живым человека, который стал живым к утру, к воскресенью.       Так говорил человек, обращенный из Заколдованного меча.       А вот как все было на самом деле.       Вознесение и Рождение требовало жертв; Боги требовали крови. Заместо жертвенных насестов принц Кхаенриах создавал свое собственное божество. Бог рождается самим человеком и умирает при первом его вздохе.       Гомункулы были порождением самого человека, а не чего-то высшего. Об этом писали в книгах, считавшихся древними даже для кхаенри. Маленькие люди, лилипуты, крошечные организмы рожденные из капли спермы, постоянно подогревающейся горелкой при конкретных условиях. Кровь и Сущность были необходимы для создания Личности.       Принц был влюблен. Он создавал Бога своими собственными руками, он оттачивал каждую впадинку, мускул, мышцу, сустав на его теле, вырезал тонкие пальцы и мимические контуры лица, он делал все это сам, и только вдувание души было необходимо для завершения. Одержимость во взгляде перед лицом работы своей жизни была обязательной, необходимой частью. Камень был холодным и очень-очень хрупким.       Меч клялся в исполнении любых желаний человека с чистейшей кровью, а потому не колебался, вырезая за считанные секунды и совершенно безболезненно — потому что Боги боли не просят — его глаз и окропляя известняк его кровью. Мел быстро лопался в пальцах, точно хлопья снега.       И принц вглядывался в этот сияющий золотой глаз — свой глаз, — зная, как же неестественно тот смотрится на лице из известняка, а особенно в этой кучке рассыпающегося под его пальцами мела, совсем хрупкого, такого, с которым он должен был прожить всю свою жизнь, как это и было задумано.