План

сейчас — Завтра уезжаете? — Интересуется после её ежедневного доклада Рыбак. — Как мама?       Новенькую так и подмывает ответить “Вашими молитвами”. — Спасибо, завтра узнаю.       Просто так шеф бы не спросил. Неужели проверка, вот прямо сейчас, без объявления войны?       А ведь и правда, зачем рисковать агентом в поле, если можно внезапно спросить его что-нибудь о больной теме и прочесть спектр реакций, как открытую книгу. Это с выпускниками училища такое не пройдёт, а Новенькая только недавно начала тренировки, чтобы закрываться от эмпатов.       Итак, чудовище вежливо интересуется, что же она надумала. Что ж, у неё есть, что ответить. — Фёдор Фёдорович, я завтра поговорю с гражданкой Сосниной. Мне видится, что она, в её ситуации, может оказаться подходящей фигурой для ваших планов. — Новенькая предлагает, ни много ни мало, размен: вместо своей мамы другую. Гражданка Соснина в данном случае ничего не потеряет: она уже потеряла всё. Но если Рыбак сейчас одобрит план дать утечку через неё, то она получит оружие для своей борьбы. — Только не могли бы вы, пожалуйста, объяснить, что вы хотите на её знамени увидеть? Как мне выстраивать для неё нарратив, в какую сторону этот свисток должен пар выпускать?       Рыбак разглядывает её секунду-другую, и она уже готовится разгадывать очередные полунамёки. Но тут шеф достаёт и включает глушилку.       Теперь их никто не слышит, никто не пишет. Неужели начальство в кои-то веки снизойдёт до нормального ответа? — Нет, пар спускать не нужно. Наоборот: задача — запустить “снизу” общественную дискуссию. Чтобы дошли и поставили вопрос о внедрении повсеместно механизмов проверки психологической стабильности старших.       Новенькая хлопает ресницами, осмысливая сказанное, проглатывая готовые вырваться “а что, такие механизмы вообще есть?”, “как вы это себе вообще представляете?” и особенно “не провокация ли это? что будет с теми, кто высунется эту дискуссию поддержать?” — Совет ССН ни за что не пойдёт на такие неудобства.       А у людей нечем, просто нечем его принудить.       Рыбак лишь хмыкает. До Новенькой начинает доходить: разработка уже идёт на всех парах. А значит, и для Аахена есть какой-то аргумент, большой и весомый, что заставит Совет передумать — есть уже или скоро будет. Может, не завтра, не через год. Может, даже не через десять лет — старшие оперируют более протяжёнными отрезками времени.       Но рано или поздно Аахенской системе придётся поменяться.       А пока что — поставить вопрос, только это. Закинуть в инфополе идею, и не дать ей захиреть. — И всё-таки: вам-то это зачем? — Раньше таких вот Фальковских выбраковывали быстрее. Да и подобной власти у них быть не могло. а теперь система выстроилась так, что для задач очистки приходится или заводить ручных террористов, что, вообще-то, опасная тактика. Плохая это затея — раздавать гранаты обезьянам. — Или?...       Он лишь пожимает плечами, но Новенькая догадывается сама: — Вам нужны действенные механизмы контроля над своей популяцией. И раз внутренняя регуляция больше не работает, стоит попробовать внешнюю. Так что “или” — взращивать в самом обществе сознательность, — Новенькая намеренно не говорит, какую. По привычке хочется вставить “гражданскую”, ведь эта добродетель сейчас на слуху. А понимать под ней принято поступки в духе того, что совершила её мать. Рыбак же явно хочет получить несколько иной результат.       Шеф удовлетворённо кивает и выключает глушилку. — Анастасия Васильевна, вы можете быть свободны.       Она встаёт. “Сводобна”. Экзамен пройден.       И всё-таки на пороге она останавливается, и уточняет: — Но что насчёт моей мамы? — Нам не нужны фанатики, Анастасия Васильевна, — отвечает ей разумное чудовище.