Алхимик

Алхимик «Et periit memoria eius cum sonitu, et in puncto ad infernos descendit»       Поздний вечер. Смолянистые фонари, источая бледный свет, прорывают полотно надвигающейся с небес темноты. Рубиновый закат потух, словно пламя свечи, колеблемое порывистым ветром из раскрытого окна. Последние следы огненного зарева уходят кровавыми линиями меж туч за монолитные здания Города. Каменные возвышения не дают последнему проблеску угасающего солнца достичь окон страждущих его касания людей. Сияющая колесница леди Иренион отправилась на ещё один виток бесконечной битвы, чтобы вернуться к утру победителем и огласить свою победу над тьмой огненным стягом, что будет озарять холодный мир вновь. Ещё на сутки. Узкие улицы Города опустели. В них уже не ходят болтливые юноши и робкие дамы, не снуют туда-сюда уличные торговцы и не стучат своими инструментами рабочие. Кое-где временами раздаётся звонкий лай собак, тревожащий вечернее умиротворение. Изредка, если прислушаться, можно услышать трепыхание птиц, окольцовывающих Город, будто вековечные стражи, что наблюдают свыше. Редкие шулеры спешат по игровым домам, а кто-то украдкой семенит к себе под родную крышу после романа с любовницей. Но и они скоро растворятся в уличной мгле – одних поглотит сияние раскрытой двери, из-за которой доносится звон бокалов и лёгкий хруст игральных карт, а другие сокроются в объятьях домочадцев, забирая у тех последнее тепло их преданности. Снаружи останутся только те, кто не убоится ночи – люди, рождённые в душном саване из непроглядной темноты; но и они разбегутся, словно скоп тараканов, при озарении факелов жандармов, лениво патрулирующих окрестность. Сквозь умиротворённые вздохи спящего Города слышно сбивчивое дыхание. Чьё-то торопливое топанье ног. Мягкая подошва шуршит, поднимая дорожную пыль клубами. Башмаки, ещё утром начищенные до блеска, казались тусклыми и запылёнными. Вот одна нога заплетается о другую, и обладатель такой роскошной по меркам Города обуви, припадает на колено, оставляя грязную отметину у себя на брюках. Он тут же встаёт, но не соблюдает баланс и снова стремится к твёрдой земле. От полного падения его спасают быстрые и сноровистые пальцы, которые, бездумно спасая своего хозяина, цепляются за хладную железную изгородь, проходящую вдоль улицы. Ветерок шевелит листву за оградой, и её кончики касаются пальцев, удерживающих в железной хватке человека от неминуемого падения. Вот он набирается сил и встаёт ровно, выпрямляет спину. Кажется, что ныне он не допустит губительного своеволия для онемевших конечностей и уверенно двинется дальше, отдаваясь уличной тьме без остатка. Сделав пару шагов человек замедляется, испускает протяжный вздох, его руки вновь ищут надёжную опору, чтобы удержать тяжёлое и непослушное тело. Но ноги предательски подкашиваются, и человеку не остаётся ничего, кроме как пасть ниц, выставив руки вперёд и удерживаясь на четвереньках. И ни одна душа не поможет ему. Ни один сумрачный фантом не вынырнет из чёрной вуали ночи, чтобы оказать помощь. Вокруг никого. Вот человек делает ещё пару шагов, после того, как, трясясь от изнеможения, он распрямляется снова. Внутри него зажигается уверенность. Клокочет целеустремлённость. Неистовым потоком бьётся жажда жизни. Человек плетётся дальше, сопровождаемый лишь одинокими дуновениями осеннего ветра. Впереди мерцает уличный масляный фонарь, словно путеводный маяк, влекущий усталых моряков к родному песку, где наконец кончатся их странствия. Пара неуверенных шагов вперёд и кажется, что фонарь уже перед взором, хоть глаза и предательски размывают источник света, отчего он начинает двоиться, а то и троиться. Пальцы тянутся вперёд, проверяя – этот ли фонарь? Правда ли он на месте? Не морок ли это, влекущий в Бездну? Не Фата-Моргана ли играючи заводит в ловушку обессилевшего юношу, подобно страшному глубоководному удильщику, заманивающему своим фонариком доверчивую жертву? Человек даже не замечает, что его рубаха под жакетом покрылась пятнами пота и прилипает к уставшему телу. В ушах звучит только странный колокольный звон, который не даёт покоя, преследует и не отпускает, хотя последние вечерние Чтения закончились уже давно. Он зарождается в самой голове, хотя кажется, что это далёкий наблюдатель сигналит что есть сил, привлекая юношу обернуться и отыскать взглядом зазывалу. Ноги опять чувствуют неуверенность, когда носок ботинка упирается в высокую ступеньку. Ладонь, только мгновение назад удерживающая одинокий масляный фонарь, в коем разум сомневался, подтасовывая факт о том, что этот свет – иллюзия, уже сжимает узкие стержни витых высоких ворот. Сдвоенные ставни, окольцованные чёрной аркой, не поддаются, хотя юноша не может сказать точно – прикладывает ли он хоть какое-то усилие, чтобы отворить их. Он пытается послать мысленный сигнал, тратя на это остатки своей выносливости, в последней и слепой надежде на то, что ворота распахнутся прежде, чем силы окончательно покинут его и он погрузится в забвение. И – чудо! С лёгким скрипом в петлях, створки начинаются торопливо отъезжать внутрь сада, описывая чёткий полукруг. Железные спасители, дающие опору, влекут бледную плоть за собой, но человек не падает, вопреки тяготению земли, хоть его руки уже не чувствуют ничего, пальцы безвольно скользят по прутьям. Прежде чем он коснулся всем своим естеством твёрдой почвы, молодого аристократа подхватывают сильные руки, и он отдаётся им, словно незримым волнам, влекущим безвольное тело куда-то вдаль по течению. Гостиная освещена яркими лампами. В столь поздний час никто даже не мыслил о покое – в доме кипел невыносимый шум. Шум страданий и яростных женских рыданий вкупе с ритмичными вздохами Теодора Камио – грузного дворянина, чьи ноздри широко раздувались при попытках втянуть воздух. Он стремился насытиться им как можно сильнее, с каждым мерным подъёмом груди засосать в себя как можно больше живительного эфира, помогающего скрывать волнение и тихую злость, не в последнюю очередь на свою супругу. – Ну что? Что? Ну где они? Почему так долго? – тонкий пронзительный визг отнюдь не разряжал обстановку. Наоборот – прерывистые фразы женщины, произносимые сквозь неудержимые всхлипы и содрогание, лишь больше раздували желваки на челе Теодора. Его жена – Аннабель Камио, обладательница самого тонкого женского голоса из всех, что когда-либо доводилось слышать главе семейства, сидела с понурым видом, еле сдерживая пылающий вулкан внутри себя, хотя внешне могло показаться, что вулкан не просто взрывается потоками магмы, а раскалён до предела в душном облаке пепла, заволакивающем любой проблеск небесного света. Великий дом Камио, чьё монументальное поместье возвышается обелиском над Городом, стоя на самом его пике, зиждется, как гласит народная молва, на твёрдом и непрекословном слове самого Теодора, олицетворяющего силу не только для своего дома, неусыпно бдящего с холма, подобно строгой горгулье на готическом постаменте, но и для всего Города. Имя Теодора звучало на всех светских мероприятиях, на всех почётных вывесках, на всех балах для аристократов и приёмах знатных господ, ну и, конечно, при любой беседе о вышестоящей власти и людях, удерживающих этот желанный трофей в рукавицах. Несомненно, всё население Города, и даже за его пределами, знало этого тучного усатого человека, в прямой осанке которого очень прочно засел старый армейских дух. Всем своим видом Теодор показывал решимость и серьёзность: при виде его наружности не нужно было гадать – перед вами бывший офицер, выученный многолетней службой на самых опасных границах Кольца, в том числе побывавший в настоящих сражениях кампании против Северных Кланов, в ходе которой Теодор, надо признать, не только отсиживался на коне и воинственно махал красивой офицерской саблей, но и на своей шкуре испытал ярость боя, и, говорят, даже перенёс дыхание Иренион – мифической девы, героини множества легенд, что изящным клинком перерубает духовные нити всякого умирающего в этом мире. Но не всякий извне знал, что Аннабель Камио, любимая жена этого властного человека, заведовала великим домом не хуже, чем его непосредственный глава. Аннабель своим тонким криком могла свести с ума, довести любого человека до изнеможения, и даже самый стойкий риторик, обученный самым искуснейшим демагогом в исступлении подмял бы свой пёсий хвост и ускользнул, скуля, как побитый щенок, лишь бы никогда не слышать звуков из открытого рта беспощадной леди Камио. Стоило Аннабель хоть чуть-чуть подать признак надвигающейся истерики, как всякая живая душа тотчас бы пожалела о том, что судьба была так немилостива однажды подарить ему кров в Городе, под одним небом с такой неуёмной женщиной. Сейчас Теодор сдерживался как мог, хотя по его лицу было видно, каких титанических усилий ему это стоило. Он был закалён подобным воем: терпел его не раз – вытерпит снова, и, хотя ситуация крайне волновала его самого, выдержка позволяла ему скрывать любой намёк на беспокойство. – Где же, почему так поздно? – Аннабель беспокойно прожигала взглядом теребившего шторы мужа, чьи костяшки побелели, а пальцы двигались, словно сломанные и проржавевшие механизмы, стирая дорогую ткань занавесок практически в пыль. – Я разорву их, я уничтожу! Ты слышишь? Теодор! Если твой пёс ошибся… о, если твой пёс ошибся, Теодор! – шипела она, бросая украдкой взгляд на своего супруга. – Да скажи хоть что-то! Тебе вообще наплевать?! Конечно! Тебе всегда наплевать! Индюк! Бесчувственный индюк! Самодовольный петух! Разрядился тут в свои наряды! Я говорила тебе, что надо было послать меня с ними, я говорила тебе! Но ты не слушал! Потому что ты никогда не слушаешь! Я бы достала этого гадкого алхимика из-под земли! – Если ты сейчас же не заткнёшь свой рот... – А теперь что делать? Воды, Бессмертный Иеремия, принесите же ему воды! Ну где же бесполезные слуги, когда они нужны?! Я выгоню вас всех! Будете жить в конуре! – Аннабель в ярости озиралась по сторонам, выискивая взглядом того, кого можно было бы уничтожить: словесно или физически. Хотя, несмотря на взрывной нрав, она очень редко опускалась до физического насилия над слугами. Она могла бить фарфор, дорогостоящее стекло, разбивать кулаки об стены, рвать книги и одежды, но ударить человека могла лишь в крайних случаях. Леди Камио даже не обратила внимания на брошенную в пустоту Теодором фразу, оборвавшуюся на середине лишь по причине великого самообладания бывшего солдата. Он знал – это бесполезно. Аннабель не уймётся, пока её принц, её драгоценный Саймон, сам не встанет с софы и не заткнёт ей рот ладонью. Слуги, которых так жаждала лицезреть перед собой в кругу Аннабель, давно разбежались по разным углам, перечитывая все известные заклинания церкви Иеремии в хрупкой надежде, что только лишь одни высшие силы смогут одарить их эфемерной защитой, способной укрыть если уж не от цепких ногтей леди Камио, то хотя бы от её смертоносных голосовых связок. Каждый из них знал – кто-то непременно понесёт наказание. Холодным разумом каждый из них понимал, что их помощь может быть необходима там, в гостиной, где на мягкой софе лежало бледное тело принца Саймона Камио – сына Теодора и Аннабель, но каждый боялся разрушительного гнева, который способна обрушить на них мать умирающего сына. Теодор смотрел глубоко посаженными глазами на запачканный жакет наследника, на его ладони, на которых отпечаталась сырая грязь улиц. Он не понимал одного – кто и зачем? Кому это было нужно – так нагло нападать на его сына, когда каждой дворняге в лабиринтах Города известно, что Камио – самый могущественный правящий дом в округе, и никто не уйдёт от наказания за подобное преступление. Он пересчитывал в уме сотни имён, перебирал, словно страницы книги, воспоминания о недоброжелателях и политических врагах рода. А таковые были, и отнюдь не единицы. Но каждый из этих псов знал, что великий дом Камио всегда выходит победителем. И вдруг такая дерзость – нападение под покровом темноты на принца! На единственного наследника такой великой мощи! Теодор пытался выцепить хоть что-то, хоть один смутный силуэт из бездонного колодца своей памяти, но сквозь отрывистые речи Аннабель, вгрызшейся в служанок подобно вопящей сирене, это было невозможно сделать. Ни о какой концентрации не могло идти и речи. Принц Саймон лежал на мягких подушках, изредка вздрагивая, будто испытывая мимолётную боль внутри тела, и опять замирал, мерно вдыхая тревожный воздух помещения. – Леди Иренион и Бессмертный Иеремия! Да откройте уже кто-нибудь окно! Так и подохнуть можно! Теодор! Сделай хоть что-то, хватит стоять столбом! – Аннабель тряслась от переживаний за сына и бессильной злобы. Её тело сотрясала дрожь, в глубине души она была невероятно разбита и обессилена, но умело прятала свою опустошённую, пронзённую страхом натуру под маской беснующейся смертоносной гарпии. Теодор молча подошёл к окну и спустя краткий щелчок щеколды приоткрыл ставни наружу. Прохлада просочилась внутрь гостиной, овевая тонкой вуалью кожу Аннабель. Это дало ей повод прекратить тираду и перевести дух, глотая сквозь слёзы уличный воздух. – Идут! Вон они! – пробасил Теодор с узнаваемой ноткой облегчения. И правда – два теневых силуэта появились у ворот, у которых несколько часов назад обнаружили обессиленного принца. Одна рослая фигура угадывалась отцом семейства безошибочно – это капитан стражи дома Камио, преданный гвардеец по имени Марк Дюпон. Теодор своего адъютанта очень уважал как старого знакомого и военного, с которым он когда-то служил на севере. – О, Бессмертный! Ну нельзя ли поторопиться? – взвизгнула Аннабель, утирая тонкий овал лица расшитым платочком, который она всегда носила с собой не только как полезный подручный инструмент быта, но и для придания статуса – платок был привезён из дальних земель за пределами Кольца и стоил очень немалых денег, хотя по его виду вряд ли кто-то с уверенностью мог сказать, что сей платок был произведением искусства, или хотя бы вышел из-под руки известных ткацких мастеров – настолько он казался невзрачным. Две фигуры в саду быстрым шагом пересекли обширную площадь внешнего сада Камио и направились прямиком к широкому крыльцу с витыми перилами и ступеньками из белого камня – слуги чистили их каждый день, чтобы дом безупречно выглядел для любого гостя сразу с порога. Марк Дюпон грубо отворил двери безо всякого стука. Когда речь шла о безопасности членов дома Камио, он всегда был резв и действовал без промедлений, забыв о высоком этикете и принятых нормах поведения. На кону была жизнь принца Камио, великого наследника славного дома! – Сэр. Мы прибыли так скоро, как смогли, – кивнул Дюпон раздутому Теодору, на лице которого явно отпечаталось, пусть и мимолётное, но облегчение, а в глазах зародился проблеск надежды. – Отлично, старина, – так же тихо покивал головой в ответ Теодор. Вторая фигура, озаряемая пламенем ламп, была закутана в длинный коричневый плащ из плотной ткани, спускавшийся пыльными выцветшими полами почти до самых пят. На руках были надеты тонкие элегантные перчатки из кожи, которые входящий незнакомец на секунду подумал стянуть с рук, но завидя бледного юношу на софе, передумал и оставил перчатки на пальцах. – Представьтесь, я не знаю вашего имени, – процедила Аннабель, вперившись прямо на долговязую фигуру в плаще. Лицо прибывшего отражала какая-то тяжёлая дума, из-за которой он, казалось, даже не слышал слов матери принца Саймона. Человек в плаще молча и медленно приблизился к софе, но Аннабель, словно львица, защищающая свору мелких детёнышей, дёрнулась навстречу гостю, перекрывая путь к раненому мальчишке. – Его зовут Годрик, миледи. Кажется, я раньше упоминал его имя, когда вы послали меня за ним, – вклинился в разговор Марк Дюпон. – Заверяю, это очень хороший знаток своего дела. И обещаю, что он поможет принцу Саймону. Тот, кого назвали Годриком, неспешно обошёл материнское изваяние, будто бы не желал даже замечать эту преграду у себя на пути, и приблизился к бледному юноше. Присев перед ним со странной плавностью, он стянул с плеча небольшую кожаную сумку, бережно положил её рядом на низкий столик, словно это было хрупкое сокровище, одно касание к которому могло обратить оное во прах. Затем Годрик всё же стянул с одной руки перчатку для того, чтобы бегло ощупать лоб больного. После этих манипуляций, аптекарь тут же натянул перчатку обратно. – Очевидно, его ранили. Я вижу порез, – подал голос Годрик через плечо, не оборачиваясь на взволнованное семейство. Теодор насупился и решил что-то сказать, но его опередил Марк Дюпон, поправляя ножны у себя на поясе: – Принц был ранен на