Часть 1

Он входит под своды храма; просто один из многих, ищущих божественной помощи – или стремящихся отблагодарить. Он одет, как простой человек: достаточно состоятельный, но такой, какого не удивительно видеть в городском храме среди прочего люда. Проще всего принять его за торговца, у которого успешно идут дела. Быть может, он пришел сюда помолиться за благополучие жены и детей, пока находится вдали от дома. Никто не распознает в нем заклинателя – и тем более из великого ордена. Даже меча при нем – как будто бы – нет. Но люди все равно отступают в сторону, словно чувствуют что-то, вопреки его спокойным, плавным шагам. Ухо, привычное различать нюансы, выхватывает из тихого гула отдельные шепотки. Какое великолепие! Кто бы думал, что на таком месте... Не иначе, небеса сами очистили землю той грозовой ночью. Все для того, чтобы поднялись эти стены. Говорят, монахи, служащие при храме, уже начали заниматься благотворительностью и на следующий большой праздник собираются раздавать пищу. Он чуть кивает. У ордена Цзинь есть деньги. У ордена Цзинь достаточно денег, чтобы с процентом возместить каждый год из шестнадцати, что мать растила его в одиночку, – и даже немного больше. Но чем ближе он подходит к статуе, тем больше голоса сплетников уступают голосу деревянной рыбы, а дыхание людей – молчанию протянутых рук богини с непременными книгой, кувшином и посохом: вот — спасение нуждающихся. Цзинь Гуанъяо поднимает взгляд. Статуя облачена в золото и цветы. Столько золота его мать никогда не видела, а живые цветы в прическе и на платье могла позволить себе только до его рождения. Он зарисовал по памяти, прежде чем делать заказ. Скульптора не ставили в известность, конечно, о том, что заказчик и автор наброска – одно лицо. Но всё равно – напряжение пробежало по пальцам, стоило расслышать, как мастер бормочет себе под нос: "Будто с живого человека рисовали... господин не знает, с кого?" Оставалось только покачать головой. Он раздумывал потом — приказать ли убить и скульптора тоже, похоронить со всеми прочими, кто стал запоздалым подношением матушке на пути в новую жизнь, – но судьба в кои-то веки решила за него: мастер скончался сам от болезни в костях. Богиня улыбается ему с высоты. Блики огней на каменном лице не столько множат, сколько стирают эту улыбку — и всё же Цзинь Гуанъяо знает, что она там. Но память – даже его память – обманчива и коварна. Улыбка матушки всё тускнела, размываясь, как рисунок на промокшем листе, пока не остался один этот лист – смятый, поблекший. Нет, гостей матушка до последнего встречала изящным изгибом губ – пока еще могла спускаться и садиться за инструмент, заглушая кашель пилюлями, которые ей правдами и неправдами доставал сын – или последняя оставшаяся подруга. Но гостям Мэн Ши улыбалась так же, как Мэн Яо улыбался – потом – всем, кто мог быть ему полезен. Не так – кроме губ, еще и глазами, – как если тот, кому предназначена улыбка, был драгоценностью на ладони. *** Матушка лежит щекой на столике у своего спального места, и лицо у нее – слишком спокойное, слишком... Так что Мэн Яо не успевает подумать, прежде чем бросается к ней — от самой двери. Под ступней пружинит что-то негладкое; он замирает, отшагивает назад – но поздно. Треск раскалывает тишину, уродливый и немелодичный. Матушка вскидывает голову, шарит ладонью рядом с собой, не находит – и ее взгляд падает под ноги Мэн Яо, безошибочно выискивая: вот это, треснувшее. Он почти отпрыгивает в сторону, а она падает – стекает – на пол, лиловый подол трепещет крыльями умирающей бабочки. Ладони повторяют то же судорожное, полуслепое движение. Мэн Яо только смотрит, стиснув пальцами ткань штанов. Сердце колотится глухо. Матушка поднимает голову. — Ты!.. — бессильно и безнадежно выдавливает она, выталкивает из груди вместо крика. — Это лучшая моя кисточка. Это была моя лучшая... — Ее голос падает, срывается в