Почти свобода

Все упомянутые вырезанные сцены, действительно, имели место быть в первоначальном варианте фильма. Факт того что фильм создан на основе реального рассказа очевидца имеет место быть. Подробности - фантазия автора. Если хотите читать с картинками и видео, то вам сюда: https://babay44.diary.ru/p220499985.htm «Ну вот что, ребята. Пулемёт я вам не дам.» к-ф «Белое солнце пустыни» Павел Верещагин Танки идут по Праге в закатной крови рассвета. Танки идут по правде, которая не газета. Танки идут по соблазнам жить не во власти штампов. Танки идут по солдатам, сидящим внутри этих танков. Е.Евтушенко — Ты обещал мне полную свободу на съемочной площадке! — Володя, не кипятись! Я обещал — ты получил, какие проблемы? — Какие проблемы? Ты серьезно? - Владимир Мотыль удивлённо поднял бровь. Руководитель Экспериментальной творческой киностудии Георгий Чухрай лучше кого-либо знал все их проблемы и поэтому огрызался скорее по привычке, в надежде, что от него отстанут. Обоим было понятно, что трепыхаться бессмысленно, разве чтоб пар спустить. Ничего уже не изменишь. Началось с того, что осенью тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого на киностудии скоропалительно стартовали съёмки кипноэпопеи «Освобождение», состоящей из пяти фильмов о Великой Отечественной войне, на которую были брошены все силы и ресурс. «Белому солнцу пустыни» теперь доставались только крохи с чужого стола. С большим трудом и ненадолго ему — режиссеру Владимиру Мотылю — удалось выпросить для сьемок одиннадцатый кавалерийский полк, который снимался в «Войне и мире». Ругани из-за него было больше, чем результата. В конце концов, никаких путных конных трюков снять так и не удалось, зато один из конников таки умудрился насмерть свернуть себе шею прямо на съемочной площадке. И это стало прологом всего дальнейшего хаоса. Подобранные на главные роли актёры постоянно бухали. И не просто бухали, а бухали и дрались. Перед съёмкой эпизода боя на баркасе Паша Лиспекаев, игравший Верещагина, пришел с разбитой мордой и с такого жестокого бодуна, что и гримировать не пришлось. Поэтому так натуральненько и вышло. Не было бы счастья, как говорится… Потом съёмочную группу обвинили в перерасходе средств. А как их не перерасходовать, если съёмки затянулись? И так лепили декорации из дерьма и палок, а на роли басмачей задействовали местных пейзан, многие из которых, как вскоре узнал Мотыль, оказались настоящими бандитами.Какого рожна местный криминал так заинтересовали сьемки кинофильма- Аллах его знает! Скорее всего приезд сьемочной группы в город, где со времен революции ничего не происходило, было для жителей ничего себе, каким развлечением. Вот местная гопота и обострилась, так сказать, прибыла для сьемок в массовке в полном составе. Даже авторитет у них свой имелся — «Али». Чтобы на съёмках был порядок, пришлось ему выдать маленькую роль. В фильме Али играет самого себя, то есть одного из банды Абдулы и говорит: «Таможня дает добро». Старт «Белого солнца пустыни» получался крайне несчастливым. Началось всё с того, что никто из серьезных режиссеров не хотел брать этот сценарий. Первым снимать его отказался Андрей Михалков‑Кончаловский, не увидевший в сюжете ничего, кроме приключений — такое ему было неинтересно. За ним это сделали Витаутас Жалакявичус, Юрий Чулюкин и Андрей Тарковский. Тогда предложение сделали ему — Владимиру Мотылю. Владимир знал, что его считали «неблагонадёжным», поэтому отказываться сразу не стал, но, прочтя сценарий, пришёл в ужас. Такого примитивизма он не встречал давно. Картонная роль красноармейца Сухова, выполнявшего свой «интернациональный долг», напрочь убивала и так трещащий по швам сюжет, густо политый клюквенным вареньем. Главный герой был похож не на живого мужчину, а на никогда не унывающего персонажа русских сказок Иванушку Дурачка, а и что с этим делать — было пока не ясно. После долгих препирательств Гера, Георгий Чухрай все-таки уговорил Володю взять сценарий, пообещав переписать диалоги до удобоваримой формы и разрешив