улице. Мы не знаем кто на него напал – я нашёл его уже у наших ворот, он был в сознании, когда мы привели его сюда. Мы положили его на койку, и он... не вставал больше. – Это действие тепла: организм сопротивлялся там, на улице. Как только он почувствовал тепло, слабость взяла верх, – пробубнил будничным тоном Годрик, будто разговаривая сам с собой. – Видимо, это был какой-то злоумышленник. Вряд ли прохожий карманник смог бы свалить моего сына! Он обучался фехтованию и, к слову, как раз возвращался домой с одного из уроков. Саймон мастерски владеет мечом и умеет защищаться, – не без гордости сказал Теодор, обращаясь к алхимику после стражника. – Ранен тонким предметом. Ножом или кинжалом, – продолжал говорить Годрик. Теодор посмотрел на его сутулую спину и не понял – обращается ли целитель к кому-то конкретно, либо же просто говорит сам с собой. Надо признать, что впечатление у главы семейства Годрик произвёл не самое лучшее. Что-то чужое было в этой теневой фигуре, что-то одновременно властное и неуловимо простое. Целитель постоянно озирался по сторонам, словно что-то ища, но вдруг, как ни в чём не бывало, вздохнул, открыл свою сумку, и тут же разложил её перед собой на столике. Сумка состояла из трёх гибких кожаных частей, которые раскладывались, словно примятый в линию лист бумаги. Внутри покоились таинственные колбы непонятного назначения. Теодор глянул из-за плеча; Аннабель заметила заинтересованность мужа и тоже потянула шею вверх, чтобы заглянуть в содержимое сумки-кошелька. Годрик потянул одну из склянок за верх, потом приостановился, видимо, задумавшись над чем-то важным, но в итоге всё же достал из кольцевого крепежа колбу с мутной, молочного цвета жидкостью. Аннабель при сближении могла почуять, как от плаща алхимика пахнет сырой землёй и дымом. Теодор тоже почуял запах от одежды целителя, но мог поклясться, что слышал сладкий запах орехов и мёда. Марк Дюпон с покорным видом стоял поодаль, готовый к любым приказам. Он не промедлил бы, даже если сам Саймон восстал бы из своего небытия и приказал ему бежать из Города за надвигающейся луной. Теодор Камио встал поближе к Годрику, чтобы отчётливо видеть всё, что незнакомец будет делать с его сыном, выдавливая из себя заботливое изваяние, призванное напоминать о своей безграничной власти не только в этом имении – во всём Городе. Аннабель же, очевидно, сорвав голос, поджала тонкие губы и буравила Годрика орлиным взором, будто готовая убить чужака сокрушительной ментальной силой при любом неосторожном движении. Плеяда слуг, конечно же, робко выглядывала из-за угла в ожидании чего-то неизведанного. Алхимик казался человеком дела. Он, не снимая перчаток, откупорил крышку колбы и немного разболтал жидкость внутри. Далее он опять украдкой огляделся, и, заприметив девушек-тихонь за деревянной резьбой дверной арки, жестом подозвал их и попросил налить ему в блюдце воды. И пока аптекарь завершал свои приготовления, раскладывая чистые лоскуты плотной ткани, прохладная вода уже была готова и подана ему одной из служанок. Следуя несложным инструкциям, Годрик капнул несколько капель мутного раствора в миску, поднимая тяжёлыми каплями дрожь по поверхности, после чего смело окунул палец в поверхность воды, проминая её неподвижную сущность и делая плавные движения по кругу, размешивая алхимическое соединение с живительной водой. Годрик хорошо понимал, что содержание «Серебра» – именно так называлась белёсая субстанция – крайне негативно могла сказаться на организме в неподготовленном виде. Оно являлось сильным обеззараживающим средством, которое следовало растворить в воде, чтобы не навредить плоти в открытой ране. Однако, неоспоримо и полезное свойство данного соединения – оно надёжно экранировало рану от вторжения заразы и грязи, хотя в образцовом доме семейства Камио несомненно существовало похвальное стремление к поддержке абсолютной чистоты. Раствор «Серебра», который Годрик нанёс неспешными движениями на тонкую, но глубокую рану принца, делал целителя уверенным, что ему не придётся сражаться с заразой, лишний раз очищая гной, мешающий ране как следует зажить. И, конечно же, Годрик прекрасно знал, что от одной безобидной кровавой полоски на теле, физически крепкий Саймон, который по словам отца обучался фехтованию и был примером мужской доблести, не мог получить лихорадку и впасть в блаженную летаргию. Дело было совсем в ином. – Мессир, – тихо обратился Годрик к своему знакомому – Марку Дюпону, который тут же встрепенулся и сделал поспешный шаг вперёд к софе с больным. – Нужно перенести его в спальню. Не будет же славный принц Камио отдыхать всю ночь на этой маленькой софе. – Всю ночь? Он не встанет? Не встанет сейчас? – взвизгнула Аннабель, кашлянув после поспешного речевого выпада. – Рана глубокая, но не опасная, органы, скорее всего, не задеты. Потребуется покой – где-то пару дней. Возможно, лекарства для скорейшего выздоровления, – легонько покачал головой врачеватель, обращая глаза на леди Камио. Взгляд его серых зрачков вызывал у дамы двоякое чувство: зрительный контакт успокаивал, внушал доверие к учёному человеку, но в то же время она улавливала таинственный холод. Будто её пытались обмануть, заверить в чём-то, что не соответствует истине. Царапающая нутро истерия залегла где-то в районе груди, Аннабель замерла, смотря на алхимика. – Мне перенести его? – вторил Дюпон, обращаясь к своему хозяину. – Да, ему наверху всяко будет удобней, – согласился отец Саймона, дав понять кивком, что приказ требуется исполнить. Теодор вложил всю харизму в голос, чтобы тот прозвучал как можно более властно. У лорда Камио не было выбора – ему придётся довериться алхимику, что бы этот проклятый врачеватель ни сказал, даже если это будет самая непонятная в его жизни чушь. Теодор готов был следовать любым наставлениям – на кону жизнь его наследника. Годрик, оставив пропитанный раствором «Серебра» лоскут ткани на ране бесчувственного принца, который совсем расслабился и даже перестал импульсивно вздрагивать, отступил, наскоро запечатал флакон и засунул его в причитающееся ему место в аптекарской сумке. Сильный Марк Дюпон тут же подошёл к бледному юноше и без чужой помощи поднял того с мягкой лежанки, обвив длинными руками. Вся процессия слуг оживилась и пристроилась к флагману колонны – капитану стражи, на руках которого покоился раненый. Годрик медленно встал, распрямился и неслышно зашипел от боли, рука в перчатке импульсивно потянулась к спине, но остановилась в кривом жесте. Целитесь закинул сумку за плечо, ещё раз зорко оглянул гостиную, после чего поспешил вслед за вереницей. Наверху было просторно. Бежевые стены украшала целая галерея картин, среди которых висело всемирно известное произведение религиозного характера: «Воскресший Иеремия», с изображением самого святого, единственного смертного, которому выпало проклятье стать возлюбленным властительницы над жизнью смертью – леди Иренион. По легендам, холодная богиня так очаровалась благодетельным Иеремией, что подарила ему своё благословление – когда бы ни умер Иеремия, он возвращался к жизни, и в этом Иренион видела необычайный дар для единственного любовника, даже не понимая, что обрекает того на тысячи и тысячи мучительных смертей. Тот, воскресая снова и снова, чтобы радовать сердце жестокой Иренион, терпел эти муки ради своей богини, ведь искренне любил её в ответ. Люди искусства трактуют легенду бессчётным числом смыслов и тайных знаков, преподнося историю как пример поучительного смирения перед фатумом; как невероятный акт чистой и искренней любви, ради которой можно терпеть боль целую вечность; как картину безумия, ведущей к трагедии дорогих людей; как драму о жертвенности; как спор о непонимании друг друга; и домысливая ещё сотню примеров бытовой морали, иногда чересчур серьёзно воспринимаемую народом. Ведь церковь Иеремии неспроста названа именно так. Другие картины не были знакомы алхимику, хотя тот энергично мотал головой, разглядывая коридор в малейших деталях. Одну, которую он смог назвать: полотно с громким названием «Страх» – знаменитую работу художника Дюкасса, написавшего, как поговаривают, несколько ужасающих картин, в которых мимика лица героев передана с совершенно безумной, пугающей точностью. Лица персонажей мастера Дюкасса были изображены настолько живыми, что обманывали зрителя, создавая подсознательный страх перед похожим на человеческое естество бездушным изображением. Художник, будучи талантливым артистом, оставил после себя миру всего несколько картин, одна из которых висела в галерее второго этажа дома Камио, и внутреннее чутьё Годрика подсказывало, что «Страх» – не дешёвая копия из квартала мастеров, набросанная ушлым студентом и выброшенная на аукцион. Это был оригинал. «Страх» смотрел на врачевателя из рамы глаза-в-глаза и это действительно пугало. Увы, Дюкасс умер в совсем молодом возрасте – тому было двадцать пять лет. Однако он успел прослыть безумным гением от мира искусства, и молва о нём ходила самая что ни на есть тёмная. Он оброс легендами совсем как Проклятый Иеремия и представлялся в памяти потомков полным безумцем, настолько снедаемого сокрытыми на картинах эмоциями, что те еженощно не давали ему уснуть, и только изобразив на холсте с невообразимой точностью мучающие его кошмары, он мог почувствовать себя лучше. Вместе с этим ходит и другая легенда: плата за владение подлинником картины – безумие. Каждый, кто будет соблазнён созерцанием работы юного мастера, непременно сойдёт с ума, как и артист, что кончил свою жизнь забытый всеми, отказавшись от друзей и общества. Но это всё мифы, в которых Годрик не особо разбирался, да и не тяготел к тому. Тем не менее, «Страх» действительно затрагивал какие-то тёмные струнки души необъяснимой дрожью, поэтому алхимик оторвал глаза от картины, как будто нарочно притягивающей взгляд. Холл был усеян красивыми, резными дверьми из красного дерева, но что за ними скрыто – было тайной только для одного человека в этом доме. Одну из таких дверей, почти в самом конце холла, отворил прошмыгнувший мимо своего стражника Теодор, впуская Дюпона внутрь. За ним устремилась Аннабель, тяжело дышавшая после подъёма на второй этаж. Видимо, объём лёгких женщины магическим образом расширялся только тогда, когда приходилось закатывать очередную истерику. Спальня принца представляла собой классический вариант молодого аристократа: большое напольное зеркало рядом с высоким шкафом из тёмного дерева, служившее, по всей видимости, способом поднять собственное самомнение, предоставляя Саймону возможность невозбранно осмотреть своё подтянутое и стройное тело от самых пят до шелковистой макушки; пара стульев поодаль от стола, на углу которого пылились какие-то неизвестные книги, придавленные массивной запечатанной чернильницей, это говорило о том, что принц Камио редко пользовался своим столом для чтения или ведения собственных мемуаров; роскошная кровать с шоколадного цвета балдахином, на которой легко уместилась бы вся семья Камио вместе со служанками, и даже осталось бы место для Годрика. После того, как Саймон был оставлен в своей постели, травник подошёл к просторному окну, неизвестно зачем одёрнул тюль к краю планки, после чего развернулся к ожидающим дальнейших событий членам дома Камио. – Благодарю, мессир. Мне нужно время и пространство. Будет хорошо, если вы оставите меня наедине с раненым, – спокойно сказал Годрик, стараясь не смотреть в глаза Теодору. – Я не оставлю его! Не оставлю моего сына с чужаком! – взвилась Аннабель, о существовании которой так легко забыть, когда её тонкие губки покорно сжаты в бантик. – Теодор, я должна быть с сыном! Не вздумай... – Мы уходим, мастер, делай свою работу, – твёрдым басом выдохнул Теодор. Годрик заметил, как уголки его губ неприятно поползли вниз, придавая лицу выражение крайнего неудовлетворения. То ли от того, что его сына, единственного наследника дома Камио, придётся оставить один на один со странным врачевателем, команды которого волей-неволей приходится исполнять, то ли от того, что его жена в который раз выставляет его посмешищем на глазах других людей. – В смысле «уходим»? Как это «уходим»? Что значит «уходим», Теодор? Я – мать! Я должна быть тут! Рядом с сыном! А если я ему буду нужна?! – поток непрекращающегося писка оглушал. Руки Теодора налились свинцом, он яростно сжал кулаки. В его глазах читалось намерение одним сокрушающим ударом прервать этот гул; остановить растущее пламя пожара, что с каждой секундой сжигало всё больше воздуха в помещении. – Мессир? – вопросительно повторил Годрик, глядя на главу семейства. Алхимик смотрел в сторону, будто в пустоту, не обращая внимания на причитания Аннабель. Мужское самолюбие старого солдата должно было помочь склонить его на свою сторону, именно для этого Годрик дал понять, что ждёт только его решительного слова. Травник пересилил волнение и взглянул в глаза лорда Камио, как делал с его женой ранее – всё для того, чтобы придать уверенности, успокоить, заверить в полном контроле над ситуацией, получить поддержку. Старый трюк врачевателя – Годрику приходилось смотреть в глаза, искажённые безумием надвигающейся агонии и невыносимой боли, для того, чтобы дать человеку шанс. Шанс не сойти с ума, шанс на преступную мысль, что всё будет в порядке, что боль будет не такой всепоглощающей, что конец не наступит так скоро, что рядом с тобой есть живой человек. Это успокаивает любого больного. Всё же годы под крышей с Аннабель размягчили даже образцового солдата и дворянина, сделали его податливым перед волей своей пассии, но глава дома Камио был смышлён и не позволял манипулировать собой тогда, когда ситуация требовала отречься от женских капризов. Теодор молча развернулся и цепко схватил супругу за тонкую руку. От такой дерзости она оставила рот открытым, недоговорив очередное испепелительное заклинание. Теодор мягко, но с должным упорством повёл её к двери. Марк Дюпон, сделав многозначительный кивок головой целителю, с гордой осанкой поспешил следом. Щёлкнула дверь. Теперь алхимик находился один перед угасающим принцем. Он устало выдохнул и присел на самый краешек постели, в очередной раз поморщившись от боли в спине. Никаких сомнений, что причиной странного недуга являлся яд, нанесённый на клинок, ранивший юного Камио. Пусть рана получилась слишком глубокая, но она не могла стать причиной того, что здоровый Саймон просто так свалился с ног и пребывал в благом забвении. Годрик осмотрел пострадавшего, стянув с того жакет. Рубашку, пропитавшуюся кровью из пореза в районе грудной клетки, тоже пришлось снять для большего удобства, при этом подивившись, что слуги этого не сделали раньше. После того как «Серебро» оградило рану от угроз извне, следовало подготовить антидот, который помог бы юному наследнику очистить организм от зловредного токсина. Алхимик не стал снимать перчатки при входе в дом только опасясь, что яд мог остаться на коже вокруг раны. Годрик вновь стянул с плеча сумку с алхимическими заготовками. Сказать по правде, подготовка нужного соединения не была затратной по времени, потому что алхимик знал с чем ему придётся столкнуться, к тому же в его походной аптечке всегда было что-то универсальное, подходящее под всякий случай. Порой нельзя терять время, чтобы бить точно в цель. Аптекарь снял перчатки, ловкими движениями пальцев вытащил из широкого кармашка сумки свёрнутую кольцом тонкую трубку. Наскоро распрямив её, он вдел в один конец специальный наконечник с толстой иглой, а вторую часть закрепил на одном из сосудов с лекарствами. Необходимо было как можно скорее ввести в кровь принца очищающий эликсир, только после этого он сможет набраться сил, а после кратковременного сна, вероятно, уже сможет разговаривать и шевелить конечностями. Конечно, интоксикации бывают разные, Годрик делал ставку на то, что принцу понадобится минимум день отлежаться, чтобы полностью поправиться. Но если что – всегда можно проявить авторитетное мнение, заставив Саймона принять постельный режим, как подобающую для его неуёмного организма кару. В руке врачевателя сверкнула металлическая игла на пружине – необходимо было сделать отверстие на руке, чтобы влить в кровь алхимическое соединение. – Извините, я... эм-м-м, вам помочь чем-нибудь? Может, нужно что-то? – раздался робкий девичий голосок. Проклятье! Годрик вздрогнул от неожиданности. Чуткость подвела на этот раз, он не услышал, как призрак в опрятном фартучке приоткрыл дверцу и украдкой просочился в спальню. – Помочь? М-м, нет, не думаю, – обернувшись через плечо ответил Годрик как можно вежливее. В глазах девицы читалось