Часть 1

      В образе кицунэ я чую его сладковатый гнилостный запах. На двери и ставнях нацарапаны охранные знаки, но они его не прогонят. Нам — оборотням и чародеям — не хватит сил совладать с первобытным злом.       Он идёт. Тот, кого боятся люди, уже ходит мимо ворот. Ветки деревьев царапают ставни, будто зло скребется в дом, запугивает и издевается.       Над очагом мирно бурлит котелок. Оранжевое пламя освещает деревянный стол. Ты сидишь за ним, такой пугающий в военной форме. Она зелёная, с россыпью светлых и тёмных пятен, похожих на пляску пепла. Я боюсь её чуть меньше, чем детали твоего автомата. Они холодно блестят, пока ты собираешь их вместе с острыми звуками.       Меня отвлекает отрывистый скрип. Я сжимаюсь от страха, обнимаю себя хвостом и озираюсь. Это ставни медленно открываются, обнажая деревья за окном. Они качаются чёрной тенью в белом свете, листья шелестят, и в этом звуке чудится шёпот. Он где-то там, в пляске лунных теней, играет и пугает.       Пора. А мне так хочется и дальше любоваться тобой, слушать сосредоточенное дыхание, видеть уверенные движения рук. Отчаяние накатывает и сжимает горло. Нельзя, мне нельзя быть слабой! Я сажусь на кровати, одновременно меняя облик, руки и ноги становятся непривычно длинными, пропадают запахи, зрение притупляется. Это не больно, просто как движение. Я иду к тебе в образе человека, чувствуя ночной холодок на коже, прикрытой только тканью платья. Ты бросаешь на меня взгляд и усмехаешься — не относишься серьёзно к знакам, которые я вышила на одежде сверкающими нитями, чтобы они впитывали силу света.       — Ты снова не будешь спать? — спрашиваю я.       Голос звучит хрипло от непривычки — слишком долго молчала, охраняя тебя в образе кицунэ. Плохо получилось, раз мы дошли до такого.       — Мне нельзя спать, — говоришь ты, беря очередную деталь.       — Но ты должен. Ты же знаешь: он уводит за собою тех, кто ночью не спит.       Ты улыбаешься, как всегда. Я давно смирилась и сейчас хочу лишь насытиться тобой, прижать твои ладони к своему лицу, целовать их и чувствовать отклик. Боже, я так хочу этого! Но не могу, позволяю себе только короткое прикосновение к твоей щеке. Ты поворачиваешь голову, целуешь мою руку с нежностью и трепетом, которые так дороги мне.       Боль, заполняющая боль поднимается изнутри и сжимает грудь. Я отхожу от тебя, почти бегу к очагу, чтобы не упасть на колени и не начать умолять. Это не поможет, ты не слушал раньше, а теперь поздно — он идёт.       Дрожащей рукой я беру бокал из корзины и зачерпываю им тёмную жидкость из котелка, потом возвращаюсь и ставлю перед тобой. Ты бросаешь на него недоверчивый взгляд.       — Что это?       — Ром.       — Ты варишь ром? — смеёшься ты, поднимая на меня глаза.       Они радостно сияют. Они всегда искренние, это пробуждает столько умиления, что хочется без причины броситься тебе на шею. Но времени мало, и я с трудом улыбаюсь:       — Вдохновение бывает странным.       — Я не из тех, кто отмечает выходные.       Какой же ты вредный, хотя столько рассказывал о потребности в заботе и благодарности за внимание. Я начинаю понимать твою жену, но сейчас обида ничтожна.       После коротких уговоров ты всё-таки осушил бокал. Ещё до того, как поставил его на стол, движения становятся ленивыми и осторожными.       — Мне нельзя спать, — шепчешь ты, пытаясь не закрыть глаза.       — Но ты должен.       Я помогаю тебе подняться и дойти до кровати. Ты вряд ли замечаешь мои прикосновения, а я ловлю каждое: дыхание, твёрдость плеча, которое украдкой целую, преодолевая страх перед формой. Ты падаешь на кровать, закрываешь глаза и даришь мне улыбку. Ты спишь непривычно тихо, а у меня щемит в груди — всё, я больше не услышу твоего голоса, не почувствую прикосновения. Ничего не будет, ничего, ничего!       