Часть 1

      Глянцевые клавиши, уже пожелтевшие от многолетнего каждодневного использования и стёршиеся от этого же, поблёскивали в тёплых лучах утреннего солнца, бросая на стены солнечных зайчиков, прыгающих по золотистым узорам на кремовых обоях. Лакированная крышка и бока рояля переливались чёрно-жёлтым градиентом, словно крылышки какой-то тропической бабочки. Всё вокруг было очаровательно красиво и ухоженно; мебель, аристократически украшенная завитками, сияла чистотой; на толстом подоконнике бурно цвела красная гортензия, ветви которой выглядывали на залитую солнцем улицу. Невероятно приятная для глаз картина. День выдался по-настоящему тёплым, даже ласковым, и каждый прохожий искренне радовался редкому нежному дню, не омрачённому проливным дождём.       Тогда почему же в этой квартире, радующей набережную Невы нежным весенним запахом цветов, не смотря на светлую обстановку, всё же царил голубой мрак? Почему на широкой мягкой кровати , закрыв лицо руками, молча лежит молодой парень, лишь изредка судорожно вдыхая воздух, и тихо шепчет что-то одними губами? Почему по бледным, немного впалым щекам скатываются хрустально горячие слёзы? Ответом на все вопросы могли послужить SMS-переписка, сохранённая в разбитом о край рояля телефоне, и помятая справка от врача. "Вывих запястья," - это был конечный диагноз. Диагноз, разрушивший только зарождающуюся карьеру, диагноз, убивший внутри юного петербуржца мечту. Парень, которому все сулили великую карьеру знаменитого виртуоза, был убит его же продюсером, обещавшим устроить шумный концерт уже в следующем месяце, прямо на день рождения обречённого на моральное разложение пианиста. Жгучая боль в самом сердце изнутри разрушала юношу, когда-то влюблённого в рояль, стоящий в центре комнаты, а сейчас ненавидящего его же. Как же так получилось? Как же вышло, что мальчик, тративший всё своё время, свои силы, нервы и деньги на игру, сейчас может лишь рыдать, дрожа всем телом?       А всё было предельно просто и жестоко. Продюсер, разозлившийся из-за только прошедшей проверки, устроенной отцом одного богатенького скрипача, провалившегося перед огромным залом, совсем не хотел никого видеть да и злость свою не контролировал, разрывая вокруг себя все бумаги, не задумываясь об их ценности, ведь всё смертельно важное было распрятано по шкафам для спасения от таких вспышек агрессии. Партитуры, отчёты, заявления, диктанты-проверки, объяснительные, копии личных дел, биографические книги о разных музыкантах, учебники музыкальной литературы и сольфеджио, прошения о новых инструментах, личные сочинения, заявления на отгулы, отпуска и увольнения и даже похвальные грамоты дебютантов... всё разрывалось в мелкие-мелкие кусочки, не подлежащие восстановлению. Сейчас было опасно врываться в личное пространство генерального директора-спонсора-продюсера, иначе это могло закончиться крайне плачевно, обычный визит с просьбой или вопросом мог закончиться настоящей трагедией. Впрочем, и закончился. Парень, сияющий с кончиков пяток и до ушей, радостно распахнул дубовые двери и звенящим от восторга голосом буквально пропел:       - Я прошёл! - В ярких глазах виднелся неподдельный детский восторг, - вы представляете?! Я всё же смогу отправиться с вами во Францию!       Ни о чём не подозревая, юноша пропорхнул внутрь, протягивая распечатку приглашения и грамоту за грант-при, и лучезарно улыбнулся, своей улыбкой освещая всё вокруг себя, весь мрачный кабинет. Он ждал похвалы и уже раскрыл руки, готовый обнять продюсера крепко-крепко, чтобы поделиться своим достижением. Чудесный весенний день увёл за окном, солнце пробивалось сквозь толстое стекло, через приоткрытую форточку разливался аромат цветов. Всё вокруг создавало такую тёплую и ласковую атмосферу, что тёмные мысли не могли пробраться в голову, заполненную счастливыми мыслями о будущем концерте в Питере и о предстоящей поездке в сердце Франции, в Париж. Эйфория...       - Давайте я вам сыграю! - Пианист, не получивший отклика от человека, поддерживавшего его в самые трудные времена, буквально из ниоткуда вытащил партитуру. - Это тот менуэт, который вы дали мне в прошлом году, помните? Вы написали его и сказали, чтобы я играл его только в особенных случаях, а потом разрешили взять его на конкурс,.. - лакированная крышка белого фортепиано была аккуратно поднята, - начало я решил играть пиано пианиссимо, чтобы потом, к кульминации, перейти к меццо-форте. - Плавно проскользив к окну и раскрыв его, юноша остановился напротив мужчины, от злости покрасневшего всем лицом, и стал неожиданно покорным и внимательным, чуть тише проговорив, - как вы и сказали, я играл адажио, не отпуская педаль по несколько тактов, но на кульминации темп стал ближе к лярго, но я избавился от этого, когда делал декрещендо. - Замявшись от сурового взгляда гендиректора, парень почувствовал себя как-то неловко и отошёл к роялю, ставя руки на клавиши. - Спасибо вам.       По комнате медленно разливалась минорная мелодия, обволакивая собой всё вокруг, погружая весь кабинет в тёплую, светлую грусть, успокаивая вспышки гнева и других слишком ярких эмоций. Обычно это поднимало настроение (многие даже считали, что вызывать искреннюю улыбку - это особенность парня, сосредоточенного на текучей мелодией, но сейчас почему-то эта ласковая последовательность нот заставляла чужое сердце клокотать от злости. Но откуда было об этом знать юноше, закрывшему глаза, наслаждавшемуся каждым тихим звуком, вылетавшим при нажатии тонких холодных пальцев на бело-кремовые клавиши.       