непонятное смешение застенчивости и любопытства. Она подождала ещё пару секунд, глуповато посматривая на сутулую фигуру склонившегося алхимика, стоявшего на коленях перед кроватью принца с жуткими приборами для инъекций. Вряд ли она сама додумалась до такого своеволия, чтобы подняться к врачевателю с искренним желанием оказать учёному какую-либо услугу. Сам факт того, что прислуга проявляет инициативу очень насторожил Годрика. Вероятно, Аннабель внизу тихо сходила с ума от переживания, которое по ошибке можно было принять за желание уничтожить весь мир, спалив даже небеса, поэтому решила пойти на хитрый ход: подослать своего разведчика в спальню со вполне простой заявкой – помочь. Увы, Годрику и впрямь ничего не было нужно, ни в данный момент, ни после, и, вероятно, служанке очень не поздоровится вернуться к своей госпоже с пустым докладом. Девчонка всё стояла с глуповатым видом, пыталась тянуть время в надежде хоть одним глазком подсмотреть какую-нибудь интересную деталь. Принц тяжело задышал, это стало для Годрика внезапностью. Может ли быть такое, что через мрачную пелену летаргии он услышал голос своей тайной любовницы, пришедшей проведать его вовсе не потому, что кто-то очень властный приказал это сделать, а из-за личного переживания? В случае с сильными мира сего Годрик верил прагматизму и склонялся к первому варианту. Девчушка скрылась, подобно тени, с такой же изящной тишиной, с которой появилась. Годрик посмотрел на бледное лицо принца в испаринах. «Ведь он не настолько младше меня» – подумалось вдруг аптекарю. На краткий миг ему стало жаль юного наследника Камио. Годрику приходилось иметь дело с целой кучей раненых и больных, но этот случай был другим. Закалённый врачеватель почувствовал сожаление. «Мой долг – помогать людям. И с тобой всё будет хорошо» – мысленно заверил он лежащего, в глубине разума скрывая мысль, что заверяет он только самого себя. Алхимик не стал более медлить и нащупал на руке у принца вену. Без особых церемоний он быстрым движением проколол кожу специальной иглой, ввёл в закровившее отверстие заведомо обеззараженный конус шприца, после чего сделал за Саймона пару манипуляций, дабы наполнить вены кровью. Принц импульсивно содрогнулся и сделал пару коротких вздохов. Видимо, мышцы под оцепенением так реагируют на раздражители. Не успев перевязать как следует место инъекции, Годрик заметил, что подбородок принца часто дрожит. Это не похоже на судороги, но... Как только последние слова пронеслись у алхимика в потоке мыслей и унеслись прочь, Саймон Камио вдруг раскрыл рот, издал сдавленный, но ужасный звук, а с уголка его губ потекла прозрачная струйка. Ещё спустя мгновение тело принца будто пронзили острым копьём: он выгнул позвоночник дугой и начал хрипеть, захлёбываясь собственной слюной. Годрик в мимолётной панике поднял голову Саймона и помог тому принять полусидящее положение, надеясь, что раненый не задохнётся. Но затем туша размякла и затихла на руках Годрика. Тот приложил ладонь к груди своего пациента, но с ужасом обнаружил, что Саймон не дышит... – Во имя Бездны, дыши, – тряс больного аптекарь, надавливая ему на грудь, в надежде закачать воздух в лёгкие. Но ответа не было. – Давай, принц! Дыши! И вновь алхимик не заметил, как осторожно щёлкнула лаконичная резная дверь, а та самая девица, меньше минуты назад покорно попятившаяся назад в холл, вернулась, вероятно, услышав проклятья, невольно вылетевшие из уст Годрика. Её зоркие округлые глазки с изумлением следили за тем, как алхимик, нервно дыша, кидается к разложенной сумке, бросив на пол устрашающий прибор с иглой, в надежде найти что-то пока неведомое для очей простолюдинки. Вот пальцы алхимика снуют по поверхности склянок, он ищет что-то. Ищет то, чего у него нет и быть не может. А принц позади коричневого плаща безвольно лежал, будто бы остолбеневший. – Что вы делаете? – нарушил молчание голос. – Я... не знаю. Этого не должно быть. Этот яд не должен действовать так быстро. Бездна, он вообще не должен был так действовать! – отвечал Годрик будто бы сам себе. Видения в голове всплывали одно за другим: названия и действие всех известных ему алхимических соединений, способных вернуть младшего Камио к жизни. «Эос» помогает при удушьях потреблять воздух для организма, но принц не задыхался – он не дышал; «Озёрный Мох» замедляет процессы организма, помогая оттянуть угасание и вымирание внутренних элементов, но принц уже не подавал признаков жизни; тонизирующие «Фиалки» помогают разогнать кровь по организму, но никакие «Фиалки» не могли вернуть человека из омертвевшего состояния. – Вы сказали... яд? Простите… он что… он мёртв? – девушка приложила тонкую ладошку ко рту. – Принц... умер? Девушка осталась без ответа. Алхимик ещё раз проверил дыхание и пульс, но это лишь усугубило мрачность на его лице. Это было ясно, как то, что вода жидкая, а днём светло – наследник великого дома Камио, единственный сын Теодора – принц Саймон – погиб. Будучи раненым на улице, он получил дозу яда, ошибочно принятую Годриком за слабую и неопасную. Всё так и было: принц ослабел, но не подавал никаких признаков того, что ему становится хуже. Годрик с сожалением понял, что просчитался – он пытался вывести яд из организма, когда этот самый яд уже полностью пропитал бедного Саймона. Он убил его слишком быстро. Быстрее, чем предполагал Годрик. Намного быстрее. – Это ужас! Ужас! Это просто невыносимо! Я не могу так, я не могу в это… Иеремия, почему? – сокрушалась мать. Могло показаться, что после известия о смерти Саймона она уже не кричит так, как всегда – её голос заметно ослабел. Её сотрясали слёзы. В перерывах между фразами она завывала, задирая голову к потолку и оголяя посиневшие жилы на шее. Её светлые кудри тряслись в такт рыданиям, а тонкие губы побледнели настолько, что на них проявились трещинки, пронзаемые солёными струйками капающих слёз. Теодор стоял, словно туча. Его лицо, и без того безэмоциональное, стало отражать мысли посредством цветов – из бьющего жизнью розоватого, его щёки перекрасились в мертвенно-серые. Уголки его губ стремились вниз вместе с пышными усами. Он глядел на мёртвое тело своего сына и не отводил пристального взора. – Шелудивый пёс! Тебя следовало бы забить палками! – с нескрываемой злобой Аннабель набросилась на Годрика. Она съёжилась, подобно коту, готовящемуся к смертоносному прыжку на жертву. – Что ты сделал с ним? Что ты сделал с моим сыном?! Ты отравил его?! Отравил моего Саймона?! Тональность её голоса перешла ту черту, когда её смело можно было назвать поросячьим визгом. – Я пытался спасти вашего сына, но было поздно. Я ничего не мог сделать… к сожалению, – пытался сохранять хладнокровие Годрик, хотя весь этот балаган ему казался страшным. Он находился в доме, который де-факто заправлял Городом, владел каждым его уголком, каждой улочкой и каждой душой в них; он находился подле юноши, которому не посчастливилось умереть так рано, когда он должен был оберегать его от жестокого удара клинка Иренион. Вокруг него кружили волки, готовые сожрать добычу, как только та шевельнётся – это станет им сигналом к атаке. Им сейчас ничего не объяснить – это волки, которые обнаружили труп сородича, а подле – чужака, возвышающегося над ним. Это пугало Годрика до исступления. – Ты убил его! – прошипела Аннабель. Громкий визг резко сменился презрительным змеиным шипением. – Ты, падаль, должен был спасти его! А вместо этого ты его убил! Шарлатан! Деревенщина! Безродный пёс! Аннабель вскочила. В её ладонях сверкнул стеклянный бокал, стоявший рядом на столе. Без особого размаха мать умершего швырнула бокал в алхимика, угодив ему точно в лицо. Атакованный мужчина пошатнулся назад, осколки стекла зазвенели, падая хрустальным дождём на пол. Над бровью Годрика засочилась капля крови. Марк Дюпон, стоявший поодаль, сделал чересчур сложное лицо. Он был предан семье Камио, но и Годрик был для него не чужим человеком – покрытый стыдом и издевательствами алхимик был Марку преданным другом, когда-то очень давно выручившего Дюпона, в буквальном смысле вытянув его из Бездны. Память стражника отчётливо запечатлела многие моменты истерик и скандалов этой непростой по характеру женщины; многие из моментов можно было бы назвать настоящим воплощением хаоса по своему масштабу, однако очень редко бывало, чтобы Аннабель кому-то навредила или начала бесчинствовать в слепой злобе, уничтожая домашнюю утварь. Случай выходил за рамки обычного недовольства. – Я уничтожу тебя! Выжгу позорное клеймо на твоём мерзком лице! – не унималась мать, не замечая, как её собственное лицо настолько искривилось, что засохшие от напряжения дорожки слёз напоминали боевую раскраску. – Послушайте же, мне жаль, что с вашим сыном такое произошло, – начал вторую безуспешную попытку Годрик, однако потерпел крах. Как только он пытался заговорить, Аннабель Камио взрывалась с утроенной силой, пытаясь всеми методами перекричать и заглушить его. – Ты сгниёшь! За моего сына! Бессмертный Иеремия, да сделай уже что-то, Теодор! Уничтожь эту псину! – Сэр Дюпон, отведите алхимика в казематы. И закуйте его в цепи, – прогремел властный голос Теодора. Эта фраза была сказана в сдержанном тоне, однако столько силы и власти улавливалось в ней, что Годрика будто окатили ледяной водой. Вот он – конец. Слово Теодора Камио было непререкаемо. И оно одно могло сгубить человеку жизнь. – Мессир! – вымолвил ошеломлённый Годрик, обернувшись к хозяину поместья. Он не знал, что ему делать – падать на колени, умолять о пощаде, молиться ложному пантеону богов церкви Иеремии, рвать на себе одежду, прорываться с боем через гарнизон стражников, прыгать в окно, убить себя самому осколком от разбитого бокала, пока он не дождался извращённых пыток от леди Камио? – Сэр Дюпон! – поторопил Теодор своего ручного палача. Тот также пребывал в смятении от происходящего, однако приказа лорда ослушаться не мог, и послушно, отбивая чёткий ритм по полу офицерскими сапогами, подошёл к Годрику, дабы положить увесистую руку ему на плечо. Не применяя силу, но показывая железной хваткой серьёзность своих намерений. – Иди со мной, алхимик, – разрезал пустое молчание голос Марка. Две фигуры удалялись. Они скользили в ночной тьме прочь от поместья, двигаясь куда-то вдаль, к уже давно растворившимся в темноте очертаниям каменной кладки, где в маленькой на вид пристройке томилось голодное нутро темницы властного дома Камио. – Виллан! – с чувством выдавила Аннабель, возвращаясь взглядом к своему сыну, чей лик был столь же бел, как лунный шар в звёздном небе. Серые стены, покрытые цветущим мхом, гнездящимся во многих щелях этого забытого места, сдавливали пространство. Оно выглядело пустым, будто ничья человеческая рука не прикасалась к нему уже несколько лет. И не только рука – сюда, казалось, очень давно не забредал даже солнечный свет. Это наводило на мысль, что у великого дома Камио нечасто объявляются заседатели столь зловонного места, как личные казематы замка. Пугающая тишина поглотила землянку: будто бы огромный пузырь, окольцевавший тюрьму, в порыве служебного долга не пропускал извне ни топота стражников поместья, ни завываний проносящегося мимо скорохода-ветра, набиравшего силу в холодеющую с каждым днём осень. Сия тишина могла свести человека с ума, именно такая: темнейшая и безжалостная – она нависала над человеком, давая ему прислушаться к своему сердцу. В буквальном смысле: орган, перекачивающий кровь до самых пальцев, шумел, отдавая ритмичными барабанами. Это можно было услышать. Затхлый сырой воздух, пахнущий плесенью, проникал в лёгкие, насыщал их жизненно необходимым эфиром. Очень редко сквозь глухую пелену за стенами раздавалось какое-то неясное шипение: то ли голос злого духа, призванного мучить жертв в камере, но в существование подобного алхимик никогда не верил; то ли где-то в потаённых проходах, которые вырыли для себя черви и муравьи, перекатываются сухие камушки, вызывая за собой тонкую лавину из песка и грязи. Пролетали часы, а, может, и больше – полагаться на человеческое чутьё времени в такой ситуации не представлялось возможным. Годрик сидел на холодном полу, подстелив под себя свой коричневый плащ, который его мучители не догадались снять перед заточением, наспех столкнув в промозглые катакомбы. Хоть какое-то облегчение. В его голове проносились неутешительные варианты своей кончины: начиная от ужасающих кровавых пыток, заканчивая мгновенной смертью. В своё утешение Годрик призывал мысли о том, что причинить ему боль может только Аннабель Камио, будучи склочной женщиной, у которой точно хватит решимости уничтожить без следа маленького в Городе человека. Судя по её импульсивному поведению, ей не мешало бы провести курс лечения, Годрик от безделья даже составил у себя в голове нужные алхимические соединения, расслабляющие тело и разум. Других поводов, кроме как мстить за мёртвого принца Саймона, у семьи Камио не было. Надежда оставалась на то, что с «псом» покончат очень быстро. Он уже чётко представил в воображении, как дверь в дальнем углу с характерным гулом распахивается и, скрипя, отъезжает в сторонку, пока не упирается в серую каменную кладку, стукнув по ней тяжёлой железной окантовкой. Спустя мгновение воздух становится чище, ноздри чуют приятный холодок свежести. Затем гулкие шаги. Показывается фигура стражника. Человек вытаскивает уже заряженный пистолет, и последнее, что увидит алхимик перед собой – яркий сноп искр, высекаемый кремнием, а затем – пустота. Зловещая чернота, сжирающая сознание. Интересно, что следует сказать Иренион, когда та заберёт себе душу того, кто считал само понятие души сказкой? Алхимиков и целителей в Городе и без того принято презирать, и в том заслуга святой церкви Бессмертного Иеремии… или Проклятого Иеремии? Сама церковь не может сказать яснее. Хотя нет, стойте же! Зачем тратить пулю на бесформенный комок плоти, коему суждено пасть перед палачом? Стражник просто перережет ему глотку, это дёшево и довольно действенно. Да, так, скорее всего, и будет. Человек, известный в Городе под именем Годрик, просто перестанет существовать. О нём все забудут, потому что никто и не помнил. Кто он такой? Мелкая фигура, затерянная в Городе тень, о которой принято вспоминать только тогда, когда тебе требуется помощь специалиста в области алхимии. Ненавистной науки. Таинственной и чуждой простому разуму обывателей. Интересно, будет ли вспоминать она? Наполнится ли её душа тревогой, когда он больше не появится у её порога? Годрик за этими мыслями проникся слабостью и противной жалостью к себе. Болела спина. То и дело он протягивал онемевшую от холода ладонь, чтобы ощупать центр позвоночника под жакетом. Пальцы нащупывали ледяную сталь. Вдобавок волнение разожгла меркнущая в пламени воспоминаний девичья фигура. Несчастная… За созерцанием зеркала своего воображения, Годрик не заметил, как серый кусочек отделился от стены и, робко семеня розоватыми лапками, подбежал к сапогу алхимика. Мышь. Решила проверить затихшее тело узника? Грызун появился так внезапно, что поначалу из-за окраса его невозможно было отличить от серых камней, ясно прорисовывающихся после нескольких часов, проведённых в темноте. – Ох… чего тебе? – без особых эмоций в голосе спросил Годрик у мыши. Та заскрежетала лапками в ответ. – Откуда ты тут? Уж больно ты похож на камушек. Камушек. Знаешь, так я и буду тебя называть, если ты не против. Но ты не против, конечно. Ты же животное. Мышь, окрещённая именем, засеменила дальше к другой стене. Поняв, что человек её трогать не собирается, она набиралась большей смелости и уже вовсю гуляла по своему, надо полагать, дому. – Ты тут живёшь, Камушек. А вот я тут умру, – отчеканил алхимик. Конечно, жалость в сердечке Камушка эти слова не разбудили. Но отклик и не был нужен. Разговаривать с мышью – нездоровое занятие, сказал бы кто-то, кто смог более трезво рассуждать в данной ситуации, но что остаётся, если это единственное живое существо, которое хоть как-то может разделить с тобой тяготы? Впрочем, алхимик подумал, что ещё не сошёл с ума, поэтому на время оставил Камушка в покое. Тот, как и раньше, продолжил шнырять по камере и шуршать своими лапками по камням. Прошло ещё несколько мучительных… минут? Часов? Мышь продолжала подавать знаки присутствия, и Годрик сдался: – Как думаешь, Марк придёт за мной? Или не сможет? Наверное, не сможет, пришлёт другого палача, не сам… Эхо. Ответом было лишь краткое, едва слышимое эхо. – Он хороший человек. Верный долгу, семье и своему лорду. И последнее – причина, по которой я умру. Скрежетание лапок по камням. – Рассказать, как мы