вносить любые коррективы. Первичный вариант сценария принадлежал Рустаму Ибрагимову и Валентину Ежову, и, как Владимир понял, написан был на основе реальных событий. Вроде бы один ветеран гражданской войны некий Саур Рахимов рассказал своему другу, как спасал брошенный бандитом Абдуллой в пустыне гарем. — Какой гарем может быть у бандита? — удивился тогда Владимир, но Гера только плечами пожал: — Ну какой бандит? Ну, Володя, ты же все понимаешь! Князь местный или как там у них это называлось? Бай? Бей? Хрен его знает. Ну а после революции- известное дело, бандит и враг трудового народа. — Поня-ятно, — протянул Владимир. — Ладно, пускай бандит. А зачем он требует у жён самоубиться? Я понимаю, на какого зрителя это рассчитано, но все равно. Ислам это запрещает. И самоубийства, и принуждения к нему. У них это очень тяжёлый грех, точно знаю. — Это ты знаешь, — отмахнулся Гера. — У нас теперь все атеисты, какой Аллах к черту?! - он криво улыбнулся. Каламбурчик получился так себе. - И не мучай меня, ты снимаешь советский «вестерн», а не концептуальную трагедию. Зачем тебе достоверность? — Может, потому что не привык снимать дерьмо? Гера досадливо передернул плечами и вышел — разговор себя исчерпал. — Анекдот на анекдоте, — неизвестно кому пожаловался Владимир и швырнул папку со сценарием на стол. Ладно, прав Гера, кому нужна эта достоверность?! Тем более, найти и расспросить Рахимова подробнее не представлялось возможным. Убит неизвестным, застрелен выстрелом с большого расстояния в Красноводске в тысяча девятьсот двадцать седьмом. Снайпер что ли? Дело как открыли, так и закрыли. Искать убийцу было не реально. Он изменил в сценарии многое. Очеловечил Фёдора Сухова, создав ему любовь всей жизни — дородную Катерину Матвевну, придумал письма Сухова к своей жене. Они читались в полголоса, и текст к ним написал Марк Захаров. Увеличил роль Верещагина, из эпизодического сделав его одним из главных персонажей, и внёс еще бог знает сколько правок и дополнений пока то, что предстояло отснять, не стало ему нравиться хотя бы приблизительно. И всё равно, как он не старался, закончилось так, как и должно было закончиться: Сурин ( директор Мосфильма) акт приёмки не подписал. — Я тебе говорил, — резонно огрызался Чухрай на его жалобы. — Я тебя предупреждал: снимай вестерн и не выделывайся. Концептуальности ему захотелось. Вот и получил. — Ге-ра! — примирительно гудел Владимир. — Ну, Ге-ра! Говно бы получилось. — Хорошо. Я знаю, что нужно делать, — наконец смилостивился Чухрай. — Только пообещай, что будешь молчать, как рыба об лёд, и кивать, как китайский болванчик. — Обещаю! — отчаянно пообещал Владимир. Выхода у него не было. Или картина ляжет на полку на долгие годы, или... Или как повезёт. *** Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Генеральный Секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев очень любил фильмы в жанре вестерн. Именно этой его маленькой слабостью решил воспользоваться Георгий Чухрай. Затея была рискованной — фильм мог не понравится, но Гера резонно рассудил, что, раз акт приёмки не подписан, хуже, чем есть, уже не будет. Но всё вышло просто очень хорошо. Фильм понравился, и не просто понравился, а вызвал восторг, и на следующий день он, Владимир Мотыль и Александр Сурин были приглашены на аудиенцию к Самому. — Очень, очень, понимаешь, хороший фильм, — довольно гудел Леонид Ильич, рассматривая мнущихся перед ним «киношников». — Кстати, а почему не приняли? — обратился он к Сурину, показав полную осведомленность. — Фильм-то отличный. И музыка на высоте, и песня! — Э-э... — замялся Александр Владимирович, отправивший «Белое солнце...» на полку из-за «плохого качества съемок». — Фильм отличный и музыка прекрасная, но надо дорабатывать, — нашёлся он, выбрав самый нейтральный из возможных вариантов. — А вот в этом вы правы, товарищ Сурин! — оживился Леонид Ильич. — В этом вы правы! Надо дорабатывать. Вот, например, в конце. Зачем жена Верещагина сходит с ума? Хорошая баба, а вы с ней вот так! Генсек