Надежда

      Мара смотрит пронзительно, почти горячо, если не думать, что ее глаза — нескончаемая метель и пурга, застилающая глаза. В ее глазах Локи не видит ничего, кроме метели, кричащей на ультразвуке, кричащей через темноту нескончаемой ночи.       У Мары холодные руки, а губы — змеиный укус, если не думать, что змея здесь Локи, и уж точно не эта девочка с круглым лицом, и темными, безжалостными глазами. С белыми волосами, которые змеятся по зеленому бархату его постели. С тонкой талией и упругими бедрами, которые так приятно сжимать в цепких ладонях.       Его ладони тоже холодные, но ётунская кровь, почему-то, здесь не причем: его холод не в сердце, не в голове, а в крови, а ее — в самих костях, крепких как лед, в ее душе, темной, как затмение солнца в Альвьхейме.       Но его, почему-то, это согревает. Ее язвительная холодность, ее непоколебимая уверенность в лучшее — даже когда все идет к чертям, а он заперт в золотой клетке. Все станет лучше.       И он чувствовал — это был не поцелуй. Это было обещание.       Обещание, что будет лучше. Обещание, что все еще можно наладить.       Потому что, чтобы наладить, нужна холодная голова.