познакомились? Тишина. Камушек замер, неслышно водя носиком. – Предатель. Не хочешь, значит? Что, интересней просто бродить тут? Хотя, ты же можешь в любой момент уйти в свою дыру. В отличие от меня. Годрик съежился. От холода боль в спине разрасталась. И никаких лекарств рядом, ничего, что могло бы притупить приступ. Алхимик втянул неприятный воздух глубже, опустил подбородок на грудь и ушёл в свои мысли. Марк Дюпон – человек, искренне чтящий таланты Годрика на поприще науки. Образцовый солдат с дальних рубежей; настолько дальних, что мало кто может правильно ткнуть пальцем на карте в жуткие южные места, где Марк, будучи молодым, нёс службу. Это было за Кольцом. Кто из горожан сейчас вообще может с уверенностью сказать, что это за край? Большинство знало о нём лишь по байкам и легендам, что, дескать, есть ничейные земли, целиком набитые необразованными, грязными варварами, и только огромная монолитная стена, бастион, огибающий широким кругом сеть множества цивилизованных городов, трактов, ферм, угодий, пашен, озёр, рек, ископаемых шахт – оберегает их от чудовищных разорительных племён. Кольцо. Анклав среди хаоса, страна на забытых холмах, отрезанная от всего мира. А Марк Дюпон не понаслышке знал о том, что находится за Кольцом. С юга прибились, словно волны о скалы, густые древние леса, в сердце которых располагались непроходимые топи. Воинственные народы жили там, где, казалось, выжить невозможно. Они строили лёгкие дома прямо на деревьях; порой племена кочевали во тьме леса и разбивали постройки на благоприятных участках, где есть равнина и вода, где можно охотиться на зверей и собирать ягоды и травы. Дюпон рассказывал, что не все из них настолько уж дикие, как принято говорить у цивилизованных людей. Более близкие к окраинам племена вполне неплохо владеют аграрными культурами, засеивая маленькие фермы с овощами и злаками. Также вояка говорил, что наиболее деловитые предпочитали торговать, и нередко выменивали рис, хлеб и, зачем-то, слюду на драгоценные поделки из настоящих благородных металлов. Что говорило о задатках металлургии, хотя Дюпону никогда не удавалось увидеть их кузнецов. Но в том, что те существовали, не было сомнений: каждый воин трибы был вооружён металлом – копьями, короткими мечами, и наконечниками стрел. О стрелах дикарей солдат знал и поведал алхимику многое… Семья Дюпона жила в массивной укреплённой пристройке к форту, выступающим пограничным гарнизоном между миром внутри Кольца и диким зелёным югом. К гарнизону примыкали посёлки рабочих, торговцев и близких солдатам семей. Казалось, ещё вечером таинственные, устрашающие чужаки не боялись подходить к стенам, дабы обменять очередные серебряные побрякушки на еду и посевы, как вдруг утро озарилось кровавым рассветом, и сотни головорезов из леса, помеченные устрашающими боевыми раскрасками, атаковали форт. Неизвестно зачем и что стало причиной, но эти люди напомнили всем в тот день для чего выстроено Кольцо – они пришли убивать. Словно опьянённые безумцы, они наваливались на каменные стены, заваливая рвы трупами, чтобы по ним могли пройти товарищи, коих была орда. Орда, которую давно никто не видел так близко к Кольцу. За гарнизоном было преимущество – каменные укрепления, построенные с целью выдерживать осады, пороховые мушкеты, пушки, грамотное командование и дисциплина в строю, а против них – кровавая лавина, зелёное с алым. Увы, несмотря на все старания и отвагу, стражи давно расслабились – они годами не видели угрозы из чащобы, многие пушки оказались неподготовленными к бою, аркебузы пылились нечищеными, никто из бравых воинов оказался не готов к внезапному вторжению: часть стены была прорвана и захвачена ловкими лесными жителями, с юных лет навострившимися передвигаться по деревьям с помощью верёвок и крюков, что они успешно и применили к высотным стенам гарнизона. Перебив сопротивляющихся у бойниц, те заняли господствующую позицию, и в утреннее небо полился ливень стрел. Внутренняя часть оказалась захвачена разорителями, поселения отданы на разграбление, а выжившие, потерпев досадное поражение, начали поспешное отступление за более высокие и крепкие стены Кольца, которые прорвать южным убийцам было не суждено. Тем, кто не успел скрыться, не давали шанса на выживание, их не брали в плен, не пытались получить за них выкуп или выпытать какую-либо информацию. Их убивали и… поедали. С огромным ужасом побеждённые смотрели, как тихие доселе племена в очередной раз напомнили человечеству, почему они им не друзья. С ними нельзя жить в союзе – предатели, каннибалы, язычники, чей образ мыслей настолько отличается от человеческого, что женщина, вчера собиравшая в лесу травы, сегодня, склонившись над разверзнутым трупом человека, спокойно отделяет топором части тела, проверяя на вкус кровь умершего. Марк Дюпон покинул это место с солдатами разрушенного гарнизона и эвакуированными жителями городка. Они отступили к самой стене Кольца, где Дюпон нашёл свою жену жестоко раненой – звери с юга использовали особые стрелы с наконечником в виде полумесяца, вогнутого в сторону древка – не очень точное, но идеальное оружие для отсекания плоти. Аврелия Дюпон – именно такое имя носила супруга пограничника – лишилась половины кисти и трёх пальцев. Несмертельная рана быстро перерастала в нечто большее: она ужасно нарывала и гноилась, принося жуткую боль – южане втыкали наконечники стрел в землю перед боем или натирали их жиром. Ужасное заражение грозило гангреной, начинался стремительный некроз. Рука отмирала. В пути до ближайшего населённого пункта Аврелия тяжело заболела, тело перенесло огромные нагрузки и открыло путь бессознательной горячке. С каждым днём движения она угасала. Дюпон силился сделать что-нибудь, чтобы облегчить страдания супруги, но мог лишь устало гладить бледную измученную женщину по мокрым от пота волосам и скрывать дрожь, улыбаясь собственным заверениям, что всё будет хорошо, хотя сам Марк в это уже не верил. Около недели пути до Города на дилижансе, бессонные ночи, всхлипывания и мольбы бедного Марка Дюпона к жестокой Иренион. Аврелия умирала у него на руках… Воображению пришёл конец. Картина побоища на южных рубежах была схожа с наваждением от сна, будто бы алхимик видел всё это сам наяву. Звук. Дверь вдали отворилась, и Годрика накрыло волной страха. Он хотел съёжиться, считать последние секунды перед кончиной, но по мере нарастания шагов вошедшего, он нашёл в себе силы, превозмогая боль, подняться с плаща, уже пропитавшегося сыростью камней. Камушек тонко взвизгнул и поспешил спрятаться в один из своих углов, где под защитой полумрака его было очень непросто заметить за превосходной серокаменной маскировкой. Вдали заблестело пламя ручного масляного фонаря. Танцующий свет стремительно приближался. – Вставай, Годрик. Это был голос Марка Дюпона. Спустя секунду пламя поднялось на уровень плеч – капитан стражи поднял фонарь повыше. Его лицо озарилось желтоватым светом. Но Годрик поднялся заблаговременно, поэтому отблеск мерцающего за стеклом пламени озарил и его сморщенное лицо. – Если… если я могу попросить… давай быстро, ладно? – сглотнул горькую слюну Годрик. Внутри у него настолько пересохло от волнения, что глоток почти оцарапал ему гортань. – Слушай, я понимаю, что ты уже решил себя тут закопать, – начал проповедь Марк с грустным видом. – Было с чего, честно говоря. Но ещё слишком рано. Лорду Камио, конечно, опасно переходить дорогу, и тем опасней, если единственный сын лорда Камио скоропостижно умирает после твоего появления в доме. Но ты не заслуживаешь казни. Я не верю, что ты отравил Саймона. Я тебя знаю, ты бы не стал. Последние слова дали Годрику надежду. Ту надежду, которая тут же охватила его тело волной бодрости. – Они что, меня отпустили? – выпалил Алхимик, прокляв свой сломавшийся голос. – Скажу прямо: Аннабель тебя ненавидит. И ненавидит меня, так как это я посоветовал ей позвать тебя в дом, когда мы нашли у ворот принца. Ты же мастер своего дела, лучший целитель, которого я знаю. И я не верю, что ты умышленно мог причинить вред Саймону. Тебе от этого не было никакого толку, так что, если подумать, это бесполезно. Но леди Аннабель - это... – Дюпон замялся, сквозь тусклое освещение показалась его скорченная недовольством мина, – это демон, который часто зациклен лишь на самом себе. Если ей взбрело в голову, что ты виноват в смерти Саймона, пусть даже косвенно, она тебя убьёт. Но это глупо, и все это понимают. Я очень благодарен лорду Теодору за то, что смог приютить меня, дать мне и моей семье жизнь в Городе, но правду не скрыть – он любит пресмыкаться под туфлями своей жены, когда та затевает спектакль. И в этот раз он приказал тебя схватить только потому, что того хотела леди Аннабель. Сейчас страсти поутихли, я обратился к лорду Теодору с призывом прислушаться к голосу разума и просьбой твоего помилования. Он уважает меня как солдат солдата, мой совет часто доходит до его ушей... я не преминул воспользоваться этим. Ты знаешь, я уважаю тебя не меньше, чем самого лорда. Ты также знаешь, что я обязан тебе, – Дюпон замедлил темп речи, будто раздумывая над нужными словами. – Мы с Аврелией обязаны тебе. Годрик вернулся к мысли, которую прервал капитан стражи своим визитом. Аврелия – рыжая курчавая веселушка – наверное, сейчас и не помнит тех ужасных дней. – Разумеется, мы не оставим нападение на принца без внимания. Лорд поручил мне расследование: найти ублюдков, что напали на Саймона в переулке. Годрик, понимаю, это формальности, ты уже свободен, но если вдруг ты что-то об этом знаешь... или что-то обнаружил странное, то будь любезен, сообщи об этом мне. – Конечно, – алхимик кисло улыбнулся. Ему всё ещё не верилось, что прямо сейчас он стоит здесь: помилованный, оправданный, вольный уйти из сдавливающих дыхание стен, покинуть сырость, оставить в покое пыль и мрак. Уйти и забыться. – Я, разумеется, помогу тебе с этим непростым делом, Дюпон. И ещё… спасибо, друг. Ещё немного и сияющая колесница Иренион воспрянет в небе, расправит слепящий штандарт и промчится по небу, даруя людям тепло и радость от победы над Бездной. Ещё немного и солнце взойдёт над чёрными остроконечными крышами Города, полыхнув алеющим заревом, превращая горизонт в горнило. Увы, но Годрик лишён возможности наблюдать чарующие краски восхода, как и многие жители Города – высокие шпили домов, будто копья, вздымались ввысь, разя пелену облаков. Каменные надгробья над человеческими муравейниками перекрывали обзор на далёкое солнце, которое напротив же – тянулось изо всех сил к жителям сего места. Исключение составляла лишь верхушка горы, на которой стоит величавый Город, там располагается самое высокое здание, созданное архитекторами специально таким образом, чтобы башня возвышалась над всеми прочими, и её было видно из любого уголка Города. С колокольни часовни Иеремии открывался великолепный вид на окрестности, а если сильно прищурить зоркий взгляд, не затуманенный старостью, то в ясную погоду, ровно такую, каковая и стояла сегодня, можно было увидеть ближайший форт Кольца. Невзирая на восходящее пламя небес, Годрика не покидал ночной холод серых стен казематов. Он устало развалился у себя на стуле, вдыхая знакомые запахи сушеных трав, и был парализован. Скован страхом, усталостью и… болью. Рука потянулась ощупать стальные пластины вдоль позвоночника – старая привычка. Целитель по прошествии лет даже не замечал за собой этих движений, они вплелись в его жизнь так же крепко, как и периодические боли, стали чем-то обыденным, вроде как почесать нос или пригладить непослушные волосы, спадающие прядью на лоб. Сил не было даже встать за лекарством, притупляющим болезненные ощущения оторванности туловища от ног. Алхимик оглядел свою конуру, нет, не конуру даже – дом! Родной, успокаивающий дом! Знакомый всеми уголками, трещинками, стеллажами с хламом. В душе ни на секунду не умолкал протяжный стон, который Годрик порывался испустить наружу, но то ли терпел, то ли просто обессилел настолько, что даже это ему было не под силу. Он с помутнённым видом уставился на одну точку – дверь своей лавки. На Долгой Улице – в обиталище известных мастеров Города – стоял небольшой двухэтажный домик, крепко сколоченный из дерева. Любой прохожий, обращающийся к бесчисленным лавкам и мастерским, коих было в достатке на Долгой Улице, непременно отмечал разнообразные запахи, исходящие от лавочки Годрика. И никто не удивился бы, ежели оттуда веяло привычным амбре лекарственных трав и настоек, которое более-менее привычны любому, кому доводилось бороться с хворью путём употребления обширного ассортимента алхимических соединений. Запахи были самые разномастные, и каждый обыватель, проходя мимо, всякий раз умудрялся учуять нечто такое, чего ранее никогда не достигало его любопытного носа. Также каждый житель поблизости хоть раз отворял эту шаткую деревянную дверцу с потемневшей с годами гравировкой в форме извивающихся и переплетающихся друг с другом металлических лент, и общался с молодым аптекарем. Внутри должно пахнуть сушёными травами, свежими отварами, чистотой – так считали люди, сравнивая с прочими аптекарскими лавками, учуяв явный смрад горького дыма, болотных миазмов или иной другой зловонный запах, не поддающийся описанию. Первые лучи уже давно достигли подоконника, отражая от мутного мозаичного стекла проблески сияния. Годрик шумно выдохнул. Его голова перевалилась с плеча на плечо, взгляд равнодушно окинул лёгкий беспорядок на столе. Конечно же, помимо рабочей аптекарской лавки, в центре которой восседало разбитое и скорченное тело хозяина, тут существовала алхимическая лаборатория: помимо основной работы Годрик занимался различными опытами, из-за чего его ассортимент ограничивался не только целебными соединениями разного предназначения, но и иными любопытными вещами, созданными в разгар самого что ни на есть творческого энтузиазма. Годрика тянуло к этому, он был предан науке, и являлся мастером своего дела при не слишком умудрённых годах. Многое из созданного, что алхимик считал опасным, он хранил в особом ящичке, приделанном под самый потолок так, что туда приходилось тянуться на носках даже высокому хозяину дома, но чаще всего вставать на стремянку. В центре рукодельной резьбы зияло отверстие, как раз для маленького ключика, который находился при лавочке, в месте, знакомом лишь владельцу ящика. Любопытным глазам там лучше не рыскать. На втором этаже располагались личные апартаменты алхимика. Несмотря на фанатичность в работе и преданность делу, которой не сыскать и у знаменитых рыцарей, давшей своей даме сердца обет, даже ему нужен был отдых и тихое место для вечернего чтения за свечой или трапезы без риска наглотаться вредных испарений. Поэтому наверху Годрик предпочитал вести мирную часть своей жизни, в этом ему помогали верный стол, на котором обычно был лишь клочок свободного места под обед, всё остальное было забито книгами, преимущественно научного содержания; жёсткая постель, которая почти никогда не заправлялась, разве что сбившийся ком простыни сильно мешал Годрику, воплощая собой острый камень под боком; шкаф с небольшим набором рабочих камзолов и пары плащей на выход (один настолько отсырел за время, проведённое на скользком полу крепостной тюрьмы Камио, что его пришлось бросить на спинку стула в ожидании милосердной для ткани очистки специальными растворами, а после - длительной просушки на подоконнике); и небольшой узкой полочки с сувенирами, которые очень нравились аптекарю эстетически: среди них были различные амулеты с загадочными знаками религиозного свойства, которым Годрик не придавал сакрального значения, и, конечно, уже более понятными алхимическими символами; деревянная модель пиратского галеона, известного как «Рапира» – легендарное судно капитана, вошедшего в историю как наёмник, на зубок знавший военную инженерию, при помощи которой он в одиночку, не щадя себя ни секунды, сколотил свой первый корабль, на котором впоследствии выигрывал сражения на море против куда более крупных судов, прежде чем захватил воспетую в историях «Рапиру» – огромный боевой галеон. По легенде на постройку корабля своей мечты ушло чуть ли не больше десяти лет, за время которых наёмник самолично рубил деревья, отёсывал древесину и шил паруса, делая сложнейшие расчёты на чертежах, и всё это – скрываясь в неприметной бухте далеко за пределами Кольца. Годрик слишком хорошо знал, как составляются подобные фельетоны, и сколько в народе гуляет версий одного и того же события, чтобы беспрекословно верить в подобное. Однако, миниатюрный корабль сказочного капитана поражал