Расследование Линды

— Отбросьте все, что не могло иметь места, и останется один-единственный факт, который и есть истина.

(Холмс Ш., Нью-Лондон, 2191 год н. э.)

      Издалека, могло показаться, что Нью-Йорк и не изменился вовсе за эти тридцать лет. Шпиль Эмпайр-Стейт-Билдинга все так же упирался в небо, но вокруг появлись новые небоскроебы — на этот раз из стали и стекла. Автомобили, заполнившие улицы, походили теперь не на кареты давних времен, а на космические корабли, словно сошедшие со страниц очередной «Тайны в космосе». В прошлом остались и строгие, отороченные белыми воротничками платья тридцатых, и кокетливые фасоны времен «просперети».       В каком-то смысле, это можно было сравнить со встречей с старинным школьным приятелем: десять с лишним лет вы провели за одной партой, пять, а то и шесть дней в неделю смотрели друг на друга, не замечая изменений. Но, через какие-то жалких полтора года, вы с трудом узнаете в патлатом, небритом молодом человеке своего закадычного друга. Западное Побережье мало чем уступало Восточному, в особенности, если речь шла о Калифорнии. Лос-Анжелес менялся, менялась и ставшая им родной Пасадена. Но одно дело медленные и постепенные изменения и совсем другое — разом перемахнуть через три десятка лет.       Многие из ее знакомых, которым по тем или иным причинам приходилось менять место жительства, часто рассказывали о том, как они скучали по своему старому дому, перечисляя улицы и памятные места, соседей, дома, парки. Рассказывали о том, как тот или иной перекресток «навсегда занял место в моем сердце». Рассказывали с предыханием и грустью о том, насколько чужими они чувствовали себя на новом месте. В ответ она лишь вежливо кивала и пыталась перевести разговор на иную тему. Потому что о Нью-Йорке у нее едва ли сохранились хоть сколько-нибудь приятные восмпоминания. Она ненавидела этот огромный шумный грязный город. Где-то там, на задворках памяти оставался Гослар, маленький городок в Ганновере. Маленький городок, словно сошедший с открытки, с его островерхими крышами и мощеными булыжником улочками. Городок-сказка, который она знала скорей по рассказам матери и старым, выцветшим фотографиям, на одной из которых навсегда замерли ее отец и дядя в смешных остроконечных шапках.       Ей едва исполнилось девять лет, когда они с матерью, как и сотни тысяч до них и миллионы после них, сошли на американскую землю. Опустошенная четыремя годами войны, вся Евразия от Парижа до Владивостока, искала счастья за океаном, в Соединенных Штатах Америки. Тогда, конечно, она этого не знала. Мать говорила о том, как они поедут в Дакоту, место, где «все-все говорят на немецком». Они так никогда и не добрались до Дакоты. Тогда, она еще не понимала, что война обратила все семейные сбережения в пыль, а выручки от продажи оставшихся ценностей едва хватило на путешествие за океан и оформление документов. Они так и остались в Нью-Йорке. Тогда, она еще не знала, что местные немецкие общины и организации, о которых так часто говорила мать, едва ли могли оказать существенную помощь — они потеряли спонсоров, находились под давлением со стороны американского правительства и попросту не справлялись с наплывом беженцев. Тогда, конечно, маленькая девочка по имени Линда Фельс, этого не понимала. И поступила так, как на ее месте поступил бы любой оторванный от дома ребенок, оказавшийся в чужой стране — возненавидела чужой город в котором и она была чужаком. Тогда, она еще не знала, что закрытие школы, в которой она училась, и разгром бакалейной лавки, в которую устроилась мать, позже назовут «германофобией».       Генри Штейн был тем, кем она одновременно стремилась, и не хотела становиться. С безупречным английским, — ей самой удалось избавиться от акцента только к двадцати пяти годам, — родившийся на американской земле, работавший афишистом, он казался истинным олицетворением Америки. Они встретились в типографии, где она была наборщицей. Затем, он начал приходить чаще, даром что была еще одна типография на четыре кварталов ближе к мастерской, в которой он работал.       