Приходится отбежать от кровати. Глаза щипят слёзы, хочу кричать, ударить себя, кого-то… не знаю, изнутри просто рвётся боль и её нужно погасить. Поздно: раздаётся глухой удар. Это… это в дверь — тот, кого боятся люди, постучался в мой дом. Снова раздаётся скрежет, но я не уверена, что это ветки. Запах гнили ударил в нос, хотя в образе человека его трудно ощутить. Он так близко, а у меня не хватит сил защитить тебя и есть только одно, что может его заинтересовать.       Раздается удар за ударом, каждый отражается в голове, словно он стучится в мысли. Дверь дрожит, отчаянно скрипят петли, между досок извиваются тени. Я боюсь, я смертельно боюсь, но знаю, что не могу подпустить его к тебе. Это придаёт сил, и я сажусь за стол напротив двери и жду его.       Резкие удары наскучили и несильно пугают. А он чует, меняет тактику. Раздаётся тихий звон, подпрыгивает засов и падает на пол. Тишина. Я задыхаюсь от страха, молюсь, чтобы он исчез, но он здесь, — об этом кричат знаки на платье, которые сопротивляются злу и ярко горят, их жар колет кожу. Раздаётся последний удар, и дверь слетает с петель. Я вздрагиваю, но инстинктивно, ведь страх потерять тебя сильнее. Я просто наблюдаю за ночным лесом и движением ветвей, вижу чёрный дым. Он искрится в лунном свете, чёрный-чёрный, словно сотканный из злых помыслов. Он надвигается на меня, я чувствую его голод, готовность растерзать в зверином безумии. Знаки на одежде вспыхивают в последний раз и исчезают. Они не могут противостоять злу, оно уничтожило их, оставив меня беззащитной перед волей хищного тумана.       Извиваясь, словно обнюхивая дорогу, он вползает в дом и устремляется вверх, сгущается, проступают очертания человеческой фигуры. Я выдыхаю: лучше так, пусть будет что-то понятное. Чёрная дымка превращается в такого же чёрного человека. Это высокий худосочный мужчина в коротком плаще, под которым видна перевязь с большой сверкающей пряжкой. Сердце быстро стучит, я в страхе наблюдаю, как он прижимает руку к сердцу, как бы здороваясь. Его голова опущена, видны только длинные русые волосы, огонь заставляет их отливать рыжим цветом.       Ничего не происходит, только котелок бурлит да слышно мое дыхание. И тут он поднимает голову, медленно, почти с угрозой. Я напряжена, готовлюсь броситься к тебе, закрыть собой: он не подойдет, только если сперва растерзает меня. Его волосы ядовито сверкают, показывается узкое лицо: он красивый, но фальшивый, потому что слишком идеальный. Сперва поманил миловидной внешностью, а потом продемонстрировал жёлтые звериные глаза. Они неподвижные, неприятные, словно пропитанные темнотой и злобой. А потом он улыбнулся и показал длинные острые зубы. Губы продолжают растягиваться, тени от огня пляшут на лице, с каждой вспышкой света уголки губ оказываются все выше, почти добираются до висков! Я не хочу видеть это, но не могу отвернуться и потерять его из вида. А он знает и пугает меня, ждёт реакции. Её нет, я просто умираю от страха и сжимаю кулаки. Я так хочу, чтобы это прекратилось, чтобы он исчез или хотя бы перестал улыбаться!       Он слышит безмолвный крик и резко поднимает голову. На миг тень волос закрывает лицо, словно стирает его и дарит то миловидное, только глаза блестят так же опасно. Он наклоняет голову, потом в другую сторону и усмехается. Оценивает меня.       — Отойди, — велит он смешливым тоном.       