детальностью, гордо возвышаясь на полке, как будто на буйных волнах. Его скрепили воистину умелые руки. А один бродячий сказочник, который показался Годрику слегка чудаковатым, отдал ему в благодарность за оказанную помочь небольшую бутылку из тёмно-зеленоватого то ли стекла, то ли камня, сопровождая дар историями о безымянных восставших мертвецах, зачем-то ищущих угли, которые испивали особый напиток из подобных фляг и тем самым продлевали своё существование в мире живых – эта ёмкость тоже стояла среди красивого, но бесполезного барахла, хотя алхимик порой сомневался в поддельности реликта: слишком уж похож был камень на дорогой нефрит, но мастер-ювелир с Долгой Улицы, в прошлом благородный рыцарь Валентайн, подтвердил горькую мысль о том, что фляга стоит столько же, сколько и обычный камень с мостовой дороги. Ну, может чуть выше, исключительно из-за формы. В дверь подуло утренней свежестью, пропитавшей улицу снаружи. В лавку без стеснения и церемоний вошёл человек. Это был среднего роста мужчина с рыжеватыми короткими волосами, зачёсанными назад. Его лицо было слишком «правильное», как выразился бы Годрик; чересчур симметричное и почти не имело изъянов в виде морщинок, угрей или впалостей, наоборот: оно казалось неестественно молодым, хотя хозяин лавки знал, что мужчина старше его самого. Сегодня он был одет в приталенный сюртук с множеством мелких серебристых пуговиц, который доходил ему почти до колен. Его брюки были запачканы дорожной грязью у самых ботинок, но несмотря на прилежный вид, пыль рабочей улицы его не заботила вообще. Он был до жути прагматичен, прямолинеен, и, хотя его внешний вид мог показать сущность эстетствующего над своей элитарностью сноба, это было не так, и опрятность для него была не элементом внешнего вида, а необходимой маскировкой среди толпы. Он резко отличался от грубых простолюдинов манерами и одеждой, но если бы ему было выгодно, то он уже через минуту бы валялся на церковной паперти с видом умирающего от голода в разодранной одежонке бедняка. Это был сущий мастер перевоплощений, побегов и актёрской игры. Эдгар. – Я слышал, тебя держали взаперти. Наверное, перепугался, Годрик? Как ощущения? – не торопясь с привычными манерами здороваться с мастером-алхимиком при входе, проговорил Эдгар, выставив напоказ театрально любопытный взгляд и демонстративно поднятые брови. Он облокотился локтём на стол, где лежали разбросанные чертежи алхимических соединений и записки, составленные лично Годриком – всё, что осталось лежать, после появления в доме Марка Дюпона с посланием от Теодора. – Саймон умер, – тихо проговорил алхимик. Спустя секунду он поднял суровый взгляд и стал буравить вошедшего гостя. – Это, конечно, прискорбно. Теперь семья Камио тебя на пушечный выстрел не подпустит к своему дому. Ты хоть что-то узнал из того, что нам нужно, друг? – Саймон погиб! – ещё громче выпалил Годрик, который, казалось, начинал свирепеть от того, что его собеседник не может уловить какую-то простецкую вещь. – Ты не должен был его убивать, Эдгар! Мы не так договаривались! Ты разрушил… всё! – Ну… – протянул гость, – принц оказался слабее, чем о нём ходила молва. Тоже мне "надежда Города". Этот сопляк должен был принять все полномочия власти в Совете после смерти отца, а в итоге не смог даже проваляться ночку в кровати. – Или ты промахнулся с дозой! – Может быть, – покорно согласился рыжий. – Слушай, я понимаю, что всё пошло не по плану, и для меня это большая проблема. Большая, чем для тебя. Главное – чего мы достигли, Годрик? Ты узнал где кубок? – Конечно же нет! – Годрик вскочил со стула. Вся усталость ушла, как будто её и не бывало, а боль в позвоночнике стоически отодвинулась в район незначимых оказий. – План был таков, что я останусь с Саймоном на пару дней, чтобы излечить от яда, за это время у меня будет возможность оглядеться в замке Камио. И что, очень похоже, чтобы я пробыл там достаточно, чтобы погулять по поместью? – Это плохо, потому что теперь не только нам, но и тебе попасть повторно в их логово будет весьма-весьма непросто. А бить вслепую мы не можем, как уже и было тебе сказано раньше. – Ох, Бездна! Ты убил его, Эдгар. Ты должен был использовать меньшую концентрацию яда, которую я тебе указывал! Ты должен был повредить лишь кожу, а там была рана, которую оставил мясник на скотобойне! Она слишком глубокая, яд просочился до органов слишком быстро. Настолько, что я не успел его вывести. И это всё твоя оплошность. Из-за твоих действий умер человек. И я замешан в этом! – Друг, какая-то хитрая нотка в твоём голосе подсказывает мне, что ты переживаешь насчёт его кончины больше, чем насчёт нашего с тобой провала. Знаешь, не стоит оно того. Весь гадюшник семейства Камио заслуживает того исхода, которое мы с тобой принесли принцу. – Мы с тобой? Мы с тобой?! Это твоя оплошность, Эдгар! Из-за которой пострадал ни в чём неповинный человек! Эдгар похлопал себя по полам сюртука, будто стряхивая пыль. Он неспешно подошёл к стоящему в грозной позе Годрику и встал прямо напротив него, смотря в серые полубезумные глаза. - Ах да, мы погубили жизнь человека. Которая, конечно, ценится превыше всего. Ну, по крайней мере так меня пытались убедить святоши из церкви Иеремии. Знаешь, ведь их мессия знаменит тем, что живёт вечно. Но могу тебя заверить, что благородный принц Саймон не являлся таким уж благородным. Да, выходец из богатой семьи, красивенький мальчик. Но что стоит обёртка, когда внутри кроется червь? Пресмыкающийся, ползающий, склизкий червь. Знаешь, когда я нанёс ему эту рану? Я подкараулил его, когда он возвращался с уроков фехтования, его излюбленного метода продемонстрировать черни свою силу. Показать своё стремление стать могущественнее. Оголить жажду собственного эго. Это не из-за престижа, не из-за душевной любви к красивым танцам с клинком и не из-за желания стать похожим на своего властного отца. Он занимался фехтованием, потому что им двигал этот странный голод – быть выше остальных. А ты знаешь где он применял свою силу? Может, ты знаешь, что благородный принц любил делать с бедными девками сервов? Как он получал их... расположение? Он упивался своей силой и безнаказанностью! Нет, это не кабацкие проститутки, размалёванные, как театральные мимы! Он не гнушался силой тащить в койку даже дочерей рыцарей, и представь теперь каково на самом деле могущество семьи Камио, если даже благородные сэры не могли встать на дороге у этого сопляка! Он знал – никто в Городе не встанет против него! Ни одна душа в этом проклятом пыльном крае ни на секунду не могла спустить принца с его золотой подушечки, чтобы показать ему причитающееся место. В земле. Может, ты знал о его афёрах среди ростовщиков? Я следил за этой семьёй так долго… Ты знал, что он отдал молодую девчушку в форменное рабство одному убогому калеке, который в свои двадцать лет отрастил себе седалище размером с карету? И всё из-за того, что её брат не смог выплатить долг этому жирному каплуну? Наш новоявленный мертвец этому потворствовал. Ты... Годрик, ты знаешь, о ком ты жалеешь? Как часто ты встречал принца Камио без масок? Ты увидел его один раз – несчастного, окровавленного, и уже готов проливать слёзы по «невинной» жертве. Ты должен радоваться эпохальному событию! Тебе удалось заколоть эту свинью! Этого самодовольного Саймона, наследника Камио, который разрушил бы до основания не только Город, но и гору, на которой тот стоит, если бы хоть капля власти от его отца перешла ему в руки! Ты сидишь на месте, Годрик, в своей норе. Тебе нет дела до политики, до всего, что сгущается вокруг тебя. Ты будешь так же сидеть и молчать, когда лорд Камио придёт к тебе в халупу и начнёт испражняться тебе в тарелку с рисовой кашей. Эх... нет, Годрик. Ты прав, бесконечно прав – я не должен был убивать принца Саймона, это огромный просчёт с моей стороны. Но жалеть о его смерти я не стану. И тебе не советую. Ещё один золотой мальчик пал, ну так помянем же, помочившись на могилу! После речи, которую Эдгар изливал прямо Годрику в лицо с явным упоением своей желчью, он ещё несколько секунд не моргая прожигал алхимика глазами, а потом отошёл и вытянул руки вперёд, скрестив пальцы замком, сопровождая действо лёгким хрустом фаланг. – Я ошибся: должен был действовать аккуратнее. И моя ошибка стоила Умбра драгоценного времени, а вполне возможно, что нашей секретности в Городе теперь нанесён удар. И мне нужно ещё немного времени, чтобы я уладил дела в клане. Нам надо разработать новый план, и... не знаю, я постараюсь замолвить за тебя слово. Я не забыл, что ты очень нуждаешься в этом. А пока я ухожу, но непременно буду у тебя позже. Постарайся и ты не забыть ради чего ты это делаешь. Годрик вновь присел на своё рабочее место. Пыл от гнева немного поутих, надо сказать, что алхимик никогда не умел злиться. Все эмоции, переполнявшие рассудок, он привык вымещать не на окружающем мире, а усилиями воли запирая внутри себя, позволяя им плавить нутро жгучей силой. Он был напуган, потерян. Это его яд вытянул из Саймона жизнь, несмотря на всё, что сказал Эдгар о личности принца и нравах семьи Камио. И ему было жутко от того, что он провалил возложенную на него миссию – не добился ничего, убив человека. Клан Умбра – не те люди, которые легко прощают ошибки, и не те, кто сдаётся после поражения, так и не найдя новый путь к выполнению цели. Они многочисленны, хитры, амбициозны и скрытны настолько, что мало кто подозревает об их существовании подле себя, несмотря на то, что те расползлись по миру, как лозы, обвивающие дерево. А те, кто слышал о них, не знают об организации Умбра почти ничего ценного, кроме названия, и, может быть, того, что это – самые фанатичные преследователи редчайших ценностей цивилизации. И нет преграды, способной остановить клан Умбра в охоте за артефактами. Даже Годрик не знал о них почти ничего, хотя те крохи, коими он владел – настоящая золотая гора для простого мастера с Долгой Улицы. Эти обрывки знаний он приобрёл только благодаря Эдгару, человеку, выполняющему роль связующего звена между простой пешкой и могучим кланом Умбра. Годрик спас немало людей за свою недлинную жизнь, и одним из таких было сломленное, потухшее существо, когда-то мало напоминавшее человека. Живой мертвец, словно воплотившийся из чьего-то больного воображения или сошедший с красочных иллюстраций для книг. Тощий, нелюдимый, с тёмными кругами под глазами, заторможенными движениями и осунувшимся лицом – Эдгар был больше фантомной копией самого себя, нежели человеком. Он страдал. Невообразимо страдал. Его ноги подкашивались от усталости, а глаза были настолько сухими, что тот постоянно протирал их, пока капилляры не вздувались на его глазных яблоках и не приобретали клюквенный окрас. Он не спал неделями. Таково проклятье «Ноктума» – запрещённого внутри Кольца алхимического соединения, которое изначально предполагалось принимать людям, страдающим нарушениями сна. Это сладко-золотистого оттенка жидкость, приняв которую, можно было с уверенностью заснуть, а в пришедших сновидениях к человеку приходило всегда что-то радостное и светлое. Красивая иллюзия, ради которой хотелось жить. Люди, одурманенные «Ноктумом», приобретали невиданный никогда ранее безмятежный покой. На подсознательном уровне очень многим это приходилось по душе, они тяготели к «Ноктуму» сильнее и сильнее, стремясь утолить жажду счастья и получить свою долю радости ежедневно. Ведь это было так легко – всего пара капель золота на твоём языке, и ты переносился из душного, скованного мира, в идеальный край, где нет места даже понятию «плохо». А принимая «Ноктум» достаточно долго, можно было обрести контроль над осознанными сновидениями, что выводило предел мечтаний на новые горизонты. Признайте: кому не понравится стать властелином своего собственного мира? Кому не сладка история, написанная по беспрекословной воле абсолютного бога? Повелитель измерения, подчиняющегося только лишь слову – нет, не слову, богам не нужны ограничения, – полёту мысли! Стоит лишь захотеть – и древеса вишни зацветут вокруг, раскидывая листву; на столе всегда будет блестеть на свету сладкий и дорогой чай; а в ногах, в томном ожидании, будут возлежать десятки красавиц, лик которых будет превосходить всех женщин, что видел когда-нибудь этот мир. Хотя что это? Чай? Тот, который пьют люди? Разве нельзя выдумать для себя превосходящее все фантазии удовольствие? Это мечта, в которую погружаются люди, опьянённые разрушительной силой «Ноктума». Их манит не невидимая злая сила, заключённая в составе соединения, нет же – их манит сказка, такая нереальная в проклятом мире без грёз, который сразу же становился до желчи презираемым за свои бесчисленные изъяны. Эдгар был вовлечён в опасную игру с «Ноктумом» – одна из сломленных человеческих сущностей, что доводилось видеть Годрику. Плата за трон мастера над иллюзорным миром была высока. Влекомые сладким зельем люди со временем отвыкали засыпать без его помощи. Они не просто оказывались оторванными от желанных фантазий, без которых не могли представить свою жизнь – они даже не могли попросту сомкнуть глаз после тяжёлого дня. Сон без «Ноктума» являлся невозможным: организм, оказывающийся настолько слабым перед ядом, привыкал к нему, сливался с ним и не мог без него, как без воздуха. Человек жаждал снадобья не только морально, но и физически. Это ломало людей. Их лица были белее истолчённого мела, а их внимание было рассеянным настолько, что они лишались рассудка. Перетерпев многодневную бессонницу без своего упоительного лекарства, они сходили с ума, не реагировали на знакомых, не были способны внятно говорить, на их лице выступали бледные пятна, а глаза становились похожи на тлеющий алый огонёк вокруг пепельного круга. Пытаемые тревогой, испуганные существа, которые тянулись к единственному светочу, способному их успокоить, подарить то единственное, зачем они пили источник своей кары – сон «Ноктума». Маленький пузырёк светло-золотого блаженства, и всё: непрекращающиеся головные боли уходят прочь; усталость, сковывающая неподъёмными цепями, спадает; человек лишается тревог: он достигает мечты! А мечта – уже не далёкие блаженные сады, красочные настолько, насколько сильно воображение; а простая возможность отдохнуть и поспать, свойственная всем людям, но только не тем, в ком «Ноктум» выжег своё клеймо. Заполучив его, они обретали желаемое, но лишь на время. Дурман заканчивался, тлеющий круг замыкался: всё начиналось сначала. Многие умирали, так и не получив весьма затратное в изготовлении зелье. В основном от изнеможения. Несовершенный организм отказывался работать на износ и сдавался, как ржавый часовой механизм. Эдгар, как и было сказано, был ведом проклятьем «Ноктума». Потухший и грязный, он заявился в лавку Годрика, намереваясь обратить опустошение вспять, даже не понимая, что для этого требуется и как это получить. Он требовал уже тогда запрещённый «Ноктум», кричал и бился в истерике, насколько ему хватало сил после череды бессонных дней и ночей, пытался угрожать, и тут же менял гнев на рыдания, грызя себе ногти от безумия. Годрику стоило большого труда отбиться от безумца, способного в поисках утоления жажды сна убить любого на своём пути, не задумываясь о какой-то там далёкой морали, само понятие которой он давно забыл. Целитель хорошо знал, что делает с людьми сей алхимический убийца, и так же хорошо знал, что в пределах Кольца за изготовление и распространение оного существует строжайшая кара. Впрочем, это не мешало подпольному изготовлению и сбыту через чёрные рынки в Городе. Годрику было бы неловко в этом признаться сейчас, по прошествии лет, но когда-то в его голове существовала тёмная мысль, плетущаяся из отчаяния и проблем молодости, что он вполне мог сместить всех королей Затопленной Улицы внутри Города, травя людей за их же серебро. Однако, здравый смысл всегда одерживал верх в подобных дилеммах, и алхимик твёрдо зарекался не скатываться в столь гнусное занятие, дабы не видеть в каждом ноже неприятельское послание, а в каждой гильотине – свою голову. Теперь, сидя на привычном стуле и мерно вдыхая пахучий воздух, веявший от сушёных трав на подоконнике, алхимик поддавался тревожным мыслям о будущем. Убить человека. Паршиво, ужасно, непростительно. Пусть даже не его рука нанесла удар, но он дал в руки убийце оружие и ничего не сделал, чтобы остановить его. В юности Годрик дал клятву не наживаться на алхимии нечестным путём, однако его жизненная линия привела совсем не к тому, к чему он стремился. К чему-то более опасному, чем простые банды головорезов, убивающие из-за тощего кошелька захмелевшего