Эйфория...       Никаких забот не существовало, только прохладные пластинки, скользящие по ним пальцы и менуэт. "До", "до", "до", "до"... третий палец ударяет по чуть треснувшей клавише "ре" во второй октаве... безымянный едва не соскальзывает с гладкой "ми-бемоль", вот-вот начнётся кульминация, через пару тактов надо увеличивать громкость... Пианист прикусывает губу, предвкушая свои любимые строки, но...       Резкая боль в фалангах, громкий хлопок тяжёлой крышки, смазанные ноты, неожиданно прыснувшие слёзы и, самое страшное, ненавидящие глаза продюсера, буквально прокричавшего:       - Какого чёрта ты такой громкий?! - Чужие сильные руки крепко сжали запястья, вздёргивая удивлённого артиста с банкетки. - На конкурс он прошёл, поглядите-ка на него все! Звезда пленительного счастья!       - Вы же... - юноша потупил взгляд, забывая про покрасневшие пальцы, - вы же сами сказали мне после оглашения результатов сразу идти к вам... и сказали, не стесняясь, радоваться или горе... вать... я поэтому и...       - Надоел! - Мужчина оттолкнул от себя парня, а тот, будучи не готовым к такому исходу, больно ударился всей правой стороной тела об пол. - Всё говоришь, и говоришь, и говоришь! Когда же ты уже замолкнешь-то?! Вечно тебе нужно всем ответить, всем помочь! Ты бы хоть один раз заткнулся, а то ведь кто-то тебе ручки-то твои прекрасные переломает! И вообще...       Секретарша, молча сидевшая за своим столом, внимательно вчитывалась в уже вызубренный текст. Все возмущения гендиректора были прекрасно слышны даже сквозь плотную дубовую дверь, и они прекрасно передавали не только настроение директора (хотя про него и так знала вся работающая часть фонда), но и предпринимаемые им действия. А уже они точно не были слишком хороши для парня, чьи ответы долетали лишь в виде неразборчивых звуков, становящихся всё тише и неувереннее. Не надо было поддаваться на уговоры сияющего от счастья мальчишки, зная, что его спонсор вовсе не в состоянии спокойно вести разговор, а уж тем более искренне радоваться за кого-то. Девушка, перебирая старые документы, полностью погрузилась в свои мысли, как вдруг раздался громкий хлопок, словно бы что-то очень тяжёлое упало на пол с большой высоты. "Шкаф упал что ли?" - секретарша встала с места и хотела уже зайти в кабинет к своему начальству, но мужчина вдруг сам вышел, прикрывая сбитые костяшки, и холодным голосом произнёс:       - "Скорую" вызови.       А дальше только шум, возня, походы к врачам в сопровождении сотрудников фирмы-спонсора, апатия, слёзы на глазах, плохое предчувствие, медленно угасающая надежда...       Эксцентричный пианист с каждым часом становился всё тише и тише, из ярких глаз медленно утекала жизнь. И вот страшный вердикт, упавший, словно камень со скалы на голову. Парень тихо терял себя, не имея возможности снова сидеть за роялем и перебирать пальцами по лакированным клавишам.       - Ты сам виноват.       - Надо было узнать, могут ли с тобой разговаривать.       - Нечего ныть, на работу нормальную хотя бы устроишься!       Так больно слышать все эти фразы, но ещё больнее было смотреть на дорогой и красивый рояль, сейчас сиявший в лучах солнца. Парень, стирая остатки слёз, не мог так просто сдаться. Это было не в его стиле. ***       - Ты слышала? Говорят, гвоздь программы играет с деревянной палкой, привязанной к руке! Это, должно быть, адски больно!       - Это безумие какое-то!       Парень медленно лавировал между людей, натянув маску до носа и опустив взгляд в пол, так, что никто из них даже не догадывался, что обычный человек в чёрном костюме, прижимающий к себе правую руку, согнутую в локте, - это тот самый безумец, играющий виртуозные произведения, хотя строгий врач и запретил так рисковать. ***       Яркий свет софитов играл в глянцевых клавишах дорогого рояля, зал взорвался аплодисментами. На бледном запястье были крепко-накрепко завязаны белые бинты, прижимающие к коже плотные деревянные шпатели.       Пиано пианиссимо, меццо-форте к кульминации, пиано...       Вызывают на бис, а артист вовсе и не против, он садится, улыбаясь, и, посмотрев в зал, начинает играть "Реквием по мечте". Этот реквием не по его мечте, он смог справиться с тем, с чем справиться было невозможно. Он выкарабкался, он не сдался.       И человек, сидящий в первом ряду, хрустя пальцами и кусал губы, тоже знал, насколько сложно было выползти из-под камня, который обрушился на юный талант.       И реквием, звучно разлетающийся по концертному залу, был по мечте мужчины, из-за которого всё закрутилось в этом смертельном вихре, из-за которого путь к Олимпу стал ещё сложнее и длиннее. И как бы он сейчас ни кусал губы, прощение он так и не обрёл. Тревога, звучащая в нотах, жила и в его сердце.       Снова овации.       Юноше было плевать, о чём думает его обидчик, ведь сам он сейчас был счастлив. Он радовался жизни. "Я справился," - вот что звучало в аплодисментах для него, - "и я никогда не сдамся".       И он действительно не сдастся.