Глава 7

Июль 1832 г.

Вздрогнув всем телом, Анна открыла глаза и тут же вскочила, точно ужаленная. Вот же дуреха, мысленно обругала она саму себя, как можно было заснуть да еще столь крепко. Осторожно, стараясь ступать неслышно, она подошла к детской кроватке, чуть отодвинула полог и заглянула в нее: Гришенька спал, точно ангелок. Анна улыбнулась и с неистово колотящимся от волнения сердцем дотронулась до лба, а потом до щек мальчика. Слава Богу, кажется, жара нет да и кашель больше не донимал сына. Судя по всему, микстура, которую оставил доктор и отвар, приготовленный Павлиной, возымели действие. А вчера было весьма скверно: бедняжка так кашлял и плакал, что сердце разрывалось. Анна хотела лишь одного: забрать всю хворь сына себе, лишь бы ему стало легче.

***

Вчера в обед, лишь только нянька Гришеньки сообщила Анне, что панычу сделалось худо, она на тут же велела управляющему ехать за доктором. — Так это… Анна Львовна, — равнодушно пожал плечами Ефим, — мне ж Петр Иванович велели ехать в дальний хутор. Ну, тот, что за рекой. С оброком там надо… — Мне дела нет ни до каких оброков! — вскричала Анна. — Я тоже распоряжаюсь в этом доме, и потому велю тебе сейчас же ехать за врачом! Мой сын болен! — Простите, пани, простите меня, дурака! — тут же пошел на попятный этот проходимец. — Не извольте беспокоиться, я сию же секунду Яшку своего отправлю в Нежин, он мухой обернется! — Гляди мне, Ефим, пусть только твой сын попробует что-нибудь напутать на этот раз — высечь велю обоих! Ефим тут же помчался исполнять приказ, и кто уж там знает, какое внушение он сделал своему бестолковому сыну, но в скором времени доктор был уже в Червинке. Правда, осмотрев Гришеньку, он лишь покачал головой и укоризненно взглянул на Анну: — Право слово, Анна Львовна, вы… Простите уж меня, но слишком поддаетесь панике. Я-то, грешным делом, подумал, что беда с Григорием Петровичем стряслась, не приведи господь. Но к счастью, он всего лишь слегка простужен. — Но я же, Семен Аркадьевич, не доктор, — зло бросила ему Анна, — как я могу знать, серьезно это или нет?! Моему сыну плохо, вот я и… — Да, конечно, покорнейше прошу простить меня, дорогая Анна Львовна, просто я вижу, жар вы и сами сбили, а в остальном — тепло и покой. И будет ваш сыночек через пару дней здоров и весел. — Благодарю вас! — сухо отозвалась она. Анна несказанно разозлилась на Семена Аркадьевича: куда это годится, скажите на милость! Этот жалкий докторишка будет выговаривать ей за то, что она беспокоится о собственном сыне. Его обязанность — лечить людей, а не читать им мораль. Вот будут у него свои дети… Или они у него уже есть? Тогда это просто поразительная черствость! Удивительно, что этакий человек избрал себе такой путь, ведь для того, чтобы исцелить болящего, надобно не только разуметь науку врачевания, еще неплохо бы иметь чуткое и отзывчивое сердце. Впрочем, стоит ли упрекать незнакомого человека в черствости, когда собственный муж и тот ведет себя так, будто Анна творит глупости, или «с жиру бесится», как выразился один раз ее дражайший свекор. Анна вздохнула: Иван Львович просто невыносим! Как хорошо, что большую часть времени он проводит вдали от них, иначе она просто не знала бы, что делать. Ее жизнь была бы поистине невыносимой! Вот уж на что ее папенька несносен: он любит приложиться к бутылке, в последнее время пристрастился к прогулкам в игорные дома, а равно еще и в заведения, которые в приличном обществе поминать не принято. Но он по крайней мере не держит в своем собственном доме любовницу на правах чуть ли не законной супруги, нимало не стесняясь подобного бесстыдства. Живет с бывшей крепостной да еще смеет выговаривать Анне, что та не слишком-то почтительна к Дарье Тарасовне! Получается, Анна, видите ли, еще и по отчеству обязана эту… девку величать! Да и сама Дарья, прости господи, Тарасовна тоже та еще… Пользуется во всю своим положением и будто напоказ выставляет свой позор! Анну передергивало всякий раз, когда она вспоминала о первом своем утре в доме Ивана Львовича, когда эта женщина