в переулке работяги. К клану Умбра – пауку, перебирающему струны паутины, в поисках редких и даже не всегда дорогих реликвий. Кто являлся их главарём, откуда управляли агентами по всему миру, где они брали финансы на свою деятельность, сколько кругов высших аристократов замешано в этом вперемешку с бесчисленной ордой контрабандистов, как далеко простирается их тайная сеть, зачем этим людям нужны побрякушки древности – не знал никто, кроме самих Умбра. И Эдгар, словно ворон, вечно хлопающий крыльями у окна. Дружелюбный знакомец, харизматичный актёр, располагающий к себе каким-то таинственным образом внимание. Он развяжет язык любому, лишь стоит завести с ним будничную беседу о погоде. Кто-то кроме Годрика помнит его другим? Были ли у него тогда могущественные друзья из клана Умбра? Если да, то почему не помогли ему? Почему он пришёл именно сюда, в эту лавку? Годрик до сих пор не был уверен – не было ли это всё проверкой, хитрым трюком с целью завербовать одного из лучших алхимиков в Городе? Эдгар – талантливый обманщик, но невозможно прикинуться больным бессонницей, вызванной «Ноктумом», и каждый целитель скажет то же самое. Нет, молодой оборванец без имени и родных, готов был сокрушить лавку в поисках хотя бы одной капли сладостного золотистого зелья, манившего одним своим лакомым видом. Тело бродяги содрогалось и не успокаивалось даже в полной ванне с растворённой в тёплой воде «Сардовой солью», а безумные глаза искрились преданностью и искренней надеждой на лучшее, когда Годрик парализовывал его тело раз за разом маленькими порциями «Алокита», и выводил из паралича, пока бедолага не научился дышать самостоятельно во время бессознательного состояния. Это радикальный метод лечения, на который не всякий согласится, «Алокит» при неправильном расчёте дозировки порошка на массу тела мог напрочь убить нервную систему. Эдгар рисковал умереть каждый из десятков раз, когда вдыхал его. Он понимал это, но возвращался каждый день. Это не была блестящая актёрская игра, если только роль его не состояла в том, чтобы намеренно приобрести зависимость от «Ноктума», чтобы обмануть всех. Если это так, и всё это с самого начала было планом Умбра – это просто невообразимая преданность своему делу. Можно представить на что способны более фанатичные шпионы клана. Однако, алхимик в это не верил. Или не хотел верить. В любом случае – итог один: Эдгар жив, здоров, сияет улыбкой каждой проходящей мимо дамочке, а Годрик связан с ним, а заодно и с его покровителями тайной миссией, результатом которой стала смерть одного из самых влиятельных людей Города. «Постарайся не забыть ради чего ты это делаешь...» – зазвучали последние слова рыжеватого хама в голове у травника. Ради чего? Образы плыли мечущимися тенями на тяжёлых каменных валунах мыслей. Если бы только можно было взять в руки всё самообладание, тлеющее в его хрупком теле, Годрик бы непременно так и сделал, но сколько бы усилий над собой он не совершал, чтобы выгнать из своего черепа нашёптывающих дурное призраков, успех был никакой – неясная дрожь пробирала нутро, усталость навевала картины произошедшего, и каждая секунда загоняла дух травника в угол собственного сознания нелепой паранойей. А ещё боль – ну куда же без вечной подруги? Ему казалось, что вот-вот сюда зайдут жандармы, бряцая ремнями и острой сталью в ножнах, а потом причинят ему намного большую боль, чем алхимик привык терпеть в больном позвоночнике. Неужели этому суждено закончиться лишь с последней угасшей частичкой жизни, когда он будет выпотрошен на эшафоте во славу народного ликования? Дверь казалась предательски тонкой, впуская отголоски далёких шагов с Долгой Улицы, где каждый из них казался чеканным следом от высоких ботфортов жандармов… Ведь Марк Дюпон знает… он пришёл в темницу, попросил поделиться знаниями о смерти Саймона. Камио знают про то, что принца убил яд, Годрик сам проболтался служанке, и без сомнений – Дюпон поймёт, что это убийство было подготовлено и спланировано. Град острейших тревог вонзался в его разум. А что если Умбра откажутся от сотрудничества? В их распоряжении так много ресурсов, что вряд ли их заботит судьба одной пешки. Он не справился с простым заданием – с разведкой, зачем такой человек нужен клану? Они отрекутся от него так же легко, как убили одного из богатейших людей Города. Без разговоров. Просто не будет больше Эдгара, который информировал бы травника о нужных вещах, он исчезнет, развеется по ветру, как дорожный песок. А может быть тот кинжал, что вспорол грудь Саймона, однажды упьётся и его кровью тоже – всё же алхимик знал многое из того, что знать не положено. Вихрь мыслей пронимал его до костей. Его ждала судьба, которую он не мог предугадать, и, тем паче, написать самолично на полотне времени. Целитель почувствовал себя таким жалким и маленьким – теперь он не владел даже своей жизнью, и его единственное укрытие – плотная вуаль лжи. Даже если он останется жив, но Умбра отрекутся от помощи Годрика в своей загадочной охоте за ценностью семьи Камио, то... «Постарайся не забыть ради чего ты это делаешь...» Алхимик, снедаемый муками неизвестности, внезапно встал со стула, резко выпрямившись. От такого движения спину пронзила боль, и мужчина почувствовал лёгкий хруст соединившихся металлических пластин протеза, наслоенных друг на друга. В глазах пошли круги, но зато спало туманное наваждение, в клубах которого таились те или иные зловещие мысли. Годрик не забыл и не забудет ради чего он связался с Умбра. Сперва предстояло найти флакон «Альбы». Последний раз он пил тягучий, кофейного цвета нектар ещё до инцидента с приходом в лавку посланца от семьи Камио, часть запаса осталась вместе с прочими алхимическими соединениями в его сумке-кошельке, находящейся сейчас где-то в раскалённом жерле поместья Камио на Холме. Шок даёт терпеть боль, но скоро она станет невыносимой. Без «Альбы» целитель не сможет даже держаться на ногах. К счастью, домашние запасы были велики. Субстанция, снимающая боль, была запита ложкой «Янтаря», разведённой в холодной воде – это должно было помочь прогнать призрачную усталость бессонной ночи и утихомирить стресс. Часовые Города часто пользовались подобным средством, чтобы легче переносить ночную службу, благо стоила склянка с твёрдой, похожей на сильно засахаренный перебродивший мёд, по цене трёх пинт пива в кабаке. Выхватив один из немногочисленных опрятных предметов гардероба – выходной бордовый дублет с короткими рукавами и полами, доходящими алхимику до середины бедра, Годрик начал застёгивать серебристые пуговицы. Пальцы уже не дрожали, это хорошо. Конечно, в таком костюме не слиться с вельможами в высших кварталах Холма, но низкий по рангу аптекарь таковым и не являлся. Даже больше: врачеватели не были окружены уважением в обществе, как, например, ремесленные профессии. В пределах замкнутого в себе Кольца производство играло важнейшую роль, как и религия церкви Иеремии, очень косо поглядывающая на тех, кто вмешивается в естественный ход жизни человека. Ведь спасать людей от смерти вопреки желанию леди Иренион – значит обесценивать догмы церкви. Лицемеры. Мечи церковных зилотов никогда не тронут целителей, потому что вся высшая корона городского собора так или иначе поправляет здоровье своих ветхих годов ненавидимыми лекарствами. Немногие из последователей Проклятого Иеремии покорно ждут касания клинка его возлюбленной. И тем не менее Годрик не бедствовал, фигура целителя и знатока трав была востребована в Городе, тем паче, что имя Годрика было на слуху у некоторого круга лиц, ибо за время своей работы среди готических контуров местных домов, он сумел заработать себе какую-никакую репутацию. К тому же алхимик не только исцелял недуги людей, но и продавал эксклюзивный товар, который изготавливал самостоятельно в лаборатории. Словом, Годрик мог позволить себе хотя бы один хороший костюм в бытовое пользование, в котором он действительно выглядел приятно глазу. Статус в глазах прохожих его не слишком беспокоил. Он практически никогда не отдавал дань моде Города, одеваясь так, как было удобно. Были случаи, когда он и вовсе бродил по улицам в рабочем промасленном комбинезоне, расточая по округе запахи соединений, что вобрала в себя плотная ткань. Поэтому и сейчас сверкать напоказ своим строгим дублетом он не стал, закутавшись помимо всего в тяжеловатое тёмно-серое пальто с тремя серебряными пуговками на талии. Долгая Улица играла красками ровно настолько, насколько жаждал каждый из обитателей здешних домов: владельцы разного рода ремесленных лавок не всегда следили за внешним видом своих заведений, предпочитая практичность и минимализм пышной красоте. Некоторые из них, желая привлечь взгляд проходящего мимо человека, выращивали под окнами цветы, украшали входные двери росписью или оставляли в декорациях искусно вырезанные по дереву фигуры. Резьба была большой частью культуры этих мест, практически у каждого, кто желал прикоснуться к красоте, имелись если не высеченные в двери орнаменты, то хотя бы маленькие статуэтки внутри домов, исключительно для глаз владельца. Однако, Город тяготел к камню. Если мастера резьбы делали из дерева маленькие чудеса, то в своей массе архитектура сводилась к монолитным каменным высотам. Деревянные фигурки и украшения – это для простых людей, настоящие же мастера упивались камнем. Незатейливых работ практически не было: стоил труд немало и умельцев было не так много. Поэтому каменщики больше сплачивались в гильдии, подряжаясь на длительную работу по возведению высотных зданий для Города. Результатом их вековой работы были грозные тонкие шпили, похожие на остроконечные копья гигантов, спящих где-то в земле. Соборы поражали размахом, Холм был заставлен великолепием каменного ремесла, видимых издали даже людям дальних районов. Долгая Улица не входила в число богатых. Здесь всё варьировалось в зависимости от финансового успеха отдельного лавочника. В основном каждый из них мог позволить себе хорошую вывеску и отделку здания – здесь обитали ремесленники не последней категории, как на окраинах, но щеголять скульптурами было не по карману. Гончарная мастерская, к примеру, выставляла напоказ на красивой веранде с тонкими металлическими перилами свои лучшие работы – расписную керамику, элегантные амфоры и блюдца всевозможных размеров, каждый из которых был украшен художником – получалась эдакая картина без холста. Тогда как ювелир – известный в прошлом рыцарь Валентайн, предпочитал скромный фасад своего магазина. Его лавка была большая по размерам, правильной формы, чистая снаружи до блеска, всегда покрашена так, чтобы скрыть любой малейший изъян. Лаконичность форм и необыкновенная красота в простоте – в этом весь ювелир. Он не ковал вычурные, инкрустированные самоцветами изделия, если только не по прямому заказу. Рыцарь просто боготворил изящность симметрии и гений простоты, большинство его работ несведущий горожанин мог бы назвать невыдающимися – его глаз видел кольцо, самое обыкновенное, не лучше и не хуже прочих. Но ему было невдомёк насколько идеальной формы оно было, и как трудился мастер, вдыхая чары в привычную на вид вещь. Сэру Валентайну не нужно было привлекать к себе снующие глаза черни, он был достаточно прославлен, чтобы не нуждаться в дешёвых рекламных трюках. Долгая Улица заканчивалась узким каналом, образующим тупик. Проход дальше был возможен только если свернуть в сторону, обойти крайнюю мастерскую и пересечь мостик над мерно колыхающейся водой. Ближе к тупику, почти на самом краю улицы росло большое дерево. Оно стояло как будто в противовес порядку мастерских и строгому стилю большинства зданий. Это дерево было единственным по-настоящему большим цветением в округе. Его могучий ствол был старым и кривым, кора напоминала засохшие раны ревностных флагеллянтов церкви Иеремии, в чём-то страшные, в чём-то благородные. Морщины коричневого лиственного дуба скрывала шапка, изливающаяся изумрудными гроздьями с многочисленных ветвей. В тени зелёного укрытия находился домик, который так легко пропустить. Он казался ветхим, не как остальные дома на Долгой Улице, поддерживающие внешний вид стараниями хозяев. Но его изумительная красота заключалась в гармонии старого деревянного двухэтажного здания с куполом вечнозелёного дуба. Шелестящие листья, будто поднятый над головой щит, покачивались в такт слабому ветру. Они будто напевали свои тихие заклинания, оберегающие лавочку от влияния Бездны. Базарные крики, стоны стали на наковальне, звон кошелей, шорох одежд спешащих горожан – всё смолкало перед дубом, отдаваясь во власть тихого бормотания крон. Годрик остановился лишь на секунду перед дверью. Он никогда не мог найти ответ на вопрос – почему неизвестная тревога задерживала его на пороге каждый раз, когда он приходил сюда. Алхимик медленно толкнул дверь внутрь. Домишко относился к разряду тех, что внутри заметно больше, чем выглядели снаружи. Казавшаяся узкой двухэтажная деревянная башенка с треугольной крышей на поверку оказывалась очень просторной и уютной. По периметру стен располагались шкафы с бесчисленным количеством книг. Самые разные цвета, корешки, размеры, обложки, толщина и блеск умещались аккуратными рядами с редкими пробелами между ними, но чернота пустующих зазоров между книгами лишь дополняла шарм мозаики. Казалось, что в помещении нет ничего лишнего – только слегка надломленный хаос цветных линий, обрамлённый тёмным деревом. Посреди зала находилась стойка – полукруглый стол, почти свободный от бумаг. Пара исписанных листов и чернильница – вот и всё украшение центра книжной лавки. – Будь внимательнее, пожалуйста. Неужели нам нужно тратить ещё время на повторную перепись? – доносился голос с лестницы. Две пары ног спускались вниз со второго этажа. В зазоре показались тяжёлые мужские туфли и лёгкие сандалии на тонких ножках. – Прошу прощения, я всё сделаю сама, дядя Габриэль. – Никаких «сама»! Это ответственность, которой в тебе поубавилось. Будешь работать одна – устанешь, потеряешь бдительность и сделаешь те же ошибки. И это будет длиться вечно. Орлиное лицо владельца лавки глянуло прямо в глаза Годрика, как только он спустился в главный зал. Девушка, державшаяся рядом чуть позади, тоже бросила украдкой взгляд на пришельца, но не задержала его, как делал хозяин. Тот не был старым, но постоянная усталость, читавшаяся на лице, накидывала зрительно примерно с десяток лет, а привычка жадно впиваться глазами в собеседника овевала его властолюбивой и высокомерной аурой. – Мастер Годрик, – сдержанно кивнул он, почти не наклоняя головы. – Мастер Габриэль, – ответил чуть более низким поклоном алхимик. – Флоретта. Девушка, услышав своё имя, вздрогнула. Годрику это не понравилось, его подопечная выглядела чересчур опустошённой. Неужели опять был приступ? – Мы ещё не закончили работу, мастер Годрик, – строго выговорил Габриэль. Несмотря на ауру деспотичности, которую мужчина старательно на себя напускал, алхимик знал, что хозяин книжной лавки не был жестоким тираном. И даже просто жестоким не был. Он часто уставал, был в торговых разъездах, вёл переговоры, которые ему не доставляли удовольствия, и поэтому имел вид презрительно летающего над головой коршуна. На самом деле мастер Габриэль был очень благородным и справедливым, его строгость никогда не выходила за пределы дозволенного, а в беседах он редко был категоричен. Годрик считал его очень умным и интересным собеседником, у которого просто не было ни времени, ни желания любезничать с кем-либо по канонам дворянского этикета. Сделав шаг навстречу посетителю, Габриэль проговорил: – Если вы по делу, я помогу вам, если же вы пришли проведать Флоретту, то я бы попросил вас повременить. Видите ли, мы сделали пару ошибок в учётной книге, и теперь не можем найти недостающие экземпляры, а среди них достаточно дорогие книги. Флоретта за его спиной вздохнула и села за стол с теми самыми исписанными листками. Её вздох говорил Годрику, что ошибка в учёте лежит полностью на её плечах, просто Габриэль, как очень тактичный человек, умолчал это и не стал на показ обвинять работницу. В конце концов, если твои работники тебя подводят, это говорит кое-что о тебе, как об организаторе. – Не хочу доставлять неудобства, мастер Габриэль. Я, пожалуй, приду позже. – Постойте, – Годрик остановился вполоборота, тогда как уже поклонился и собирался уйти. – Я уважаю ваши добрые намерения, мессир, и мои – совпадают с вашими. Так или иначе, я вынужден буду отойти по делам на Холм, поэтому – воля ваша, я отложу нашу работу в лавке и дам вам двоим время поговорить. Мужчина коротко кивнул и