Поначалу, она отнеслась к подобному вниманию с недоверием — зачем человеку с карьерой и будущим, полусирота-иммигрант? Лишь в двадцать восьмом году, когда умерла мать, а Штейн был одним из немногих, кто пришел на похороны, она поняла, что, возможно, осталась не одна. Тысяча девятьсот двадцать девятый год наборщица Фельс и мультипликатор Штейн встречали вместе. Три месяца спустя, Генри ушел из студии. Еще через неделю, мистер и миссис Штейн уехали из города.       Во многом, их поездка на запад была авантюрой, но авантюрой, повторявшей движение тысяч американцев, метавшихся по стране с севера на юг и с юга на север, с запада на восток и с востока на запад. Разорившиеся фермеры, закупавшие технику в кредит, выннужденные продать землю в упалту долгов, рабочие с закрытых фабрик, чьи владельцы в свое время также брали кредиты. Предприниматели, чьи клиенты лишились денег, прогоревшие финансисты. На пустырях и вдоль трасс вырастали «гувервилли» — лачуги, названные в честь президента Гувера, по мнению большинства, главного виновника всех несчастий.       Им повезло. Даже во время бедствий, люди все также нуждались в развлечениях, в возможности отвлечься от действительности. И Уолт Дисней был готов предоставить американцам, большим и маленьким, такую возможность — прибыли с черно-белой мыши, размещенной на таких мелочах, как коробка молока или упаковка зубочисток, позволяли студии оставаться на плаву, а благотворительные «клубы Микки-Мауса» при кинотеатрах создавали рекламу для его компании. Может, Генри Штейн и не стал великим мультипликатором, а его творение — дьяволенок Бенди, канул в Лету вслед за кроликом Освальдом, но он оставался художником. И едва ли испытывал сожаления по этому поводу.       И вот, тридцать лет спустя, Линда Штейн, урожденная Фельс, возвращается в ненавистный ей Нью-Йорк. Жилище человека, возможно, последнего, кто видел ее мужа, оказалось старым обветшалым зданием. Большинство окон было заколочено, а стены покрывала копоть — бич больших городов, каким был и Нью-Йорк. Бывший мультипликатор жил на втором этаже, к которому вела засыпанная сором лестница. Назвавшись, Линда постучала в дверь. — Миссис… Линда Штейн? Прошу, подождите немного.       Через несколько минут, цепочка спала и дверь открылась. Линда с трудом узнавала бывшего работодателя своего мужа. Мистер Джозеф «Джоуи» Дрю, неутомимый мультипликатор и делец с горящими глазами так и остался там, в «ревущих двадцатых», перечеркнутых Великой Депрессией, «пыльними котлами», безработицей и мировой войной. Перед ней стоял невысокий обысевший старик, в мятой рубашке и потертых штанах. — Как же, миссис Штейн, я отлично вас помню. Каждый, кто отдал моей студии хоть что-то, навсегда останется в моей памяти, — сказал Джоуи, открывая дверь в кухню. — Я никогда на вас не работала, мистер Дрю. — Вы нет, но я отлично помню ваше печенье. Увы, мои кулинарные таланты до сих пор ограничиваются кофе, — ответил Джоуи, ставя на плитку тусклый кофейник. — Вы и это помните? — Я старый человек, миссис Штейн. Я не горжусь этим, но такова она, участь старых людей — держаться за истории юности. Итак, что привело вас ко мне? — Мой муж Генри. Он прибыл в Нью-Йорк десять дней назад. И исчез. — Ах вот оно что… Мне очень жаль это слышать, миссис Штейн, Генри был моим хорошим другом. Вы ведь уже обращались в полицию? — Да. Там я узнала, что Генри собирался навестить вас. Скажите, зачем вам понадобился мой муж? — Маленький проект, — со вздохом ответил Джоуи. Студию закрыли в сорок восьмом, даром что здание по-прежнему принадлежит мне — таковы были условия договора. Впрочем, сейчас оно в аварийном состоянии и я бы не советовал вам даже думать о том, чтобы идти туда. Все, что у меня осталось, — он достал из ящика стопку пожелтевших раскадровок, — еще не вышедшие мультфильмы. Я подумывал над тем, чтобы издать их в виде комиксов. В конце концов, я обязан был сделать все возможное, чтобы история Бенди не осталась в прошлом. И кто, как не ваш муж мог бы помочь мне. Признаться, я и не ожидал, что он согласится, — добавил Дрю. — Тридцать лет прошло, как-никак. — Но он согласился? — Он написал, что приедет. Или вы не знали? — на лице старика промелькнула усмешка. — Генри часто приходилось ездить в командировки. По рабочим делам. — Странное занятие для художника. — Мистер Дисней бывает довольно требователен. Тем более, что Генри выполнял обязанности по поиску кадров… — Дисней! — Джоуи практически выплюнул это слово. — Хах, я слышал их последний мультфильм провалился. Очередная сказочка для детей, которые уже давно из них выросли!. Старина Уолт наверняка уже готовиться закрывать свой мультипликационный отдел. — Напротив, я слышала, что они работают над какой-то новой картиной.       