Я каменею, не могу даже набрать воздух в грудь и только качаю головой. А он упивается страхом, улыбается:       — Я увожу за собой тех, кто не спит ночью. А он не спал очень долго.       — Но тебя встретила я.       Он закрывает свои жуткие глаза, а потом снова поднимает веки и задорно говорит:       — Что ж, мне нравится.       Ужасающе быстро, громко топая каблуками, он подходит и хватает стул, с легкостью разворачивает его спинкой к столу и садится. Глаза сияют, волосы сверкают, пряжка… они словно околдовывают и отвлекают от чего-то важного. Теперь он может протянуть руку и схватить меня, разорвать плоть жуткими зубами, высосать душу.       От пучины образов спасает его голос:       — Сыграем на него. Выиграй у меня, и я заберу тебя вместо него.       Свое обещание он исполнит, но выиграть не позволит. Но как еще мне защитить тебя? Я пытаюсь придумать что-то, но не успеваю — в его руках появляется колода карт и он раздаёт их прежде, чем я замечаю, что это вообще была колода. В мою сторону летят карты со сверкающими полосками на рубашке и уже ничего нельзя исправить. Игра началась, игра за тебя, моё Сердце.       — Какие правила? — спрашиваю я.       — Они простые, по ходу разберешься.       Он хитро улыбается и стреляет глазами. Забавляется, чует мой страх и питается им. Карты остро сверкают, как лезвия, их страшно брать. Он высоко поднимает свои, показывая, что опасаться нечего. Пока нечего.       Я решаюсь, — карты оказались гладкими и без рисунка с обратной стороны, по шесть у обоих.       — Что ж? — довольно говорит он и закусывает губы, потом кивает своим мыслям и бросает на стол три карты.       На двух черноволосая женщина с вытянутым лицом и голубыми глазами, очень знакомая… осознание пронзает: так я представляю женщин, которых никогда не видела, бледными и безликими. На третьей карте золотая медаль.       — Он никогда не будет принадлежать тебе, ты ведь сама знаешь.       Сквозь страх просачивается раздражение. Хочется стереть с его лица эту уверенную и довольную улыбку. Гаже всего то, что он прав: две женщины и медаль, которые мне никогда не победить. На душе горько, но я собираюсь с мыслями и бросаю три карты сверху, приговаривая:       — Да, только моим он не будет. Но и я никогда не буду принадлежать ему полностью.       На белой поверхности карт появляются рисунки. Книга на первой, огненный феникс — на второй и лисёнок на третьей. Глянув на последнюю, он поднял брови и усмехнулся:       — Как нескромно.       — Зато честно.       Он стреляет в меня своими звериными глазами и думает. Котелок бурлит, звуки отсчитывают мгновения, пока он решал, позволить ли мне выиграть.       — Согласен, — прозвучал вердикт.       Мимолётное облегчение сменяется внутренней дрожью, ведь дальше будет сложнее. Он провел рукой над столом, и карты исчезли. Может, убрал в рукав, — движения были неестественно быстрыми, что подчёркивало его демоническую сущность.       — Мой ход, — заявляет он.       — Почему?       — О правилах мы не уславливались.       Он задерживает на мне торжествующий взгляд, потом переводит его на карты. Снова думает, выбирает. Притворяется, это видно по довольной улыбке. Он демонстративно берётся за край карты и медленно вытаскивает её. Я даже бояться не могу, просто готовлюсь к схватке.       Так же медленно он кладет передо мной карту с младенцем. Вот и подловил. Здесь нечего сказать, и я забираю карту. Теперь у меня их больше, и внутренности сжимаются. А он любуется своей победой, даже голову наклоняет, пялится так нагло. В душе вспыхивает злость, которая подсказывает неожиданное решение:       — Забери одну карту. — Я бросаю её на стол. — Ты схитрил.       