повернулся, обращаясь к воспитаннице: – Начнём перепись ещё раз как я вернусь, а до тех пор погляди списки наверху. – Да, дядя Габриэль, – донёсся из-за стола слабый голос. Пепельные волосы девушки небрежно спадали вниз так, что её движущиеся губы были неразличимы на склонившейся вниз голове. – Благодарю, сэр, – сказал Годрик. – Я не сэр, и вы это знаете, – равнодушно ответил Габриэль, обходя зал к выходу. – А по поводу ваших книг, мастер Годрик, то не могу сказать ничего нового. Сейчас большие проблемы с торговлей извне, Кольцо по-прежнему заперто, а морские перевозки стали почти непозволительной роскошью даже для богатых купцов, если ты не входишь в Гильдию, конечно. Я не знаю, когда смогу снарядить людей на маршрут. – Понимаю вас и благодарю за старания. Было слышно, как мужчина, уходя, негромко стукнул дверью. Флоретта сидела над листками с записями и, казалось, не обращала внимания ни на разговор, ни на уход мастера Габриэля. Как всегда – замкнутая, будто зачарованная и обращённая в неподвижную скульптуру. Тем не менее, скульптуру, привлекающую взгляд, несмотря на трогающий печалью мотив талантливого созидателя. Девушка была очень простой, и оттого казалась Годрику очень красивой, хотя многие не посчитали бы так же. Была в её образе нотка неброской пасторали, немного заброшенной и увядшей. Волосы, пепельно-серого цвета никогда не были уложены в красивую ровную форму, а так и норовили спасть на лоб волнистым водопадом. Тускло-зелёные глаза были всегда обращены только вперёд: она почти никогда не смотрела наискось, исподлобья или краем глаза, предпочитая вместе с сернистым озером своих широко распахнутых глаз оборачивать лицо полностью. Немое, застывшее в потоке времени лицо, не выражающее ничего, ни единой эмоции. Она могла устало вздыхать, когда ей было тяжело; могла покачать головой в знак согласия или несогласия; и очень странно приподнимать уголки губ в измученной фальшивой улыбке, спадающей сразу же по истечению пары секунд. Флоретта не улыбалась искренне. Никогда. Для неё эта мимика была чужда и использовалась лишь как способ выразить собеседнику благодарность. Когда она видела Годрика, то пыталась улыбнуться. Как всегда – холодно, формально, просто ради приветствия знакомого человека, но алхимику было не по себе. Уж лучше бы он не видел её искажённую гримасу вовсе, чем видеть в ней столько сокрытой боли. – Прости, я давно не заходил. Делал бы это чаще, но в последнее время дел выдалось много, – начал Годрик речь, как всегда пытаясь уловить настроение девушки ещё до того, как она ему ответит. – Вам не за что извиняться, я понимаю, – опять эта виноватая улыбка проявилась на её лице. Годрик не стал напоминать ей, что друзья обычно могут обращаться друг к другу на «ты», это не имело смысла – девушка пожала бы плечами, как делала это много раз, и сообщила бы, что она просто привыкла к уважительному местоимению, и ей комфортно употреблять в речи именно его. Несносная книгочейка не была глупой, и делала всё только так, как привыкла сама, не слушая чьего-либо совета и не подстраиваясь. Если захочет что-то сказать – скажет так, как умеет. – Я вижу твоё состояние. Тебе плохо сейчас? – Нет. – Можешь работать? – Могу. – У тебя был очередной приступ за эти дни? – М-м… да. – И ты не пришла за мной после? Мастер Габриэль знает? Почему молчала до тех пор, пока я тебя не спросил? – И что бы вы сделали, мастер Годрик? – она приподняла лицо и наставила взгляд своих пустых зеленоватых глаз, в которых, казалось, запечатана сама Бездна, на обеспокоенного целителя. – Один приступ, но я же жива. Да хоть два. Хоть три. Мастер Годрик, я благодарна вам за желание помочь, правда, но болезнь не проходит утешительными беседами. Болезнь не пройдёт от горячего чая, прогулок, стихов, созерцания природы, поглаживания собак, крепкого сна, алкоголя, весёлых занятий и ваших заверений о том, что всё хорошо. Я начинаю сомневаться, что даже заклинания Иеремии творят хоть какие-то чудеса, хотя читаю их каждую ночь. Не знаю зачем, от скуки, наверное. Чтобы быстрее заснуть и не думать ни о чём. Я не хочу прозвучать грубо, мастер Годрик, но вы снимаете боль, и только. Казалось, ещё секунда, и это бездушное лицо зарыдает. Что-то надломилось в голосе Флоретты, и последние фразы она договаривала уже через силу. Чтобы скрыть волнение, она опять слабо улыбнулась травнику и замолчала. Алхимик стоял перед ней, не зная что ответить. Обычно Флоретта скупа на тирады, но сегодня она сказала чистую правду. То, что давно хотела сказать, что таилось в её сердце, глодая нутро. Алхимик поражался тому, как её лицо оставалось всё таким же внешне спокойным, когда голос выплёскивал чернейший страх. Ей давно завладело отчаяние, Годрик знал это, но только сейчас корни отчаяния проросли через непробиваемую почву и показали свои острые шипы. – Но я хотя бы могу уменьшить боль… – И вы прекрасно это делаете, мастер Годрик, спасибо. Ваши снадобья делают легче. Я могла показаться вам грубой, но это лишь от того, что хочу быть с вами честна. Надеюсь, вы не в обиде. «Она боится», – понял Годрик. Она хочет сказать так много, но боится, останавливает себя. – Расскажи про этот раз, – Годрик сел на стул для посетителей по другую сторону полукруглого стола Флоретты. Он смотрел ей в глаза, пока та изучала его с отрешённым видом. Её лицо, как лицо привидения, казалось сюрреалистичным – чем-то неестественным, награждённым неуловимыми взгляду деталями, не присущими прочим людям. – Всё как обычно. Я вовремя предупредила этот случай. Я уже умею чувствовать его приближение заранее, так что успеваю подготовиться. – Не теряла сознание? – Я… не помню. Так что, наверное, да. – С тобой не было мастера Габриэля? – О, нет. Дяде сейчас трудно приходится, он не может следить за мной всегда. Даже у Софии не получалось видеть всё. Годрик вздрогнул при упоминании имени Софии. Флоретта нечасто предпочитала упоминать о своей матери. Ещё при жизни она работала на книжную лавку Габриэля со своей, тогда ещё совсем юной, дочерью. Хозяин лавки приходился семье Софии кем-то из немногочисленных родственников по дальней крови, и, хотя они не были очень близки, в момент нужды мастер Габриэль не отказал в крыше и заработке одинокой матери. С тех пор, как Софии не стало, Габриэль взял под крыло оставшуюся в одиночестве Флоретту. Девушка никогда не выставляла напоказ своё горе и очень редко вспоминала ушедшую от клинка Иренион Софию. Алхимик вспомнил те времена, когда он видел престарелую женщину рядом с улыбающейся вихрастой девчушкой. Как Флоретта тогда была прекрасна! Юношеское сердце Годрика буквально таяло от милых живых глаз девчонки. Он был ненамного старше её, но оба успели за те недолгие десять лет сильно постареть. Алхимик был уже не тем слепым кротом, каким являлся в самом начале пути, когда пришёл на Долгую Улицу и занял ту скромную хижину, которую мог позволить себе на оставшиеся деньги. Тогда и сама улица жила иначе, к ней ещё не прибилась слава торговой аллеи мастеров. И Флоретта под сенью огромного неувядающего дуба – молодая и прекрасная, стала… такой. Болезнь забрала у неё всё. Раньше она обожала лавку Габриэля за возможность окунуться в литературу с головой, в её крови теплилась тяга к неизведанному, острая жажда нового. Теперь она прекратила читать свои дурацкие истории, которые Годрик старался даже в руки не брать, она не рассказывала о наивных сюжетах, моралистических баснях и чистой незапятнанной любви. Потому что любви больше не существовало в её мире. И ничего из бескрайних полей красочных романов не существовало больше – была только боль. Ломающая, сводящая с ума, медленно убивающая тело и разум боль. «Багрянец» вытягивал жизнь медленно, неуловимо. Поначалу нежно: человек страдал лёгкими недомоганиями, сонливостью, рассеянностью. Потом – сжимая хватку когтей: просыпались головные боли, мучающие целыми сутками; под конец – разрывая жертву без жалости: головные боли превращались в сильнейшую пытку, граничащую с агонией; тело сотрясало, жаркая кровь выходила наружу через нос обильным потоком, человек не выдерживал нагрузку на организм и терял сознание, чтобы отдохнуть от муки хотя бы несколько минут, пока раскалённая игла вновь не пробудит его от небытия, заставив страдать часами, а после – ввергая в дезориентацию до таких пределов, что человек ещё какое-то время не помнит своего имени и не узнаёт лица знакомых. Особенность «Багрянца» в том, что болезнь проявлялась приступами, и застать её невидимый шаг было невозможно, как и предугадать следующий удар. Однако, известно лишь то, что каждый приступ сокрушительной боли был сильнее предыдущего. Болезнь двигалась всегда по нарастающей, преодолевая скользкие от крови ступени пьедестала, наверху которого ждала только смерть – мучительная и неминуемая. Годрик знал о «Багрянце» из тех немногих крупиц, что были изучены прочими целителями. Это редкая болезнь, за течением которой не каждому удаётся проследить, и знания об убийце были низки. Никто не понимал что вызывает «Багрянец», никто не знал как с ним бороться, одно ясно, как солнечный день – результат всегда неизменен – жуткая смерть. – Ты пьёшь «Альбу»? – вопросил алхимик, предугадывая ответ. Конечно, она пьёт, любой бы на её месте предпочёл эту кофейную отраву, лишь бы не чувствовать боль. – Да, пью. – Ещё мутит после? – Нет, что вы. Это только поначалу подташнивало, но уж лучше так, чем… ну… – Согласен. Прости, не могу принести ничего сильней. Сколько осталось? – Не беспокойтесь, мастер Годрик, мне ещё хватит. Но если что, я обязательно скажу вам. В этом вся Флоретта. Покладистая, безучастная. Годрика не покидало чувство, что он беседует с пойманным шпионом, который очень много знает, но так мало говорит, что невозможно понять – содержится ли в его крупицах истина, или он просто говорит то, что ты желаешь слышать? Травник списывал это на изменившийся характер девушки, вряд ли она в самом деле задумывала его обмануть. Да и зачем это ей? Алхимик был уверен, что она делится с ним совершенно искренне, хоть и с большой неохотой. Ему вдруг стало необыкновенно жаль книжницу. Он ощутил себя стоящим перед разбитой куклой, не подающей признаки жизни только потому, что тело её перекрывает чёрная глубокая трещина. Флоретта на его глазах угасала, как тлеющий фитиль, на конце которого едва бликует искоркой пламя перед тем, как обратиться в дымку и исчезнуть. Она испытала столько боли, что не помнит ничего, кроме неё; не видит ничего, кроме неё; не ожидает ничего другого, кроме неё. Для неё будущее – вечный страх, тёмный угол с таящимся внутри монстром. И по мере того, как солнце заходит за каменные шпили, тени расползаются всё дальше, раскидывая сети, из которой в любой момент может высунуться оскал «Багрянца», ввергнув в пучину безумия. Каждый день без ощущения раскалывающегося черепа лишь приближал страшный момент. Боли проходили, оставляя чистую панику – затаившийся страх перед следующим приходом болезни. Этот недуг мучил всегда, даже когда не проявлялся, искажая не только тело, но и мысли. Алхимик обязан ей помочь. В груди Годрика бились горячее сердце и злость на самого себя за то, что он – один из лучших мастеров целительства в Городе – бессильно стоит на коленях перед болезнью, как домашний кот перед натасканным бойцовским псом. Взгляд её потухших изумрудов; пепельно-серые волосы, спадающие спутанными прядями на плечи… Душа, отвергнутая жизнью и потому утратившая желание жить… Он найдёт способ. Если не он – кто? Разве рвение науки не вытаскивало человечество из ямы лесов и болот, где, подобно животным, оно влачило своё существование? Не раз перед лицом человека вставала трудная задача, и человек решал её – снова и снова, обретая знания и делая мир вокруг лучше, так было всегда. Наука служит людям, как верный и преданный питомец, взращённый на крови укротителя. Бессчётное число жизней было погребено под горой Города, прежде, чем тот восстал, протягивая каменные башни к далёкому небу. Искать ответы и преодолевать невозможные преграды – такова истинная сущность человека. Годрик на миг представил себе ту же самую Флоретту, сидящую перед ним на том же стуле в том же здании, но радостную. Не прячущую выжженное сердце за измученной недоулыбкой, а улыбающуюся по-настоящему, как раньше, когда «Багрянец» не выбил из неё жизнь. Как бы она посмотрела на него? Он представил её глаза цвета океанической воды… Истории о спасителях и угнетённых вечны, именно подобные книги любила Флоретта – по-детски наивные, предсказуемые, те, в которых зло неизбежно проигрывает. Где рыцари добираются до принцесс и несут им свет в окутанное тенями подземелье. Он мог бы стать одним из них – легендой, победившей леди Иренион, бога, отнимающего и дарующего жизнь. «Багрянец» навсегда был бы побеждён, человечество никогда больше не страдало бы от его пагубной скверны, а Флоретта увидела бы мир своими – не выцветшими – глазами. Только бы знать как. Только бы знать секреты алхимии, скрытые от его глаза! Знать бы как тот бродяга смог совершить невозможное семь лет назад, когда от его – Годрика – позвоночника осталось лишь крошево. Ни один человек не способен исцелить такую травму, однако сейчас алхимик расплачивается мелкой монетой – всего лишь болью, которую можно подавить, тогда как любой другой на его месте никогда больше не смог бы ходить самостоятельно. Он ещё раз ощупал пластины на спине сквозь одежду – неосознанная привычка, от которой он уже никогда не избавится. Его боль, конечно, не идёт ни в какое сравнение со страданиями бедной девушки. Годрику приходилось видеть умирающих тяжёлой смертью людей, и доводилось быть с ними в последние часы их жизни, наполненных муками, но его брала дрожь всякий раз, когда он вспоминал приступы «Багрянца» Флоретты: её ужасающие крики; потоки крови, струящиеся по лицу; синие вздувшиеся прожилки на алеющих от давления висках; конвульсии, сотрясающие тело. Нет, его боль никогда не смогла бы сравниться с её. – Всё будет хорошо, Флоретта, - вырвалось из его уст. Как глупо! Где был его разум, когда он решился это произнести? Холод в яшмовом отсвете глаз. Конечно, она в это не верит. Она слишком умна, чтобы предполагать подобное, и именно поэтому знает больше – что алхимик в это тоже не верит. Для неё это не более, чем брошенное вскользь слово, обращённое куда-то под нос говорящего. Как пожелание доброго утра, как поздравление с днём рождения, как небрежное приветствие знакомого на улице – те проявления эмоций, которые никто не воспринимает близко к сердцу, потому что слышали эти заготовки тысячу тысяч раз. «Всё будет хорошо» – как банально и безвкусно говорить такое человеку, разрываемому на части зазубренными ножами и оставленного в одиночестве истекать кровью снова и снова. – Спасибо, – снова «улыбка» на неуловимый миг обнажила милые ямочки на щеках. Конечно, чем ещё девушка могла ответить на такую банальность, кроме как другой банальностью? И тем не менее какая-то искра внутри Годрика была растоптана в пыль. Его искренность разбилась о железную твердь прагматичности. Потому что только в сказках рыцари спасают принцесс. – Мы должны бороться вместе. Я и ты, правильно? – алхимик нашёл в себе силы сделать тон голоса ненапряжённым. – И я буду бороться, пока у меня есть такая возможность. Я знаю, что ты веришь мне, можешь не говорить ничего, просто держись и не падай духом. Я постараюсь заходить чаще, но если я вдруг не смогу оказаться рядом в нужный момент, не молчи – пошли за мной кого-нибудь из слуг мастера Габриэля. Всё-таки я твой целитель. – Не сердитесь, мастер Годрик, в прошлый раз со мной никого не оказалось рядом, и я не смогла послать за вами, – проговорила Флоретта, но травник ей не слишком верил после того, как она минуту назад сама сказала, что не видит в его присутствии смысла. И была права – Годрик не может сделать ничего такого, что не смогла бы сделать сама девушка, чтобы подготовиться к приступу «Багрянца». Притупляющие боль соединения у неё есть, она знает сколько и когда нужно принимать. Бездна! Как же малы силы алхимика перед лицом болезни! И всё же он хотел быть с ней рядом. Как целитель он знал с каким воодушевлением больные могут принимать простую заботу. Он ненавидел смотреть на страдания людей, и вдвойне ненавидел смотреть на страдания Флоретты, но чувствовал перед ней долг, который не в силах нарушить. Пусть внешне оболочка запертых под глубоким гранитным слоем эмоций кажется нерушимой, Годрик всё равно обязан крошить эту стену чем угодно, хоть голыми руками, и потому он всегда приходил. Для того, чтобы не бросать её наедине со своим мучителем. Алхимик брёл по Долгой