Часть 1

Ночной ветер ломится в окно, трогает пыльные занавески на покосившемся карнизе, луна режет мутное стекло линиями острого света. Маленькая комнатка на чердаке затхла, убога и больна — очень похожа на ее обычных постояльцев, перебравших пьяниц с пленочно-желтоватыми лицами, которым добродушная владелица дома на отшибе дает проспаться, застелив старый матрас не самым новым, но прокипяченным бельем. На таком слишком мало места для двоих — никак не шевельнуться, не расправить затекшие плечи, а накрахмаленные до деревянности простыни царапают лопатки, и Рейзор думает пожаловаться, думает сказать Люмин, что ему будет хорошо переждать ночь и на сочной траве, ведь ливень, которым можно захлебнуться, и холод, который всех укладывает синхронно, уже несколько дней позади, а он, случись что, может и кусачей крапивы себе нарвать на подстилку, ведь, как на руку, стало проглядывать солнце — ее и костровища хватит, чтобы не подхватить лихорадку в костях от промерзшей у склонов горы земли. А потом вспоминает про ее чувство справедливости и стремглав хоронит свои мысли, ведь Люмин же за ним пойдет не задумываясь ни на минуту, а про то, как она недавно заходилась таким кашлем, каким впору точить мечи, притом двуручные, только сам Рейзор и вспомнит. Он поворачивает голову — Люмин спит так глубоко, что, кажется, целое поселение хиличурлов, вздумай атаковать их сейчас, не добудится, не сможет потревожить даже свешенной руки, горячей и с сильными венами; это редкий ее спокойный сон, который Рейзору удается застать, в другие ночи она любит бессонно сидеть в карауле у костра, терзаясь не морой и жертвами, но смыслом и одиночеством, или же устроиться за самым дальним столиком в безымянной таверне и пить сок из пивной кружки, слушая пение ясноглазых юношей со стройными ногами, которые, надравшись дешевым вином, такие песни исполняют — каждое сердце заходится от звуков их голосов. Но не ее. Когда Люмин уходит, то поступь ее тверда, голова ясна, а у сердца спокойный ритм. Всегда. — Я собираюсь в Ли Юэ, — сказала она как-то Рейзору, подсаживаясь и уместив рядом свой меч, ненасытную Злобу, воспаленно сияющую клинком. — В Мондштадте мне больше нечего делать. — Я пойду с тобой, — сказал он, двигаясь и уложив ладони на колени. — В Мондштадте мне больше нечего делать. Без тебя. Рейзору нравится Мондштадт, нравится запах сладкого вина и медовых яблок в воздухе, нравится громкий смех пышногрудых дев в цветастых платьях (на Луди Гарпастум они надевали пшеничные венки, тяжелые бряцающие серьги и танцевали с невероятной ловкостью и грациозностью на главной площади босиком); нравятся песни захмелевших посетителей «Доли Ангелов», которые вытекают на улицы, как кровь из разбитого виска; нравится пляшущий жар в кузнице и звон наковален, нравятся редкие цветы в наспех сколоченных ящиках и возможность прикоснуться к их лепесткам. Рейзору нравятся люди Мондштадта, нравится Эмбер, иная женщина в красном, что всегда по приходу раздергивала тяжелые нафталиновые занавески и распахивала ставни, впуская рассвет в его комнату; нравится Лиза, ее слепящая первородная сила, ее тело, возможно, приводимое в движение неутихающим скопищем искровых разрядов, прорывающихся наружу из ее карающих рук, которыми она учила его печь картофельные оладьи; нравится Барбара, что принесла ему подушку с вшитым вереском и хмелем, чтоб ему лучше спалось, нравится ее улыбка, похожая на солнечный свет в первые дни весны, и привычка дуть на горящие болью ссадины; нравится Джинн, что приняла только-только оформленную по всем документам комнатушку, выделенную для него, обратно, говоря: вольному воля, не прикую же я тебя к дому, как пса, да и бродяжных ног, способных увести прочь так, что никто и никогда не отыщет, отнять не смогу — оберегай Люмин и пусть она тебя оберегает. О, Люмин. Он понял, что она особенная еще в Вольфендоме; и держится иначе, и мечом орудует так, словно сил в ней в стократ больше, чем она предполагает (Рейзор долго еще не мог понять, отчего она после битв смотрит на свою левую руку как на гнуснейшего из предателей), и говор у нее слишком чудной. И упертость у нее нетейватовская. Я или паду от чьей-то руки, или воссоединюсь с братом, заявила как-то она, обходя орхидею, иных исходов у меня быть не может. И это его покорило. Ее желание во что бы то ни стало найти единственного, кого она считает своей семьей, своей стаей. И это подбило путешествовать с ней: караулить ее редкий сон и защищать спину в схватках; заматывать десятки ее саднящих нечестивых порезов, которые потом с кожи сведут лекари — с кожи, но не с памяти; готовить ужин на растущую луну и хвалить ее готовку на