Джоуи только отмахнулся. — Когда-нибудь этой жадной мыши придет конец, помяните мое слово. Они ведь даже не в состоянии придумать что-то свое, просто берут известные сюжеты и переделывают их под себя. Скажите-ка, что своего они придумали со времен своей пищащей мыши на пароходике, а? Да и ту, Дисней в свое время благополучно украл у своего подчиненного. И что они будут делать, когда кончатся чужие сказки и рассказы? Начнут переснимать свои старые мультфильмы? Да никто в здравом уме не пойдет смотреть такое! И это я еще не говорю об их отношении к сотрудникам. — Как будто вы от него отличались, мистер Дрю. — холодно возразила Линда. — Генри рассказывал мне… — Я был не самым лучшим работодателем, это так, — ответил бывший мультипликатор. Убавив огонь, Джоуи начал засыпать кофе. — Но и времена были тяжелые. Никто и представить не мог, что биржа рухнет. Мне стоило больший усилий удержать студию на плаву. — Вы хотите сказать, усилий моего мужа и всех остальных, кого вы держали в черном теле? — Вы лучше меня знаете Генри. Скажите, случись беда, что бы стал делать ваш муж? Можете не отвечать, я знаю не хуже вашего. Он пытался всё исправить. Работал сверхурочно, брал на себя дополнительные проекты. — Но он убивал себя на этой работе! — воскликнула Линда. — И я ничего не мог поделать, — развел руками Джоуи. — Доходило до того, что он вламывался в запертую студию и ночами рисовал этого чертенка. Послушайте, я не отрицаю, что мне было тяжело с ним расставаться, но вы не смеете утверждать, будто он оказался в худшем положении чем я. Ваш муж не нес никакой ответственности за то, будет студия работать или нет, он был волен уехать в любой момент, оставив меня разбираться с последствиями. Что он, при всем уважении, и сделал. — Вы могли хотя бы попытаться продать студию. — Хах! — воскликнул Джоуи, — «продать», вы говорите, вот они, слова человека, прощу прощения за грубость, привыкшего торговать своим трудом. Моя студия — это не какие-то рабочие часы, не какая-то безделушка, на которую можно нацепить ценник. Это идея, это великий замысел, принадлежащий мне, и мне одному. Разве не имеет права человек на заработанное в поте лица своего? — Вашего ли? — по комнате расползался запах кофе отдававший пылью и горечью. — И с чем я остался? — продолжил Джоуи, не обращая внимания на ее слова. — С полуживой студией, устаревшим оборудованием, разбегающимися сотрудниками — ваш Генри подал им пример. Ну а дальше… то один, то другой. А кем мне их, спрашивается заменять? Полотерами и разорившимися биржевыми маклерами? Вот тот же Коннор, — мистер Дрю понизил голос, — он был ирландцем, если понимаете о чем я. Вообще, меня есть немало знакомых-ирландцев, в том числе среди бывших сотрудников студии. Например лирик Фейн, добрейшей души человек. Верный и исполнительный. Сейчас он, насколько помню, вернулся на малую родину. Скажите, вы с Генри, никогда не имели подобных намерений?       Их с Генри общая родина, разделенная вот уже полтора десятилетия, была последним, что Линда Штейн хотела обсуждать с этим человеком. — Так вот, этот Коннор, — как ни в чем ни бывало продолжил Джоуи, разливая кофе по чашкам — был механиком. Может и неплохим, вот только возомнил он о себе невесть что. Думал, раз он собрал для меня Чернильную Машину, то может считать себя равным мне. А я не люблю, когда мои подчиненные забываются, миссис Штейн, очень не люблю, — лицо бывшего мультипликатора посуровело. — Между нами произошел конфликт и он оставил меня с неисправным аппаратом, не оставив даже вразумительных инструкций. Более того, увел ведущую актрису! — добавил Джоуи тоном ребенка, у которого отняли игрушку, — Эллисон, Эллисон Пендл, так ее звали. Замечательная девушка, а какая из нее вышла Алиса! Помню, лет восемь назад она приглашала меня на свадьбу, я к сожалению, не смог приехать. Подождите, — он подошел к висевшей на стене доске и снял с нее небольшой кусочек бумаги, — вот оно. — «Вы и ваша студия свели нас вместе. Именно поэтому вы станете желанным гостем на свадьбе. Надеюсь вы сможете присоединиться к нам.» — прочитала Линда, миновав описание места и даты. — Приятно, когда сотрудники помнят о тебе, — с едва заметным упреком сказал Джоуи. — По-видимому, это зависит от памяти, которую вы оставили после себя. — По-видимому, в этом случае, я оставил не самую худшую память, — не остался в долгу бывший мультипликатор. — Когда вы найдете Генри, прошу вас, передайте ему, что я бы очень хотел с ним встретиться. Я знаю, мы расстались не на самой лучшей ноте, но я надеюсь, что наша следующая встреча сможет смягчить тот… разлад, который произошел между нами тридцать лет назад.       