замолчал, уставившись на собеседников строгим взглядом. В конце фильма, действительно, была тяжёлая сцена, где, после гибели Верещагина, его жена Настасья, которую сыграла актриса Куркина (нынешняя жена режиссера), с горя сходит с ума. Она идёт вдоль берега к станции, к занесенным песком железнодорожным путям. Падает на колени, бормоча бессвязные слова о Паше, о родной Астрахани, о погибшем сыночке и ползает по рельсам, разгребая песок. Образ жены Верещагина был одним из самых любимых у Володи, а Куркина хороша в своей зрелой красоте и сцену сумасшествия сыграла очень достоверно. Леониду Ильичу на тот момент исполнилось шестьдесят четыре, но, видимо, порох в пороховницах Генсека еще не отсырел. — Такую бабу загубили! — не дождавшись ответа, продолжил Леонид Ильич. — И добро бы по делу, а тут так, на пустом месте! Муж-то у нее кто? — Таможенник, — настороженно сказал Гера, потому что молчать было неприлично. — Таможенник, хе! — довольно крякнул Генсек. — Белогвардеец он, боевой унтер-офицер и кавалер Георгиевских крестов, — Леонид Ильич снова удивил, продемонстрировав не только редкую внимательность, но и знание имперских чинов и наград. — Явно же, что Сухов с Абдуллой этим хорошо знаком и до революции делишки незаконные вёл. Контрабанда, понимаешь, нарушение закона. — К тому же пьяница, — вдруг невпопад поддакнул Сурин и удостоился тяжёлого, неприятного взгляда: Леонид Ильич заложить за воротник сам был не прочь, здоровье пока позволяло, и право на это за каждым признавал строго. — Пускай эта Анастасия поплачет немного, а потом успокоится, — с выбранного пути Генсека свернуть было невозможно, как ледокол «Ленин». — Нечего тут, понимаешь! Найдёт себе другого. Получше, чем этот Верещагин. Георгию было весело, что Брежнев приревновал киношную Настасью к киношному же белогвардейскому мужу-офицеру, и одновременно страшно, что Володя сейчас полезет в спор и объяснения, защищать любимую героиню, но тот послушно кивнул. — И это... Сцену, где Абдулла со своей женой милуется. С виноградом которая. Вырезать. Безобразие, понимаешь! Это была сцена в начале фильма, где отряд Рахимова пытается захватить бандитов и гарем в Старом городе. Голый Абдула лежит в постели, к нему прижимается почти обнажённая сисястая Джамиля. Она кормит мужа виноградом, тот улыбается. Джамиля цветёт чайной розой. — Он же убить хотел своих жён, — резонно заметил Генсек, — а у вас получается, что нет. Что у них там какие-то чувства. А какие чувства могут быть у бандита? — Так очевидец рассказывал, — робко возразил Мотыль. О том что изначально у него не было уверенности, что настоящий Абдулла жён своих хотел именно убить, Володя промолчал, и Георгий перевёл дух — вот и правильно. Кому нужна правда? В фильмах такого жанра злодей должен оставаться злодеем. Хотя, на самом деле, сюжет в этом месте провисал зверски. Если задуматься, у Абдуллы было куча возможностей осуществить намерение. Георгий разочарованно вздохнул. Володя тоже выглядел очень расстроенным. Оно и понятно: заботливо припрятанная в сюжете концептуальность топала прямиком псу под хвост, и это было только начало. Сцену с виноградом Гере и самому было жаль до слёз. Она превращала Абдуллу из шаблонного контрреволюционера-антагониста в живого человека с историей, чувствами и отношениями. — Убрать! — возмущенно сверкнув стёклами очков, потребовал Генсек. Гера понуро кивнул, автоматом отметив, что Володя и Сурин сделали то же самое. — Абдула бандит, басмач — вон, Петруху убил! — кипятился Леонид Ильич. — Да, Петруху жаль, — в тон поддакнул Сурин, заслужив благосклонный и короткий кивок. — Девочку задушил, — продолжал бушевать Леонид Ильич. — Ей бы жить да жить! Зачем?! Эту... — Зульфию, — услужливо подсказал Сурин. — У них за измену одно наказание — смерть. Так что всё по закону, — попытался объяснить Володя. — По их закону, конечно, не по советскому, — поправился он быстро. «Ой, зря-я-я... » — подумал Гера и аж дыхание затаил. Но ничего страшного не произошло. Леонид Ильич пожевал-пожевал губами и неожиданно