никуда, а следом приходит, наконец, крик. Крик лишен слов и больше похож на плач. Он отшагивает в сторону — по голосу предчувствия. Безнадежно сломанные половинки красивой кисти из светлого дерева ударяют о стену рядом с его головой. — Матушка, пожалуйста. Она только дышит через нос. Ее запавшие глаза смотрят горячо, остро. — Я куплю новую, матушка. Обещаю. — На что ты купишь? Мы все деньги потратили. (Потратили — на его книги, от которых по-прежнему мало пользы: что толку в умении зажечь каким-то там знаком, вычерченным в пыли, свет в комнате? Даже бродяги на площади показывают больше.) — Я заработаю, матушка. — Не вздумай, — шипит она, вскидывая вдруг руки, бросаясь вперед и стискивая его за плечи. Ему больно, но он терпит. Это же матушка. — Я что, зря говорила — любой из них глаза выдавлю, если хоть кто-то предложит?.. Он делает глубокий вдох. Разжимает матушкины пальцы, поглаживая по тыльной стороне — сначала одну ладонь, потом вторую. — Я про другую работу, матушка. Напряжение уходит из ее пальцев. Они теперь разве что немного дрожат. — Хорошо. Хорошо. Ты должен... ты ведь понимаешь, А-Яо? — Она наклоняет голову, заглядывает ему в лицо. — Ты не должен себя... испортить. Погубить. — Матушка оглядывается по сторонам, словно бы кто-то мог их подслушать. Но даже за тонкими стенами это никому не придет в голову — матушка не скажет ничего такого, что никто из обитателей веселого дома уже не слышал и так. — Я... не хочу знать, чем ты зарабатываешь. Понятно? Пока ты не продаешь свое тело и не дерешься за деньги. И никто пусть не знает. Он кивает. В драках могли испортить лицо, и матушка всегда предупреждала его — не использовать кулаки, не пинаться, опускать взгляд и просить прощения. Матушка кивает в ответ. А потом всё-таки начинает плакать — не понимая сама сначала, просто моргая блестящими глазами. Щеки без белил и румян выглядят как присыпанные пылью. Слезы на них — как следы дождевых капель на камнях. Он подводит ее обратно к столику, усаживает на место. Ее плечи продолжают вздрагивать, но матушка не противится. Руки бессильно ложатся на стол, ладонями кверху, прикрывая недописанное письмо. — Зачем ты пришел? — спрашивает она тихо. — Сын беспокоился за матушку. Матушка долго не выходила. Я успел отлучиться по поручению о долге и вернуться опять, а матушка... — Я писала и утомилась. Прилегла отдохнуть. — Матушка отряхивает рукава — как-то рассеянно, не по-настоящему. То, что прилегла она прямо поверх незаконченного письма, будто бы ее не смущает. Она пишет каждые полгода: когда набирается достаточно свободных денег для платы за почту к северу. Мэн Яо не знает, почему не отвечает отец. Может, ему просто не показывают этих писем. Считают, будто матушка врет. Он видел порой старших слуг из богатых домов — некоторые из них думали, будто знают лучше, чего хотят и не хотят господа, и сами распоряжались, не беспокоя хозяев. (Отец не отвечает, потому что не хочет, и сын не так ценен для него, как думает матушка, только вот… — прогоняет он мысль: непрошенную, но приходящую снова и снова) — Лучше бы ты шел заниматься. О чем я всегда тебе говорю? — Что я должен вести себя, как подобает молодому господину. Должен усердно учиться и не допускать ошибок. Должен делать успехи, чтобы господин мой отец принял меня и матушку в своем доме, — послушно повторяет он. — Вот. Вот. Ты прочитал ту книгу о талисманах? — Два дня назад, матушка. (Один или два действующих рисунка из всех, остальное — переливание из пустого в порожнее. Но, может быть, он просто плохо старался?.. Или, может, книги нужно не покупать, а добывать — точно так же, как “добывают” другие вещи?) — Тогда упражняйся в каллиграфии. — Я занимался музыкой сегодня с утра, матушка. — Мы же говорили, А-Яо. Господа не играют, господа слушают. — Она пододвигается к нему, тянется присесть рядом, гладит по щеке. — Что с тобой? Не только неосторожный сегодня, но