Стоило ей выйти за порог, как мимо промчался мальчишка, будто дежуривший около двери. Она не добилась ничего. Весь путь оказался проделан впустую. Линда шла к ближайшему телеграфу, — нужно было отправить сообщение сыну. Она настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как налетела на стоявшего на углу человека. — Простите, сэр… — начала было Линда, но тут же замолкла — незнакомец вцепился ей в руку. — Я рад, что мне удалось перехватить вас, мэм, — Мое имя — Питер Кэмпбелл, офицер полиции. Из внутреннего кармана появился тусклый серебрянный значок. Если вы не хотите отправиться вслед за моей сестрой и еще парой десятков невинных людей, то вы будете делать то, что скажу вам я. Ах да, в знак моих намерений, — он протянул ей смятый телеграммный бланк, на котором поверх печатных:«Дорогой Генри, Надеюсь, ты еще не забыл меня и нашу работу — эти тридцать лет пролетели так быстро. Будешь в городе, обязательно загляни в старую студию — мне нужно показать тебе кое-что. Твой старый друг, Джоуи Дрю» виднелась нацарапанная карандашом надпись, намного более короткая, но не менее зловещая: «не ищи меня». — Откуда это у вас?! — Нашел около бывшей мастерской мистера Дрю. Вы ведь Линда Штейн, верно?       Та коротко кивнула. — Но почему вы не сообщили… — Бесполезно. Местный инспектор — старый знакомый Джоуи. Кроме того, переданные в архивы дела можно считать пропавшими. Мистер Дрю всегда умел заметать следы. — Вы говорите так, будто речь идет о серийном убийце, а не о разорившемся мультипликаторе, — прошептала все еще ничего не понимающая Линда. — Разница невелика.       Он остановился, как будто налетел на невидимую стену. — Вы ведь не верите мне верно? Я понимаю, большинство из того, что я вам сказал кажется бредом, верно? Как всем остальным — моим «дорогим» коллегам, упекшим меня в сумашедший дом, как этому придурку Лоуренсу, который посчитал меня психом с комплексом гиперопеки, как этот идиот Полк, которому прошлое место работы покоя не давало. А я ведь просто хотел спасти их, вы понимаете! Спасти! — Кэмпбелл перешел на крик. — Убирайтесь отсюда, убирайтесь из этого города и никогда, никогда не возвращайтесь, вы слышите меня? — Стоять!       Из-за угла появились четверо полицейских в светло-голубой униформе. Еще двое прибежали с той стороны, откуда она пришла. Что-то кольнуло ее в бок, и в тот же момент, Кемпбелла скрутили, а Линду оттеснили к стене. — Вы не ранены? Он пытался вас увести? — наперебой сыпал вопросами, коротышка, стоящий между ним и Кемпбеллом. — Пожалуйста, не беспокойтесь, мы — настоящие. — Он показал значок и удостоверение на имя Арона Буна. — А он? — Он? — полицейский покачал головй, — ох, мэм, это долгая история. Я думаю, инспектор Грелли мог бы объяснить вам. Прошу простить, но для составления протокола нападения, мне придется попросить вас проследовать с нами в участок.       Полицейский участок района Бруклин, располагался неподалеку от Ботанического сада. Внушительное снаружи, внутри здание оказалось разделено на множество клетушек-комнат, а громадные несгораемые шкафы и бесчисленные столы не делали обстановку более просторной. В противоположность Буну, инспектор Грелли оказался великаном, запертым в тесноте собственного кабинета. Даже несмотря на возраст в нем чувствовалась сила. — Это несчастный человек, мэм, признался Грелли, когда Линда закончила свой рассказ, — лет пятнадцать назад потерял сестру во время автомобильной аварии. Композитор студии, в которой она работала, взял машину напрокат, они и поехали за город, развеятся. А через месяц на берегу Гудзона нашли обломки машины. То ли с управлением не справились, а может быть и выпили, теперь уже не узнать. Тела-то в океан унесло. И, вы мне поверьте, даже самый стойкий