выдал: — Всё равно девчонку жаль. Потанцевала немного, чадру сняла, живот показала — безобразие оно конечно, но совсем голой-то не раздевалась! — Дикари, — почти правдоподобно возмутился Сурин. — Фанатики. Все помолчали. — А может мы того... Её тоже вернём? — внезапно, с робкой надеждой посмотрев на Мотыля, спросил Генсек. — Ну... — разочарованно протянул тот. — Если и Настасью и Гюльчатай... — Ладно, — согласился Брежнев, — прогнозируемо сделав выбор в сторону фигуристой вдовы Верещагина. — Девочку пусть бандит душит. Нечего, понимаешь, при живом муже, понимаешь, этим вилять! — он покрутил в воздухе расставленной пятернёй. — А Настасью Сухову вернуть в разум! Гера счастливо закивал — это было меньшее зло. — И главное! — поднял указательный палец «дорогой» Леонид Ильич. Мне не нравится финальная сцена с гаремом. Неправильная она какая-то... — Не советская! — снова подсказал Сурин. — И не — Так очевидец рассказывал, — совсем вяло возразил Владимир Мотыль, уже понимая, что финальную сцену: тщательно продуманную и горячо любимую, придется переснять. В ней раненый в плечо Фёдор Сухов стоит на коленях возле убитого им Абдуллы. Женщины вылазят из цистерны и бегут сначала кажется, что к красноармейцу, но потом пробегают мимо и, падая на колени перед телом мужа, горько и громко рыдают, воздевая руки к небу, и рвут на себе волосы. Сцена была интересной: в одночасье переворачивала всё с ног на голову и делала историю внезапно совсем другой и про другое. К тому же она была одной из немногих, действительно имевших место в реальном рассказе Рахимова, но спорить с Генсеком мог только господь бог, а никто из них им не был. Переснятый финал, не вошедшая в фильм сцена. www.youtube.com/watch?v=Hxl8_uxM4GE — Он их спас, а они, понимаешь! — лютовал Леонид Ильич — У них впереди светлое будущее, а они, понимаешь! Глупые бабы! — Советский зритель не поймет, — привычно подсказал Сурин. — Вот! — подняв указательный палец в верх, заключил Леонид Ильич, ставя точку. Гера страшными глазами посмотрел на Мотыля. Тот с силой сжал зубы и отвернулся. Со сценой можно было попрощаться. — Ну и что у нас получается в финале? — тоскливо спросил Владимир, когда они сели в автомобиль. — А херня у нас в финале, — не стал разочаровывать его Гера. — Три большие сцены тю-тю, и без права на помилование. Финал придётся переснять. Или читай отходную — фильму конец. — Ты понимаешь, что если убрать две последние сцены, получится жутенький водевиль с горой трупов, кастрированным финалом и невнятной идеей? — мрачно спросил Мотыль. Вопрос был риторическим. — А и пусть получится! — махнул рукой Чухрай. — Идея как раз очень внятная: пролетарии всех стран бодро, весело и прочее и прочее. Люди такое любят. Особых премий ты не заработаешь, но зритель на фильм пойдёт. — Пойдёт, — подумав, согласился Владимир. — Ладно, будем реалистами. Не получилось концептуальности — да и хер с ней. Что? В первый раз? Особенно в свете последних событий. Кто бы мне позволил? Чухрай благоразумно промолчал. И так понятно, что Володя имеет в виду операцию «Дунай». После недавнего ввода в Чехословакию войск Варшавского договора, означавшего конец «Пражской весны», демонстрации двадцать пятого августа на Красной площади и самосожжения на Вацлавской чешских студентов, фильм про установление советской власти на спорных территориях мог быть или совсем не серьёзным, или никаким. А они с Володей не евтушенки, чтобы: «Танки идут по Праге в закатной крови рассвета. Танки идут по правде...» — и не ебёт! В смысле, как раз не всё равно, что с ними дальше будет. — Ты же снимал советский вестерн, вот в выжимке он и получился. — С правильным, блядь, социалистическим финалом, — не поддержал шутки Мотыль. — У тебя всё равно ничего бы не получилось, — «успокоил» Георгий Чухрай. — Не он, так студсовет бы заставил финал переснять. Скажи спасибо, Генсек хоть Петруху оживить не приказал. А вполне же мог! — Мог, — согласился Владимир и немного повеселел — его фильм, пусть и с купюрами, всё-таки встретится со зрителем.