I

      Недалеко разорвался снаряд.       — О, видал как рвануло?! — чтобы перекричать шум боя, Юрке пришлось напрячься. И не будь я рядом, не услышал бы ни слова.       — Будто первый раз видишь…       — А?! Ты что-то сказал? — наигранно-удивленно снова крикнул парень. Мне осталось лишь покачать головой.       Опять придуривается. В этом и есть весь Юрка. Мы знакомы с ним достаточно, чтобы я усвоил: если Юрка не улыбается, то тогда все действительно плохо. Впервые мы встретились… точнее столкнулись. Это было в 1936, я тогда шел из библиотеки и вот навстречу мне летит это белокурое чудо. По-другому не назовешь.       Второй раз мы увиделись в училище. Я его узнал сразу. Он единственный был такой заводной. А вот до Юры долго доходило. Правда осознание было громким… Потом наши пути снова разошлись, но ненадолго, и вот с 1942 сидим в окопах всегда вместе. Чего только не повидали и живы до сих пор. Удивительно.       Юрка, вообще, хороший товарищ. Пусть и шутит много, зато во многих случаях настроение многим поднимал, да и на помощь если нужно придет, нет, прибежит! Выводом: друг каких еще поискать нужно. –       Слышится команда.       — Ну! Покажем им где черти водятся! — шепотом крикнул Юра и бросился вперед.       Я догоняю друга и мы бежим. Вдвоем не так страшно. Одному умирать тяжелее.       Сквозь дым, густо поднимающийся с земли, бежим, практически не разбирая дороги. И тишину нарушает лишь визг снарядов, да грохот разрывающихся бомб. Земля, кажется, подпрыгивает под нами, трясется, плачет. Для нас, солдат, земля – самое родное. Сколько раз укрывала она нас. Защищала. Ей больно – больно и нам.       Рвуться мины. Новые клубы дыма поднимаются вверх, а из них куски грязи разлетаются в разные стороны. В этом месте дымная завеса гуще, я почти ничего не вижу. Юрка убежал вперед меня и я окончательно теряю его из виду. Возможно конечно, он сейчас где-то совсем рядом, но из-за чертового дыма мне не удается подтвердить свои мысли. Глаза начинают слезиться, но я упрямо бегу вперед.       Вдруг, внезапная взрывная волна сбивает меня с ног. На мгновенье я теряю сознание, а когда вновь открываю глаза, чувствую боль в плече. Однако, я не обращаю на это внимания. Боль не сильная, терпимо. Я ищу глазами Юрку.       И нахожу. Он лежит недалеко. В нескольких шагах. Я еле улавливаю очертания его фигуры, но не полностью заляпанную грязью светловолосую голову вижу отчетливей. Я аккуратно начинаю ползти в его сторону. Рука снова отдает острой болью. –       Я смутно помню как добрался обратно до окопа. Но это не важно. Важно то, что Юра лежит передо мной весь бледный, в лучшие времена прекрасная белокурая макушка сейчас измазана в крови и пыли.       Подняв глаза, смотрю на солнце, которое пытается закрыть поднимающийся дым. Это у него не получается. Я все равно вижу слепящий желто-бледный диск. Глазам больно, но еще больнее сердцу, ведь стоит опустить взгляд вниз и оно кольнет отчаянностью. И я увижу умирающего друга.       — Черт, не удалось… — беззвучно, одними губами шепчет Юра. Я наклоняюсь, чтобы ему было легче. — Коль… — он давится словами, захлебнувшись кровью.       Я беспомощно тяну к нему руки, помогаю сплюнуть кровь, продолжая шептать «все будет хорошо, Юрочка. Только держись. Юр… Держись…»       — Ты помнишь мой адрес? — на второй попытке ему наконец удается спросить. Еще более тихим шепотом.       — Конечно помню, Юр, конечно, — беспорядочно бормочу в ответ.       — Напиши моей матушке, — ему приходится сделать паузу, чтобы снова сплюнуть кровь, и слабо продолжить. — Я же один у нее остался…       Я молча киваю, а сам думаю: как же так случилось?       В училище мы с ребятами еще спорили кто дольше проживет. Юрка тогда выкрикнул «да я вас всех переживу!». Не получилось.       Но в голове один-единственный вопрос: как же так?       Вновь расставание? Снова он уходит. И теперь, наверное, навсегда…       Между тем с губ Юры исчезает последняя тень улыбки, и вместо нее на его бледном лице появляется болезненная гримаса. Я вижу, ему больно, он мучается, а я ничем не могу помочь.       Вот черт!       Хочется волосы на себе рвать от безысходности. Мне становится дурно.       Я никогда не видел Юру таким. Даже когда месяца четыре назад оказались в деревне в окружении немцев. Двое парнишек лет двадцати тогда страшно испугались. Мы то сами не особо старше. Всего на четыре года. Те двое на фронте были всего месяц, а мы с сорок первого. И все-таки даже тогда выжили. Выбрались из западни. Юрка, помню, пошутил, что это не мы в ловушке, а немцы…       …где-то рядом раздается душераздирающий крик. Я поворачиваю голову в ту сторону. Какой-то бедняга хватается за свое лицо, измазанное в крови. Видимо осколок от снаряда попал в глаза.       После множества чудовищных картин, которые я уже успел увидеть на войне, я привык к крикам и стонам раненых. Но глядя на Юрку, сердце мое болезненно сжимается. Сейчас он стал весь белее снега.       Крик скоро стих. А я еще слышу его. Надрывный, отчаянный. Так сейчас кричит моя душа. Я не хочу терять Юрку. Не хочу терять мое солнце... –       …и все же солнце потухает.       Последний раз безмолвно шевельнув губами, Юрка закрыл глаза, и грудь его опала. Он больше не дышал. Умер. Я сразу это понял.       Я чувствовал, будто душа моя покинула тело. Я не ощущал себя ни живым, ни мертвым. Мне было все равно на мир вокруг. От меня будто оторвали часть. Больно.       Свист снарядов раздавался вроде бы совсем рядом, но в то же время так далеко. Я оказался в вакууме, и все звуки разом померкли в сравнении со звоном в голове.       Юра... веселый солнечный лучик Юрка... он ведь хотел стать радиоведущим. Он не готов был умирать, впрочем, как и другие.       Зачем эта война? Что она изменит? Разве что поломает уже поломала судьбы людей. Так зачем все это?       Я каждый день вижу мальчишек лет девятнадцати. В окопах. Чем они это заслужили? За какие наши грехи сейчас происходит этот ад на Земле?       Мы обычные люди. Мы хотим жить.       Жить, а не существовать. Жить, а не бороться каждый час за свою жизнь. Любить, чувствовать эмоции, помимо страха и отчаянья.       …Сейчас же на душе лишь пустота…       Теперь я понимаю, в этом бренном мире все всегда будут страдать. Просто кто-то больше, кто-то меньше.       И лишь мертвым не больно. Они отжили свое. Хорошая ли, плохая ли жизнь у них была — теперь уже не важно. Они мертвы. Им не больно. Больно живым.