явилась «перестелить постель», а потом пошла докладывать своему любовнику, что де невеста его сына соблюла себя до свадьбы. Тогда Анна еще порадовалась, что Иван Львович обставил все столь деликатно, дабы не смутить ее. Будь Дарья простой домоправительницей, оно было бы понятно: все, что она увидела, и о чем доложила хозяину, осталось бы, что называется, при ней. Она исполнила свой долг — и довольно. Но она — любовница Ивана Львовича! Значит, он предоставляет ей свободу в суждениях, и кто знает, о чем они там говорили после! Да и Петр Иванович тоже хорош: вместо того, чтобы поговорить с отцом и намекнуть тому о недостойности его поведения, он полностью его поощряет. Больше того, он даже осмелился грубить Анне и требовать от нее быть почтительной к Дарье, что и вовсе неслыханно! Вот уж действительно, впору признать правоту слов папеньки о том, что как там ни крути, плебейское происхождение Червинских никак не скроешь. О приличиях они будто и вовсе не слыхивали, и главное, что их заботит — это деньги. Вот и Петр Иванович тоже — достойный сын своего отца. Целыми днями он проводит, запершись в своем кабинете, либо же вовсе в разъездах. Анна никак не могла взять в толк, зачем мужу лично мотаться по каким-то там дальним хуторам, когда есть же управляющий. Если он один не справляется, то можно нанять еще одного. Вот ее отец, к примеру, никогда сам не опускался до такого: тащиться в какое-нибудь там село и общаться там с мужиками, как они работают, какой там оброк платят и тому подобное. Зачем в таком случае платить жалованье Ефиму? Один раз она заикнулась об этом, но муж резко оборвал ее, сказав, что, во-первых, это не женское дело, лезть в дела поместья, а во-вторых, если уж Анну так занимает сей вопрос, то без хозяйского глаза все одно не обойтись. — Управляющий — дело хорошее, Анна Львовна, вы правы, — сказал он ей. — Но тем не менее личное мое участие все же необходимо, поскольку ежели хозяину дела никакого нет до того, что творится в его владениях, то очень скоро все развалится. Так что это необходимость, а не моя прихоть. Ну и наконец, я ведь не вмешиваюсь в то, как вы ведете дом и воспитываете нашего сына, посему и от вас, дорогая моя, я жду того же. — Вам виднее, — отвела глаза Анна, — как скажете, Петр Иванович, так и будет. В конце концов, этому ее тоже обучили в свое время, как должно: не след перечить мужу. Но все же, стоит признать, Петр Иванович мог бы быть с нею и помягче. Кроме того, Анну удручало еще и то, что он столь сдержан, не сказать и вовсе безразличен к Гришеньке. А ведь он — родная кровь Петра Ивановича, и он же так радовался его рождению! Но вот поди ж ты, прошло какое-то время, и мужу, кажется, стало все равно, есть у него сын или нет. Во всяком случае, когда Анна выказывала беспокойство по поводу здоровья и воспитания Гришеньки, Петр Иванович от нее лишь отмахивался: — Полно вам, Анна Львовна, чего вы бурю в стакане воды устраиваете, ну, приболел, так что? Все дети болеют, ничего страшного! Вот и вчера Петра Ивановича не было дома до глубокой ночи, а когда он вернулся, то сразу же направился к себе, даже и не спросил у нее, как здоровье Гришеньки, хотя Анна так перепугалась, что ее буквально трясло от волнения. Хотела было пожаловаться мужу, а заодно и рассказать о том, сколь грубо держал себя с нею доктор, но ее попросту и слушать не пожелали. Петр Иванович сказал, что он де «очень устал, так что с ног валится», а потому пусть Анна повременит со своими разговорами до утра. Конечно, она понимает, что возможно у мужа какие-то неприятности, и он действительно слишком устал, но ведь просто пару слов-то сказать своей жене можно! И зайти проведать Гришеньку, чай, не чужой ему, а наследник, как сам Петр Иванович любит повторять. Впрочем, нет худа без добра, по крайней мере, у мужа не осталось даже сил, дабы вновь начать донимать Анну всякими глупостями. Анна вздохнула: может быть, она все же несправедлива к нему? Стоит быть более терпимой, как учила ее престарелая тетушка Марфа. Она частенько повторяла, что любая замужняя