убывающую; держать перчатки, которые Люмин стянула со своих рук, и оружие, пока она, уже прославившаяся по Мондштадту как рыцарь Ордо Фавониус, оттирает трижды схватившиеся пятна от паркета в винокурне. Слушать шутливые жалобы на собственную выносливость, которой едва хватает преодолеть горные выступы, или на то, что когда-то она могла свободно летать, а не только планировать; и, заметив, как в каждом поселении она спрашивает: извините, вы не видели юношу, похожего на меня, заучить: юноша, светлые волосы, светлая кожа, янтарные глаза, такой рост и заносить руку чуть выше себя. Люмин тоскует по Итеру. Однажды Рейзор застал ее наблюдающей за близнецами, нарочито мимо стреляющими по птицам из рогатки и смеющимися над тем, как они улетают и ругаются с деревьев. Она следила за их игрой, глотая собственные слезы и бормоча: неужели мы с тобой никогда не вернемся вместе домой. Тогда Рейзор перепугался до жути, а потом узнал, что за годы разлуки Люмин научилась систематизировать свое горе: она знала все мысли заранее, планировала их, как меню на вечер, о чем подумать сначала, а о чем после. Систематизировать горе оказалось проще, чем отдаться ему. Если бы она отдалась горю, то никогда не смогла бы найти сил на поиски — она бы плавала в нем вечно, глядя на окружающий мир в полной прострации. Систематизация спасла ей рассудок, но не сделала целостнее. И теперь она бродит, ощущая себя куском старой кожи, змеиным хвостом в слепой зоне зрения, дурным сном; она остается тем слоем себя, которому не нужно было расставаться с Итером, убиться, но не дать неназванной твари разлучить их; этот слой хранит ту безудержную нежность, которая появляется, когда любишь, смотришь, прикасаешься, слышишь голос. Рейзор случайно подслушал, как Лиза с ленивой сладостью, — какой обычно полон голос наставницы, обращающейся к любимому, но безнадежному ученику, опять отвлекшемуся на голубей на карнизе, — говорила Джинн, что несовершенство ее чувств берет исток в глубокой потребности всех близнецов быть накрепко связанным с кем-то другим и, безусловно, полюби Люмин кого угодно, она разделит с ним душу, разум и сердце — но в жилах его течь будет по-прежнему инакая кровь, и, кажется, именно это обстоятельство… не то чтобы мешает ей или раздражает, скорее просто будит в самые печальные часы тихую гложущую тоску по невозможному — обладающая потенциалом к единению, но не имеющая возможности сполна реализовать этот потенциал. Едва ли он правильно понял тогда все высокие и сложные слова, сказанные Лизой, но посыл ему казался ясным. Люмин будет счастлива, когда встретится с Итером. Рейзор отворачивается, замечая, как по потолку плывут полосы света — кто-то идет по двору с факелом — и пытается заснуть. Завтра им предстоит преодолеть устье реки Цюнцзи без единого привала, если они хотят успеть к началу церемонии Вознесения, а днем, как все знают, время всегда хлещет по голеням, подгоняя. *** Ли Юэ полон удушливой жары, окутавшей землю рябящей марью, запруженные улицы забиты торговыми рядами, лавками национальных кухонь; пар смешивается с дымом благовоний и запахом специй из бакалеи, дары пылятся на различных алтарях; над высокими зданиями возвышаются узкие, как ногти, скалы, а на переполненной пристани скрипят ставни и гвалт моряков, разгружающих судна, такой стоит, что у непривыкшего к подобному Рейзора едва уши не закладывает. До Ли Юэ они добираются бегом, унося ноги от парочки пробудившихся руинных стражей; Рейзор чувствует, как любой слишком глубокий вдох надрывает диафрагму, как плечи и лопатки после крепкого удара о землю уже расцвели гематомами — и страшно представить, какими. Страшно и полностью безразлично, пока он следом тянет Люмин за ладно собранную кисть, поджавшуюся в кулак, способный сломать нос одним ударом, словно он бумажный, и разбить губу до вздутой насильственной синевы. Но чего стоит эта сила против стража. В «Народном выборе» она заглатывает еду не жуя, злая, как гремучая змеиная молния, и мрачная, как тучи над Драконьим хребтом; по ней видно — все думает об этом позорном побеге, пока глубоко внутри нее расцветает пышный сгнивший сад из паутины понимания и принятия. — Прости меня, обманувшуюся неразумную, — бормочет она после, протыкая баоцзы. — Я злюсь, но лишь благодаря тебе моя злость не составляет предсмертную судорогу, длящуюся… да те же считанные минуты. Рейзор знает, Люмин отказывается признавать себя проигравшей, отказывается признавать себя слабой в своем пути. Она платит за еду морой из дважды краденного кошелька и хвалит еду Сян Лин букетом красивейших комплиментов, перед тем как они уходят на церемонию, где все идет полным крахом, где