Без эмоций

      Таббо достаёт коммуникатор — руки дрожат, а в глазах стоит пелена от непролитых слёз. Он какое‑то время возится с кнопками, прежде чем отправить сообщение: «Я нашёл Томми».       Ответ Ранбу приходит мгновенно: «Боже мой. Он в порядке?»       Шатен шмыгает носом, в груди ноет. Он судорожно вздыхает и снова неуклюже тычет в коммуникатор: «Не думаю».       На несколько минут в коммуникаторе повисает тишина. Потом появляется новое сообщение: «Где ты?» «Далеко от Сноучестера. Добрался сюда за три дня». «Ты сейчас возвращаешься?»       Таббо выглядывает из пещеры. Солнце садится, окрашивая горизонт в оранжево‑розовые тона. «Слишком поздно. Придётся ждать до утра». «Пришли мне координаты».       Он отправляет их, и уже через минуту приходит следующее сообщение от его мужа: «Встречу тебя на полпути». «Это всё равно займёт целый день. Ты уверен?» «Да. А теперь отдыхай».       Ранбу отключается, и юноша остаётся в сгущающейся темноте наедине с Томми. — Эй, Томми? — шёпотом зовёт Таббо. Томми по‑прежнему стоит у дальней стены пещеры и никак не реагирует. Он на цыпочках подходит к нему и осторожно сжимает его руку, чтобы привлечь внимание. — Я помогу тебе. Мне нужно осмотреть твои раны, здоровяк.       Томми медленно, будто механически, опускает взгляд на шатена, но ничего не говорит. Внутри у Таббо всё переворачивается от тягостного ощущения, которое никак не даёт ему покоя. Есть что‑то по‑настоящему жуткое в том, чтобы говорить с тем, кто не отвечает.       Всё это неправильно. Ужасно, чудовищно неправильно — он не должен так себя вести. Что же случилось с Томми, отчего он стал таким?       Похоже, он в состоянии шока. Почти ни на что не реагирует, а когда вроде бы замечает Таббо, то лишь смотрит пустым, безжизненным взглядом. Это пугает до дрожи, и у юноши сердце разрывается от того, что он видит друга в таком состоянии.       Он отпускает руку своего друга и отходит, чтобы расстелить спальный мешок. Укладывает его на пол пещеры и зовёт Томми: — Эй, иди сюда!       Томми, хоть и выглядит оглушённым и отрешённым, послушно поворачивается и подходит к нему. Тот, всё ещё присев над развёрнутым спальным мешком, указывает на него: — Не мог бы ты присесть? У меня в рюкзаке аптечка, сейчас достану.       Таббо отворачивается и копается в своём рюкзаке. Он всегда носит с собой набор для экстренных случаев — на случай, если поранится в пути, — и сейчас мысленно благодарит себя за предусмотрительность, вытаскивая его.       Когда он возвращается к Томми, тот по‑прежнему стоит над спальным мешком, опустив взгляд. На лице у него то самое выражение — пустой, отрешённый взгляд, будто устремлённый в никуда, который Таббо уже видел раньше. Только прежде блондин всегда мог стряхнуть это состояние, отмахнуться, сказать, что просто устал или задумался, и пойти дальше.       Теперь же этот расфокусированный взгляд — единственное, что осталось от его мимики. Таббо знает, что значит этот взгляд, и дело тут вовсе не в усталости. От этой мысли по спине пробегает ледяной холодок.       Он кладёт аптечку на край спального мешка и обходит Томми сбоку. — Садись, ладно? — тихо говорит он и осторожно усаживает Томми. Тот позволяет направить себя в сидячее положение; ноги сгибаются, он садится на спальный мешок, устроившись в полупозе, скрестив ноги. Руки Томми безвольно падают на колени, он смотрит в пустоту, пока Таббо открывает аптечку. Внутри — марля и бинты, дезинфицирующие средства и даже несколько маленьких зелий в карманном формате. Сначала шатен вынимает зелья: он надеется хоть немного залечить поверхностные порезы и ссадины тем запасом целебных средств, что у него есть. — Сможешь это выпить? — он протягивает ему маленькую бутылочку, но тот смотрит сквозь неё, не видя.       