женщина обязана быть во всем покорной своему мужу, не перечить, проявлять уважение, быть безупречной хозяйкой, супругой и матерью. Разумеется, тетушка была права, и Анна безукоризненно следовала ее заветам. Она на чем угодно готова была поклясться, что никто и никогда не посмел бы упрекнуть ее в том, будто она хоть в чем-то сплоховала и не проявила должного рвения или послушания. Анна считала себя очень хорошей женой, и благодарила Бога за то, что послал ей крепкую семью, здорового, умного и красивого сына и мужа, который заботился о том, чтобы ни она, ни Гришенька ни в чем не знали отказа. Ведь ее могли выдать замуж за какого-нибудь мота, игрока и пьяницу, рядом с которым она влачила бы жалкое существование, но к счастью, вместо этого она живет теперь в достатке, который увеличивается с каждым днем. Что до всего остального… Ну, как говорится, чем-то приходится жертвовать, и даже на солнце бывают пятна. Да, пусть она и краснела всякий раз, что твой вареный рак, когда думала об этом, но это же правда: неуемный темперамент мужа приводил ее иной раз в замешательство. В конце концов, он — уважаемый человек, деловой, больше того — отец семейства, а ведет себя иной раз точно молодой повеса, только-только вырвавшийся из родительского дома. Это они ездят без устали по разного рода клубам и игорным домам, балам, званым вечерам и проводят там время в компании своих приятелей и не только. Да и сама Анна ведь не какая-то там доступная женщина! Разве можно позволять себе, к примеру, обнимать ее при гостях? Или того хуже — целовать. Между тем, Петр Иванович нет-нет, да начинал эдак флиртовать с нею при своем отце, скажем, когда тот гостил у них, или того хуже, при чете Дорошенко. — Петр Иванович, ведь это же неприлично! — шептала ему на ухо Анна, мягко отстраняясь. — Господи, — расхохотался он один раз в ответ на ее отповедь, — Анна Львовна, право, мне кажется, будто вы только вчера из монастыря прибыли! Что за предрассудки, вы — моя жена, я — ваш муж, так что ж тут неприличного-то? — Вы выставляете на всеобщее обозрение то, что должно быть только меж мною и вами, Петр Иванович. Но вы, кажется, не способны этого понять! И впрямь, где уж ему, когда его собственный родной отец открыто живет с простолюдинкой! Да и вообще, стоит сказать начистоту, пора бы дорогому супругу знать меру. Это вон Федор Семенович Косач со своей молодой супругой ни на час не разлучается: и в церковь вместе ездят, и с визитами к соседям, и даже в Нежинский банк. Но так его понять можно: он женился на Софье Закревской совсем недавно, да еще они вынуждены были так долго ждать, поэтому естественно, что теперь они надышаться не могут друг на друга. Да и то сказать, месяц назад у них родился сын, так что теперь и пани Косач станет не до развлечений. Или к примеру, взять хоть Дорошенко. Александр Васильевич, конечно, души в своей жене не чает, но и он при людях держит себя с нею более чем скромно. Чего, впрочем, не скажешь об Александре Владимировне, которая, кажется, решила, что раз Анна ее лучшая подруга, то можно вести с нею недозволительные речи. Вот только на днях она рассказывала ей о том, как они с мужем решили съездить осенью на воды. — Только мы вдвоем, представляете, Анна Львовна! — улыбаясь, проговорила она. — Думаю, это пойдет нам на пользу. Сашенька мой считает, что мне следует позаботиться о своем здоровье. У четы Дорошенко этой зимой родилась дочь, и Анна, по совести сказать, пришла в негодование: разве можно оставить надолго своих детей, крошечную дочь и сына, который тоже еще совсем малыш, и только для того, чтобы предаваться всякого рода… излишествам в компании супруга. А вот Петр Иванович, кажется, вдохновился примером своего приятеля и тоже стал время от времени делать Анне намеки, мол, хорошо бы и им поехать куда-нибудь, побыть вдвоем. Анна ответила на это решительным отказом: не может быть и речи, чтобы она оставила Гришеньку. Но дабы Петр Иванович не слишком обижался, ей пришлось пойти, так сказать, на некоторого рода уступки. В частности, вновь перебраться в общую