и забывчивый! — Матушка, — говорит он, — я достану тебе другую кисточку, лучше. И себе — для занятий каллиграфией. Он не лжет. Но матушка сама ведь просила его: уберечь ее от подробностей. — Вот что, — говорит вдруг матушка. — В следующий раз ты сам напишешь отцу. (Что ему писать? Если слова матушки не работают — какие другие попробовать ещё? Но если без этого никак, Мэн Яо обязан найти слова самые нужные). — Хорошо, матушка, — кивает он всё же, садясь рядом с её низким столиком прямо на пол. Мэн Ши странным, скользящим жестом гладит его по руке, а следом, склонившись, опускает голову сыну на плечо. Слишком податливо, словно тряпичная кукла. Мэн Яо понимает вдруг, что еще не так. От нее исходит запах — дешевый, бьющий в ноздри. — Матушка... ты пила вино? — Это не твое дело. — Она трет один о другой пальцы — указательный и большой. Прячет под рукавом, когда видит, что он заметил. — У меня должно быть утешение. Правда ведь? — Матушка. Пожалуйста. — Сегодня у меня было пятеро мужчин. Если бы не пила я, не пили бы и они. А если бы они не пили, то мне было бы сложнее справиться с ними со всеми и затребовать плату полностью. Понимаешь, А-Яо? Он торопливо становится перед ней на колени. Опускает голову. — Простите, матушка. Я... я обязательно буду заниматься и дальше, и мне будет, что написать отцу. Я удвою старания. Матушка будет гордиться мной. — Хороший мой А-Яо, — шепчет матушка. Раздвигает губы. Касается его волос. — Прости, — еще раз повторяет он. — Но сейчас... Может быть, матушке и правда лечь спать? Мэн Ши кивает, так же малость рассеянно. Позволяет сыну уложить ее, только вскидывается — "Осторожно!" — когда он наклоняется к заброшенному листу бумаги. Лист испорчен, конечно — когда Мэн Ши задремала, кисточка прочертила густую прерывистую линию, прежде чем упасть. Но Мэн Яо не говорит ей этого. Говорит другое: — Не волнуйтесь, матушка. Я завершу письмо. И сворачивает лист — быстро подув на него, прямо у матушки на глазах. Чтобы ей было спокойнее. Бумага — лучшая, какая есть сейчас у Мэн Ши. Но он знает, где взять другую, получше. Это и не воровство даже — ведь вором с самого начала был не он. А кто-то другой. И когда матушка уже лежит, укрытая одеялом, на ее губах и в дрожи опущенных ресниц появляется тень совсем другой улыбки. — А-Яо, — шепчет она, погружаясь в сон. И затем — спустя всего миг, предательский и долгий, — складка ее губ вновь делается отстраненно-твердой. Мэн Яо еще немного стоит и смотрит, убеждаясь, что матушка уснула на самом деле — а затем разворачивается и выходит, не забыв с особой осторожностью прикрыть дверь: так, чтобы не издать ни звука. *** "Ты довольна, матушка?" Он зажигает благовонную палочку от свечи. "Посмотри, как светло здесь. Как просторно. Как тихо, если сравнивать с нижним этажом веселого дома". Тонкий дым почти невидимо поднимается вверх, задевая ноздри. "Ты так хотела покоя, матушка. Смотри, теперь не ты опускаешься на колени — они преклоняются перед тобой. Разве ты не рада?" Статуя умиротворенно протягивает руки навстречу. Ее не утомляет людское внимание. Она купается в нем, купается в дарах прихожан — но отдает взамен улыбку и обещание, а не что-то еще. "Я выполнил обещание. Каждый день будет за три, за пять. Их молитвами, матушка." Он кладет на алтарь цветок пиона, украдкой вытащенный — не из рукава, нет, из поясной сумки. Образ необходимо блюсти. Но в остальном — люди не заметят, люди не умеют смотреть, когда не хотят. Служители же не удивятся. Они знают, кто платит им. "Посмотри на меня, матушка. Улыбнись мне, как раньше. Разве я много прошу теперь?" Можно представить, что это лицо, высеченное в камне, и в самом деле — ответ. Это даже не ложь. Просто преувеличение. Цзинь Гуанъяо стоит у алтаря еще немного, прикрыв глаза. Богиня улыбается ему, и теплый свет падает на склоненную непокрытую голову — словно материнская рука проводит по волосам.