Таббо тихо вздыхает и придвигается ближе к другу. — Я помогу. — Он подносит бутылочку к губам Томми. — Запрокинь голову, ладно?       Он слушается, откидывает голову назад, и юноша медленно вливает зелье ему в рот. Когда бутылочка пустеет, Таббо широко улыбается: — Молодец, Томми! — хвалит он. Томми никак не реагирует.       Таббо снова тихо вздыхает и берётся за флакон с дезинфицирующим средством. Смачивает им кусок ткани и начинает с рук Томми. — Может щипать, — предупреждает он, а потом прикладывает ткань к открытым ранам. Томми не реагирует.       Таббо обрабатывает всю видимую кожу, а затем перевязывает те раны, что кажутся глубже. Сильнее всего пострадали ожоги на предплечьях — он уделяет им особое внимание, туго наматывая бинт до самых локтей с обеих сторон.       Закончив с перевязкой, он откладывает бинт и смотрит емк прямо в глаза: — Я сниму с тебя рубашку, чтобы посмотреть, есть ли раны на груди. Томми снова не реагирует.       Таббо осторожно стягивает рубашку через голову Томми и кладёт её рядом с аптечкой. Потом внимательно осматривает торс друга. Его едва не выворачивает.       Всё гораздо хуже, чем он думал. По всему телу — глубокие порезы, рваные, буквально разодранные участки кожи на груди. Некоторые раны, похоже, старые: рубцы плотные, заметные. Другие же до сих пор зияют, никак не желая затягиваться.       Колотые раны, сильные ожоги, чёрные синяки… Это кошмар, который раньше являлся Таббо только во сне. Но сейчас это реальность. Томми буквально истерзан — и явно не по случайности.       Таббо сглатывает подступившую к горлу горечь и проводит рукавом по глазам, смахивая слёзы.       Его друг вообще не должен был выжить. Одной такой тяжёлой раны хватило бы, чтобы убить крепкого взрослого мужчину, а тут их столько… И при этом Томми ведёт себя так, будто совсем не чувствует боли. Это невыносимо.       Он точно должен испытывать боль. Невозможно, чтобы он её не чувствовал — даже если никак этого не показывает. Дрожащими руками Таббо роется в аптечке и хватает ещё одно зелье. — Э‑это… поможет от боли, — его голос срывается, но он всё равно протягивает ему зелье и снова помогает другу сделать глоток.       Таббо как может обрабатывает и перевязывает грудь Томми. А после того, что он увидел под рубашкой, он понимает: нужно осмотреть и ноги. Он предупреждает его, что собирается сделать, и тратит немало времени, чтобы обнажить ноги достаточно для осмотра. Они не в таком ужасном состоянии, как руки, — и шатен выдыхает с лёгким облегчением. Он дезинфицирует раны, снова одевает Томми и к этому моменту чувствует себя совершенно вымотанным.       Но спать он не может. Нужно всю ночь присматривать за Томми — на случай, если тот в нём нуждается. — Пора спать, здоровяк, — старается он говорить спокойно и ободряюще. — Сегодня можешь лечь в моём спальном мешке, ладно? Томми не реагирует. — Давай, залезай в мешок, — кажется, эти слова пробуждают в его хоть какую‑то искру: он медленно, без сопротивления забирается в спальный мешок.       Пока Томми погружается в сон, юноша не сводит с него глаз. Во сне он выглядит куда лучше. Уголки губ чуть приподнимаются, брови расслабляются. В этом спокойствии проглядывает прежний Томми.       «Нет, не прежний, — поправляет себя Таббо. — Это всё ещё Томми. Сейчас он просто в шоке, оглушён всем, что с ним случилось. Со временем всё наладится. Нужно лишь дать ему время — и он скоро станет самим собой».       А потом он ловит себя на мысли: когда же он наконец перестанет прятаться в самообмане?