спальню, наказав, правда, кормилице Гриши, ежели что — сразу же бежать к ней, стучать в дверь в любое время дня и ночи. Мужа это обрадовало, и он всякий раз повторял, что Анна наконец-то «вняла голосу разума». — Я безумно скучал по вам! — жарко шептал он ей по ночам. — Вы и сами поймете, насколько сильно… — Я… я верю вам! — задыхаясь, повторяла Анна, обнимая мужа. — Верю… — Вы… не пожалеете, обещаю, и… все для вас сделаю, все, что захотите! Анне удалось убедить мужа плотно задергивать полог и тушить в комнате свечи. Он почему-то не любил «темень невылазную», а ей было ужасно неловко, казалось, что и здесь кто угодно мог их увидеть… Петр Иванович, на удивление, согласился с легкостью, раз жене так удобнее — пускай! И Анна была благодарна ему за это. — Право слово, Анна Львовна, вы будто и впрямь монахиня какая! — смеясь говорил он уже после того, как страсть их была утолена. Он заботливо поправил полог и взбил подушку, чтобы Анне было удобнее. — Но ничего, думаю, это поправимо. Ведь первый шаг вы уже сами сделали. — Вы правы, Петр Иванович, — согласилась Анна. — Покойной ночи! — она поцеловала мужа в лоб и чуть отодвинулась от него. В ответ он лишь негромко вздохнул… Что ж, остается надеяться, что супруг ее не станет искать «радостей жизни», так сказать, на стороне; у него попросту не должно остаться на это сил. А значит, никто не станет попусту судачить о семье Анны, как, например, об Иване Семеновиче Шефере, их новом соседе. Вот уж бесстыдник так бесстыдник! Мало того, что не успев приехать в их края, тут же без приглашения проехался по близлежащим поместьям, набиваясь в друзья, так еще чуть ли не на другой же день после приезда закатил пир на весь мир и пригласил всех соседей. Правда, праздник он устроил несколько своеобразно: по сути своей перепутал званый ужин с оргией в доме свиданий! Надо было видеть лица почтенных господ Лопушинских, или тех же родителей Федора Косача, когда прямо посреди обеда в парадную залу ворвался цыганский табор с песнями, плясками и даже с медведем. Самой пышнотелой и сладкоголосой цыганке, исполнившей несколько романсов, пан Шефер прямо при всех гостях только что под юбку не лез — стыд и срам! И будто этого было мало, рядом с ним за столом сидели его жена, маленькая, худенькая женщина с огромными, заплаканными глазами, и… полюбовница! Она была полной противоположностью супруге Ивана Семеновича: высокая, красивая брюнетка, бойкая и совершенно бессовестная. Анна просто глазам не верила: это ж каким беспринципным негодяем надо быть, чтобы усадить за стол рядом со своей собственной женой и уважаемыми людьми непотребную девку! Эта нахалка, казалось, нисколько не смущалась, она была даже весела, пила, ела как ни в чем ни бывало, вела светскую беседу. У нее даже хватило наглости обратиться к Петру Ивановичу с каким-то вопросом. Правда тот, к чести его, сделал вид, что не расслышал. — В первый и в последний раз я ездила к этому человеку! — сказала Анна мужу сразу же, как только они вернулись домой. — Вы правы, — кивнул он, — это общество явно не для вас, Анна Львовна. — Вот что значит много денег и отсутствие всякого воспитания и традиций! Таким людям не место в приличном обществе! — поддержала его Анна. — И как только жена этого Шефера терпит такое? — помолчав, пробормотала она. На ее месте Анна давно бы уже собрала вещи и уехала, а после и вовсе потребовала бы развода. — У них ведь и дочка есть, — отозвался Петр Иванович, — чуть постарше нашего Гришки. Вот ради нее, видимо… — Бедная девочка! — вздохнула Анна. — С этаким-то папенькой, что у нее будет за репутация, а ведь придет время, ей мужа надо будет искать. — С такими деньжищами, — хмыкнул Петр Иванович, — она без мужа не останется, уверяю вас. — Не все в мире измеряется деньгами, — покачала головой Анна. — Я вот, скажем, ни за что не пожелала бы нашему Гришеньке такую невесту. Пусть хоть у нее будет миллионное приданое. — Ну-ну, — с сомнением протянул Петр Иванович. — Впрочем, думается мне, рано нам еще пока о невестах для Гришки думать. Вот подрастет… — И то правда!