человек после такого сломаться может. Вот он и сломался, к сожалению. Вбил себе в голову, будто в произошедшем был виноват владелец студии, которого и в городе тогда не было. А потом и вовсе стал утверждать, будто его сестра жива. Я с таким сталкивался еще когда стажером после той войны был — приходит в отдел женщина, подает документы: пропал муж. Когда пропал? А десять лет назад, на германском фронте. Ну и что мне прикажете ей сказать? Вот сообщение о прибытии в часть, вот извещение о пропаже без вести. На самом деле, мэм, по большей части, все они понимают, а сюда ходят так, на автомате. Но встречаются и такие вот, как этот Кэмпбелл. В сорок седьмом его выгнали из полиции за превышение полномочий. В сорок восьмом году он, находясь в помутненном рассудке, привел в наш участок девушку, утверждая, что это его пропавшая сестра. Бедняжка так настрадалась, что ей самой потребовалось лечение. Кэмпбелла, само собой, упекли в заведение доктора Равино, где тот и лечился. Курс лечения он прошел, и до сегодняшнего дня рецидивов не наблюдалось. — И что с ним будет потом? — На вашем месте я бы не стал подавать против него заявление, если вы об этом, миссис Штейн. Поймите меня правильно, этот человек, и без того записан как психичиски неуравновешенный. Его и так направят на повторный курс. Возможно продленный. В любом случае, уверяю вас, что в ближайшие лет пять он вас не побеспокоит. Хотя… говоря о беспокойстве, я бы скорей посоветовал вам обратиться к специалисту. Попытка похищения не шутка, учитывая ваше текущее состояние… — Уверяю вас, со мной все в порядке. — Поймите меня верно, миссис Штейн, этот случай вполне может привести к тому, что вы будете с куда меньшим доверием относиться к нашей полиции. Увы, но законы не требуют от служащих правопорядка показывать документов, чем пользуются проходимцы куда опасней этого несчастного. И я искренне сожалею, что в деле вашего мужа до сих пор нет подвижек. Из Манхеттена сообщают, что следы обрываются в Бруклине, но здесь, увы, мы ничего не нашли. И если информация, которую вы передали полная, то, боюсь, у нас нет объяснений исчезновению вашего мужа. Его не видели ни у мистера Дрю, ни у старой студии.       На этой фразе Линда сжала в кармане телеграмму от Джоуи. — Скажите, вы планируете задержаться в Нью-Йорке? — спросил Грелли. — На несколько дней, если появятся новые известия, — ответила Линда. — Хорошо. Если мы что-то узнаем, то обязательно вам сообщим. Прошу, укажите ваш адрес. И еще: если вы получитае какие-либо сообщения, прошу вас незамедлительно обратиться сюда или же на Манхеттен.       Лишь на улице Линда обнаружила у себя в кармане связку ключей, с биркой «Линкольн Плейс, 13-5». Должно быть лже-полицейский сумел подбросить ей связку когда его арестовывали — других объяснений у нее не было. Линда не знала, почему решила пойти по адресу - видимо изначально ей показалось, что сумашедший просто украл чужие ключи, а потому решила вернуть. Линкольн Плейс оказалась небольшой улочкой, одной из десятков пронизывавших район. Однако расположенные на ней дома явно были бы не по карману безработному сумашедшему. Пятая квартира в доме номер тринадцать явно не производила впечатление жилого помещения. Лишь тонкая цепочка следов от входной двери в кабинет и обратно, указывала на то, что в квартире регулярно кто-то бывал. Ванная, кухня, обе спальни - все было покрыто густым слоем пыли. Исключение составляли стоящие в прихожей фотогафии, на одной из которых виднелись мальчик и девочка-подросток, возможно на пару лет старше его. Возможно, из-за вуали, возможно из-за старости фотографии, но Линде казалось, будто одна сторона лица девочки была чуть темнее другой. Была ли это та самая пропавшая сестра бывшего полицейского Кэмпбелла? Кабинет встретил ее массивным секретером, запертым на ключ. Внутри оказались вырезки из газет, клочки бумаги с именами, адресами и какими-то датами, а также массивный журнал. Оказалось, бывший полицейский годами следил за бывшим мультипликатором, отмечая даже такие мелочи как то, как часто Джоуи выходил на крыльцо собственного дома. Казалось странным, что полиция пропустила это место, если только они знали о существовании квартиры номер пять. Вопросы роились и множились и Линда Штейн понимала, что в одиночку ответа на них ей не найти.