Он поднимает брови и невинно моргает, только улыбка остается омерзительно-довольной.       — Две карты с женщинами, — поясняю я, — для меня они одинаковые. Ты схитрил, надеясь, что у меня не хватит аргументов, так что забирай.       Он щурится, глаза становятся ярче. Злится? Запугивает? Забавляется? Не знаю, оттого ещё сильнее боюсь за тебя, моё Сердце. За окном шелестят листья, качаются ветки деревьев и скребутся о стены.       — Справедливо, — произносит он медленно, демонстрируя острые зубы.       Всё-таки злится, я чувствую это по взгляду, который жжёт почти ощутимо. Он решает наказать меня и бросает взгляд на тебя. Я дёргаюсь, готовлюсь закрыть тебя собой, но он только усмехается и берет оставленный бокал с остатками рома. Крутит его в руках, заставляя искриться неестественно остро. Я смертельно боюсь его гнева, но не могу проиграть, поэтому собираю остатки храбрости и делаю ход. На стол падает карта с еще одним лисёнком, только этот красивее, на мордочке видна улыбка, чувствуется готовность вот-вот прыгнуть от радости.       Он недобро усмехается и кладёт сверху карту. На ней полукруг с зубцами, над ним — циркуль и веточка с листьями.       — Обстоятельства, — торопливо говорю я и кидаю карту.       Не смотрела даже, что на ней появилось, — это ведь стечение обстоятельств, полукруг с зубцами не считается! Это должно сработать, а он снова щурится, улыбка исчезает. Он ничего не говорит, только раздражённо забирает карты. У меня осталась одна, я могу выиграть, но радоваться мешает его улыбка и хитрый блеск глаз.       Снова медленно и демонстративно он кладёт на стол карту, потом вторую, третью. Смотрит на меня, ждёт реакции. Там должно быть что-то страшное, и я с трудом заставляю себя опустить глаза. На всех трех кинжалы.       — Это только самые болезненные удары, — счастливо говорит он, словно чует мою боль и упивается ею, — думаешь, их не станет больше? Возможно, будет лучше запомнить его таким, какой он сейчас?       Три карты, а у меня только одна. Я смотрю на него и не могу понять, чего он хочет. Он просто буравит меня глазами и ждёт. Мне даже кажется, что воздух сгустился от нависшей над тобой опасности, на размышления нет времени. Преодолевая страх перед дьявольскими картами, я собираю их в стопку и кладу сверху свою. На ней ничего не появляется — такое нельзя изобразить.       — А мне всё равно, — с вызовом говорю я и подаюсь вперед, — слышишь? Мне на-пле-вать.       Всё, игра кончена, сейчас что-то будет. А он все смотрит, наклоняет голову, его глаза злые и неподвижные. Наконец он раскрывает губы и втягивает воздух, собираясь озвучить вердикт. Время тянется невероятно медленно, сердце колотится, столько мыслей в голове…       — Любящая душа, — протянул он неожиданно радостно, — пожалуй, это будет лучше. Что ж, иди за мной.       Я еще не опомнилась, а он встает и направляется к двери. Кажется таким же высоким и изящным, останавливается и смотрит на меня через плечо. Тень накрывает его, а со следующей вспышкой света на меня смотрит уже горбатый старик. Белые волосы уныло висят, видна морщинистая кожа лица, похожая на мятую бумагу, только глаза не меняются. Он шумно усмехается, прихрамывая выходит из дома и ныряет в подвижные тени ветвей.       Словно в трансе я встаю и делаю шаг к двери. Мне не страшно, ещё нет, я просто рада, что спасла тебя. Бросаю на тебя прощальный взгляд: ты мирно спишь, Сердце моё, если бы ты только знал, как прекрасен. Это справедливо, ведь я всего лишь Лисёнок, которому не нашлось места в этом мире. Поэтому ухожу гулять со смертью я, но лишь бы не ты.