разувериться в правдивости происходящего с каждой минутой все тяжелее из-за общих душевных метаний и тонкого мертвого запаха в воздухе. Пройдя такой путь, они оказываются на несколько шагов позади. Вопреки. Но Люмин, тайком убегающая от Цисин, отказывается признавать себя загнанной в тупик. Даже когда в грудь ей угрожающе наводят мечи. Рейзор прикрывает ее от них собой, и это оказывается куда меньшим способом обезопасить, чем он рассчитывает, но куда больше банальным утешением. У одной из курильниц Рейзор загадал, чтоб каждый, кто способен, помог Люмин в ее пути, — кто угодно, как угодно, неважно, — но когда от людей Цисин их спасает Тарталья, от которого волосы у Рейзора встают натуральной волчьей щетиной, он искренне беспокоится о своем втором желании. А тот все улыбается улыбкой человека схожих с Люмин принципов и устремлений, за которыми не разглядеть ни амбиции, ни хитрости — редкие вещи, не знающие доверия и прощения. Фатуи — мерзавцы. Все так говорят. Фатуи грубы, расчетливы и коварны. Они говорят на языке захватчиков и самодержавцев. У них под кожей вечная трескучая зима Снежной, от которой слезятся глаза, обветриваются щеки; а к чужакам они холодны и безразличны, как небо над их регионом. Как демоны, они не позволяют своей жертве ощутить триумфа: вкладывают в руку серп, сулят богатую жатву, но не дают прикоснуться к урожаю. Они живут голодом, который сами и раззадоривают своими показным дружелюбием, а осушив источник до дна — исчезают. Все так говорят. Поздней ночью, в комнате постоялого двора, очень просторной и вкусно пахнущей, Рейзор, распахнув окна, чтоб прохлада осела на простынях, как любит Люмин, в очередной раз ждет ее возвращения, хоть она и сказала не ждать, ложиться без нее. В этот Ин Эр, по лицу которой текла косметика от нещадного жара печки, сказала, что свезет, если к утру управятся, и вытолкала его, несносного, за дверь, и это было едва ли менее обидно, чем днями до этого ходить неприкаянной третьей рукой за Люмин и Чжун Ли. Отчего-то Рейзор, высматривая знакомый силуэт из окна, вспоминает мужа Марджори, однажды обнаружившего дорогой нарядный букет в вазе на прилавке: сама Марджори, легко и славно улыбаясь, говорила, что цветы принес ее брат, проездом оказавшийся в Мондштадте; муж ее тогда молча ушел, враждебно посмотрев на букет, а потом Рейзор заметил, как тот, таясь, оборвал несколько лепестков со светящихся ландышей. Открытие чувства, еще совершенно незнакомого и не имеющего в словаре четкого названия, волнительно стягивает грудь. Рейзор моргает, чувствуя какую-то щемящую тесноту, поднимается на почему-то дрогнувших ногах, доходит и заваливается на нее, расслабленно уложив ладони на собственное солнечное сплетение. Неведомо сколько времени проходит, прежде чем он замечает Люмин на боку подле, вернувшуюся, но так и оставшуюся напряженной, так и не ослабившую ни одного ремня, пахнущую самыми сладкими на свете цветами так сильно, что и сотня рассеиваний не избавит от запаха. — Что-то тут неладно. Я чую. Рейзор говорит, а Люмин молча смотрит на его лицо, на его шею, обыкновенно защищенную плотным платком, а теперь так внезапно открытую и кажущуюся оттого нагой. — И как ты поступишь? — Мое дело старое — идти следом, защищать, кормить на растущую луну и ждать кормежки на убывающую. — А мое старое дело? — Люмин протягивает руку и ладонью убирает его волосы со лба. — Не прогонять меня и не давать это делать другим. Пожалуйста. Это не слова, это приговор. Они значат, что до них ничто не стоило слуха. И в них нет ни холода, ни досадливого раздражения, ни обиды — сказано все совершенно, совершенно спокойным голосом. Точно клейменые, скулы Люмин вспыхивают от этих слов. И, пряча глаза, она укладывает голову рядом. — Я ведь потом пойду в Инадзуму. — Я хорошо плаваю и не страшусь потерять Глаз Бога. — И до Снежной дойду однажды. — Меч одинаково хорошо, что против живой плоти, что против механической. И я могу спать под снегом. Люмин ничего больше не говорит. Наощупь находит его правую руку и переплетает их пальцы, прежде чем уснуть. И под утро не забывает его слов: тащит и на задания, и поохотиться на кабанов; быстрой невесомой пестрой тенью везде скользит Рейзор за ней, все дальше уходя в поместный подлесок. Долгие несколько дней кажется ему, что тревоги его были пусты и необоснованны — все гладко, как море в абсолютный штиль. И за очередным ужином в «Народном выборе» он уже думает извиниться; как раз в момент, когда Сян Лин примет заказ, сказать, что был неправ, что поверил чужим слухам. И в этот же день с Люмин случается Золотая палата, из которой ей не убежать. Не убежать туда, где Рейзор ее защитит.