***

Переодевшись, Анна спустилась вниз и велела лакею позвать управляющего. Тут же выяснилось, что Петр Иванович с самого раннего утра уехал в Нежин, вроде бы ему что-то понадобилось в банке. — Сказали, что к обеду будут, а будить вас не захотели, потому что устали вы вчера шибко. — Хорошо, — кивнула Анна, — спасибо, Фрол, можешь идти. Она хотела было дать еще распоряжение по поводу обеда, но вдруг ее внимание привлекли громкие крики: кажется, Павлина отчитывала кого-то в кухне. — Что там еще такое? — поморщилась Анна. Фрол пожал плечами, и Анна, проворчав, что без хозяина, кажется, в этом доме сразу начинается бедлам, решила лично выяснить, что стряслось. Прямо в коридоре, у дверей кухни и около кладовки она обнаружила Павлину, собственную горничную Акулину и еще одну комнатную девку, Клашу. Ее управляющий, разумеется, по приказу Петра Ивановича, «повысил в должности» совсем недавно, прежде она помогала прачке. — Совсем уже стыд потеряли, да?! — кричала Павлина. — Подняли гвалт, что вороны на погосте, господи прости! — Я тут ни при чем, — уперла руки в бока Клаша, — я лишь выполняла приказ нашего пана! А она налетела на меня, поднос выхватила, все раскидала, ударила меня… — Ах ты дрянь этакая! — взвизгнула Акулина. — Я тебе покажу приказ! — и она вновь ринулась с кулаками на Клашу. — Чтобы ты и близко не смела… — Что здесь творится? — повысила голос Анна. — Пани! — Клаша попятилась к стене, опустила глаза. — Я тут ни при чем! — Вот уж дудки! — раскрасневшаяся Акулина гневно вскинула голову и сжала кулаки. — Эта негодяйка решила, что она тут всем распоряжается. Я сама знаю свои обязанности, и коли я всегда… — А ну, замолчите! — прикрикнула Анна. — Павлина, объясни толком, а то я решительно ничего не могу понять, что лепечут эти две дурехи. — Так, пани, — Павлина вздохнула и вытерла руки о передник. — Дело в том, что пан наш, Петр Иванович, велели вот ей, — она кивнула на Клашу, — кофе ему принести в кабинет. С молоком. Ну, он рано уезжать собрался, и потому позавтракать-то никак ему не успеть, значит, вот он и… Она понесла, а эта, — Павлина указала на Акулину, — подбежала и ну поднос отнимать. Дескать, то ее забота — пану завтрак подавать. В общем, сцепились, что две собаки за кость и подрались. Еле-еле разняла их, прибрала тут покуда… А завтрак пану Фрол сам подал, сказал (я ему так велела, взяла грех на душу), мол, Клаша занята на кухне, вы, дескать, приказали все горшки вычистить. — Павлина быстро перекрестилась. — Видать, на том свете будут меня черти на сковороде поджаривать за вранье, но что поделать! — Ты правильно поступила, Павлина. А вы… Где Ефим? — спросила она. — Он во дворе, должно. Яшка! — тут же крикнула Павлина, после чего из-за двери в кухню выглянул сын управляющего. — Батьку кликни-ка сюда, живо давай! — Что прикажете, пани? — почтительно поклонился Ефим, сняв картуз. Он явился сразу же, ждать долго не пришлось, видимо, был где-то неподалеку. — Выпороть обеих! — Анна указала на замерших у стены Акулину и Клашу. — Чтобы неповадно было впредь устраивать свару и пренебрегать своими обязанностями. — Это мы завсегда пожалуйста, пани, как прикажете! — усмехнулся Ефим. — А ну, шагайте! — он грубо схватил за руки Акулину и Клашу и поволок обеих за собой. — Яшка, — обернувшись через плечо, бросил он сыну, — пошли со мной, поможешь! Яков, хихикнув, засеменил за отцом, а девицы тут же принялись вырываться из стальной хватки Ефима и причитать: — Пани, пани, смилуйтесь, Христа ради! — заплакала Клаша. — Я ж только то, что мне велели делала, я не виновата! — Замолчи! Чтоб у тебя язык отсох, может, тогда брехать перестанешь! Пани, это она все, она виновата! Я не хотела, я ж вам верой и правдой! — вторила Клаше Акулина. — Шагайте живей, — прикрикнул на них Ефим, — нечего выть, раньше надо было думать! Анна отвернулась от них, давая понять, что вопрос исчерпан, и говорить более не о чем; Ефим поволок упирающихся и голосящих девок дальше. — Позор какой! — пробормотала Анна. Непременно надо будет сказать мужу, чтобы продал этих девок куда подальше. Или хотя бы в поле отправил, пусть там дерутся и сквернословят. А в дом надобно взять других, более скромных. — Павлина, приготовь мне завтрак и сама принеси в детскую. Я с сыном побуду еще немного. А когда Петр Иванович вернется, пусть мне тут же сообщат, — велела она своей кухарке. — Хорошо, Ганна Львовна, все исполню! — поклонилась Павлина. — Спасибо, ты, как я посмотрю, самая расторопная и самая верная служанка в этом доме. Анна развернулась и, не прибавив более ни слова, отправилась к сыну. Павлина же некоторое время задумчиво смотрела ей вслед, после чего тяжело вздохнула, покачала головой и отправилась готовить завтрак.