Улице назад. Лицо Флоретты, как и всегда после встречи, ещё какое-то время оседало сыпучим песком в памяти. Усталость косила его с ног. Он почти не замечал прохожих и не слышал приветственных возгласов, раздающихся с порогов мастерских. Сон навалился душной пеленой, но где-то внутри груди теплилась решимость. «Нет, Эдгар, я не забыл ради чего я ввязался в это проклятое дело с семьёй Камио и её сокровищем», – обращал он мысленную речь к своему товарищу. Если есть хоть один шанс сотворить великое – нужно попытаться. Дверь закрыта на ключ изнутри, вывеска доходчиво повествует любому пришедшему, что лавка закрыта. Сегодня Годрик не может позволить себе принимать посетителей. Он лениво стянул пальто, бросил его на стул для гостей и остался стоять посреди комнаты в бордовом дублете. Алхимик нерешительно оглядел пустую лабораторию и неспешно приблизился к двуместной софе у стены, почти у самой двери. Он плавно нагнулся, чтобы не поймать укол боли в спине, затем засунул руку в тесный зазор между двумя плотными сидениями. «Не будет ли милосердней закончить страдания?» С мягким шорохом алхимик выудил руку из софы вместе с короткоствольным пистолетом. Он проверил наличие пороха в отсеке – заряжен и готов. Для затравки этого оружия Годрик использовал свой собственный порох с примесями, защищающими его от сырости и создающими при выстреле обильный дым. Такой порох не обладал большой взрывной силой, что делало его слабее перед лицом настоящих орудий для убийства, но как средство противодействия ворам прекрасно сойдёт. «А если однажды она попросит сама?» Кремниевый замок был отчищен, ствол тоже. Оружие было приготовлено таким образом, чтобы им можно было воспользоваться в любой момент. «Ненавижу, когда люди умирают», – с досадой подумал алхимик и спрятал пистолет обратно в импровизированный тайник. Не попросит. Нужно поспать, тогда голова станет яснее. Травник гнал прочь от себя тяжёлые, как сталь, мысли о мёртвом Саймоне, об угрозах его матери, о тяжёлой просьбе помощи от Марка Дюпона, о предательском договоре с кланом Умбра и о смертельном заболевании Флоретты. Всё это создавало запутанный ворох, несвязную паутину домыслов и размышлений. Необходимо было разрубить её нити как можно скорей, хотя бы на краткий миг избавиться от чудовищ, которые старательно её сплели. «Янтарь» не справлялся. Он должен был успокоить и дать сил, но поход в книжную лавку Габриэля окончательно выбил из алхимика дух. Потом, всё потом. Сперва – спать. Катакомбы Камио всё ещё били по ушам пустотой, когда Годрик коснулся лицом подушки. Тело погрузилось в мягкость, усталые мышцы расслабились, протез хрустнул стальными чешуйками, фиксируя спину в безболезненном положении. Последняя мысль Годрика была о том, что надо бы снять дублет, но организм уже не откликался на такие мелочи и немедленно провалился в черноту. Несколько дней дали нервам расслабиться и прийти в норму. Поначалу алхимик находился будто бы в ступоре, разгребая рабочее место от заказов и приёмных листов. Работа нагружала руки и разум. За эти дни в лавку приходили разного рода больные или их родственники, аптекарю было чем заняться: человеческое тело сложное, комплексное, сломается здесь – может сломаться и там, поэтому работа не исчезала ни на минуту. Люди всегда болели и будут болеть, в этом истина проста и незатейлива. Сегодня день выдался тучный, серый. Хоть сезон дождей был ещё далёк, однако нахмурившееся небо ясно давало понять, что вот-вот разразится ливень, заливая мостовые грязью. Мало кто захочет выйти наружу в ненастную погоду без особого повода, поэтому Годрик настроился на спокойную атмосферу. Успокоительный «Янтарь» манил золотистым оттенком, но алхимик решительно отвернулся от баночки – сонливая погода умиротворяюще застилала мутные стёкла, тени легли в лаборатории до самой стены. Годрик воспламенил дешёвую маленькую свечку и поставил её на угол стола рядом с чернильницей – становилось темно. Вскорости послышались негромкие хлопки: сперва редкие, похожие на постукивания, но набирающие темп и громкость с каждой секундой, пока звук не слился в тяжёлую канонаду дождевых капель. По крыше барабанила неспокойная песнь, с козырька над окном стекали плотные струйки, преломляясь через размытые мозаичные стёкла. Ветер пару раз превращался в ревущий клич, проносясь по Долгой Улице и поднимая на лужах частую рябь. Оценив масштаб разразившегося ливня, Годрик уверился в том, что за помощью в его лавку может обратиться разве что очень тяжко заболевший, которому требовалась срочная помощь, а сервов и вилланов из деревень можно не ждать. Да и те порядком надоели алхимику, с ними не было творческой мысли, никаких нетривиальных задач – что мог заказать деревенщина? Яд для крыс или насекомых; средство от расстройства желудка; мазь для заживления ран, полученных в результате работы с полевым инвентарём; средство для повышения мужской силы; что-нибудь бодрящее для солдатни, несущей караул; чистящие средства, мази от мозолей. Люди побогаче любили ароматические масла и обязательно духи для своей благоверной – женский парфюм в последнее время необычайно крепко вцепился в аристократическую моду. Совсем иные времена, когда кто-то приходит с личной просьбой сотворить нечто невостребованное у широкой массы, Годрик любил такую работу – хороший способ занять мысли и разнообразить эксперименты, которыми травник был занят в свободное время. Зачастую его научные изыскания сводились к долгим чертежам алхимических соединений, которые ещё не были известны науке. Годрик любил чувствовать себя первопроходцем в алхимии, творя опыты, описания которых не найти ни в одном мануале, пусть даже зачастую они ничем не заканчивались, или же заканчивались долгими корректировками чертежей для следующего раза. Алхимик глянул на сиротливо стоящую на полке с колбами алхимическую лампу. Не самое сложное изобретение, но забавное. Вряд ли ни один учёный ум не догадался сделать простейший выброс энергии в виде света, учитывая, что это нередкий побочный эффект соединений; скорее всего такая вещь не была описана в научных книгах по той причине, что была никому не нужна. Закрытый с двух сторон фиал, наполненный прозрачным токсичным маслом. Годрик подошёл к нему, взял в руку и встряхнул вязкую жидкость – та лениво всплеснулась, обдавая незаполненные края почти под самой крышкой и стекая вниз. Рука протянулась к соединениям в поиске нужного. Вот он! Споры митокана – чумы для всех грибников, расхаживающих по знакомым местам, а вместо хорошей добычи видящие непомерно разросшуюся колонию абсолютно непригодных к употреблению грибов, размножающихся бесконтрольно и обширно. Митокан зреет быстро, и к созреванию выбрасывает в воздух множество плодовитых спор, тут же разносимых ветром по окрестностям, позволяя поганкам мигрировать даже на очень далёкие дистанции. Прекрасный образчик адаптации: совершенно неприхотлив к конкретной сфере жизни, охочий селиться на любой хорошей почве, даже в огородах. Его-то споры Годрик безжалостно выкинул едкому маслу в колбе, как следует взболтнув. Почти сразу же живность начала поедать вкусную, но губительную субстанцию, когда субстанция в свою очередь начала поедать живность, постепенно приобретая окрас и слабое сияние, неравномерно переливающееся внутри. Вскоре голубоватый свет заполонил фиал – лампа приведена в действие. Травник подошёл к своему рабочему столу и поставил её рядом с зажжённой свечой. Гармония живого неспокойного пламени и искусственно созданного холодного света завораживали падкий на красоту явлений человеческий глаз. Тени на столе сплетались в хаотичный узор, едва подрагивающий от мерцающей свечи. Слишком бесполезная игрушка – масляный фонарь куда проще в изготовлении, неприхотлив для топлива, дешевле, проще в конструкции и даёт намного больше света. Впрочем, алхимия может создать и пламя, намного опаснее медленно переваривающейся колонии грибов в кислоте, как, например, «Бледный Огонь» – настоящее оружие, быстро сгорающее, ослепительно яркое, нестабильное. Достаточно потрясти колбу с молочно-серой жидкостью внутри, как та приходит в бешенство, высвобождая своё неукротимое белое пламя, прожорливое до костей. Идиллию нарушил стук извне. Необычный стук. Сквозь падающие с улицы лучи заслонённого солнца скользнул силуэт, размываясь в окне. Годрик не рассчитывал на посетителей в такой момент, предавшись умиротворённому любованию огнями, к тому же, посетитель предпочёл бы постучать в дверь. Целитель встал с места и подошёл ко входу. За ним явно никого не было, пришедший просто подал сигнал и тут же ушёл прочь. Поток свежего воздуха ворвался в захламлённую лабораторию. Повеяло неприятным холодом. Годрик поёжился, придерживая дверь и выглядывая наружу. Долгая Улица спала – нет разодетых вельмож, нет спешащих на обед мастеров, нет пялящихся на игрушки мальчуганов, жандармы не бродили взад-вперёд, а коты, гуляющие по крышам, попрятались в свои тёплые дыры. Алхимик выглянул чуть дальше и заметил на своём подоконнике бесформенный предмет. Прижимаясь к стене так, чтобы пройти под небольшим козырьком вдоль и остаться сухим, Годрик прокрался к предмету, привлёкшему внимание. Это была короткая смятая бумажка со рваными краями, будто кто-то скомкал часть листа в кулак и грубо отделил добычу. Чтобы её не сдуло ветром, бумажку придавили камнем. Что характерно – сухим. «Сегодня к обеденным Чтениям жду в часовне Иеремии на Холме. Твой тайный воздыхатель». Не нужно сильно стараться, чтобы вообразить себе руку писавшего. Эдгар всегда любил изящный каллиграфический почерк и считал нужным любое сообщение, даже какую-нибудь пакость на стене, написать броско и со стилем. К тому же, воздыхателей с плохим чувством юмора у Годрика не было, тем паче тайных. Единственное, чего не понимал целитель – почему его товарищ не пришёл в лавку как раньше, бесцеремонно вваливаясь внутрь безо всякого предупреждения и вальяжно раскидываясь на стуле. И что такого он нашёл в часовне Иеремии, чтобы отправиться туда в дождь и слякоть, к тому же выманив алхимика из уютного гнезда? Это было странно, Годрик нахмурил лоб и попытался найти какие-то ответы в памяти, но не мог сообразить ни одной причины. На шутку тоже не очень похоже – Эдгар не шутил с его доверием никогда. Где-то в виске тревожно билась мысль, что Умбра таким образом выманивают алхимика из логова, подальше от места, где его будут искать в случае пропажи. Нож, сваливший принца Саймона, бил из темноты в безлюдной улице, когда юноша меньше всего ждал этого. Над этим Годрик размышлял, пока возвращался с запиской к своему столу. Алхимическая лампа немного потеряла цвет – сияет она недолго, ещё один финансовый провал изобретения. Обеденные Чтения начинались вскорости после второго удара колокола, знаменующего три часа дня – ещё есть время, пока большие механические часы показывали лишь полдень. А когда стрелка сместилась на нужное деление, алхимика уже не было в своей лавочке. Он шёл по мокрому камню в плотных туфлях, обходя глубокие лужи стороной. Утяжелённый коричневый плащ хорошо спасал от негодяйского ветра, служа хозяину верой и правдой даже после не слишком бережного отношения в казематах Камио. Чистка его заняла время, но одежда стойко пережила сырой мох подземелья. Годрику нравилась неприхотливая и практичная одежда. Его тело привыкло к рабочей накидке из лёгкой, но плотной ткани, пропитанной защитными маслами, такая вещь защищала открытую кожу от токсинов, испарений и случайного возгорания; любой другой прикид алхимик считал простой необходимостью, а не желанием. Благо, дождь поубавился. Теперь он не лил яростным потоком, а противно крапал, как будто из-за желания нашкодить людишкам внизу – чтобы те помнили о нём. Часовня Иеремии стоит на самой высокой точке Города, величественная башня с колокольней и вмонтированными в башню механическими часами виднелась практически из любой улочки внизу. Церковники любили напоминать о себе, и это имело эффект – под аркой уже собралось множество народа, и всегда собиралось примерно столько же. Многие люди Города были весьма религиозны и считали непростительным пропустить Чтения; для некоторых аристократов такая трата времени была выгодна, чтобы подняться в глазах церковников; но больше всего толпилось деревенщин – для простых вилланов из окраин Города это был чуть ли не единственный способ прикоснуться к культуре. Мало кто из них имел образование, вилланы пограмотней могли писать и читать, однако так редко пользовались этими навыками, что со временем их буквально утрачивали. Простолюдинов манило таинство церкви, её готическая архитектура, одна из самых великолепных в Городе, внутреннее убранство, и, конечно же, служители – разодетые в чёрное с зелёным старцы, занимающие сакральные посты уже не один десяток лет. Годрик, как приверженец науки, прекрасно понимал, что вопреки заверениям стариков, будто леди Иренион даёт им больший срок жизни, чем мирянам, виновник этого – не мистика свыше, а революция знаний. Когда-то развилось книгопечатание, из этого семени взросло великое древо – просвещение. Наука стала доступна большему количеству алчущих знаний людей, даже алхимия стала возможна только после того, как из жадной пасти чёрно-зелёных зилотов вырвали наконец сладкую кость. Церковь Иеремии сопротивлялась, как и полагает фанатикам, но их грозные когда-то мечи со временем превратились в церемониальный предмет – больше ими не казнят за преступления против мира Иеремии, ныне они символизируют разрывающий духовную связь клинок леди Иренион, покоясь на постаментах, украшенные вместо боевых зазубрин красивым орнаментом. Теперь зилоты улыбчивы, прогресс пришёл в их дом тоже и заставил подчиниться. Теперь они не ищут влияния, распространяя диктатуру; теперь они стоят на красивых кафедрах, уставленных золотом и расписными тканями. Позади них висят изумительные гобелены с символикой их первейшего вдохновителя. Чтобы и дальше оставаться нерушимым столпом власти, они изменились вместе с миром вокруг, и Чтения – один из способов удержать внимание народа. К счастью для церкви Иеремии, Чтения действительно привлекают. Все любят послушать сказки, особенно те, кто в жизни их видит так мало. Что может быть лучше, чем стать частью величественного зала, вселяющего трепет одним своим убранством, и послушать великолепные истории из сотен жизней Проклятого Иеремии? Впрочем, церковники предпочитали называть своего идола Бессмертным. Протиснувшись через толпу, Годрик вошёл в главный зал часовни. Большинство людей уже расселось по длинным скамьям, расставленным в два ряда у стен. Множество вилланов обреталось под крышей даже в такой дождливый день. Не всякий мог приходить ежедневно под своды церкви, чтобы обратить свой внутренний дух к учению и философии Иеремии. Не будет же каждый крестьянин таскаться в Город по весьма заурядному событию? Несмотря на это, количество прихожан удивляло. Глаза алхимика рыскали по сидячим местам, но не находили ни одного пижона, способного хотя бы издалека сойти за Эдгара. – Присядем, мастер алхимик? – зато его голос позади себя распознать не составляло труда. Годрик обернулся на зов, не понимая, как он мог пропустить своего товарища в толпе под аркой, но, когда он увидел Эдгара, всё встало на свои места. Тот был одет в простую полотняную тунику, подвязанную ремнём вокруг талии, а иначе просторная рабочая одежда для полей рисковала свеситься с его тела мешком. От дождя его защищал относительно новенький, но простой плащ с капюшоном, накинутым поверх широкополой соломенной шляпы. Эдгар выглядел неотличимо от любого другого виллана в помещении. Казалось, осунулось даже его правильное привлекательное лицо, будто взаправду терзаемое ежедневным грубым трудом на полях. – Твоя одежда тебе великовата, – заметил Годрик. – Надеюсь, ни одна крестьянская халупа не пострадала. – Пострадала только портниха: её кошель потяжелел на пару монет так, что теперь, вкупе с её непомерной грудью, перевешивает бедолагу вперёд. – Мы от кого-то прячемся? – Годрик постарался придать голосу серьёзный оттенок. Весь этот маскарад не внушал ему ничего доброго. – Может быть. Пока не знаю, но лучше быть осторожным. – И поэтому ты вытащил меня сюда? – Разумеется, – Эдгар подправил под собой длиннополый плащ и уселся на свободное место на самом заднем ряду. Годрик сел рядом. – Не хочу лишний раз появляться у тебя в доме, неизвестно кто может следить за ним по указке прекрасной леди Аннабель. А постоянно менять наряды я не собираюсь. – Ты… серьёзно думаешь, что за лавкой кто-то следит? – Нет, не думаю. Но этот солдатик на службе Камио – слишком большая заноза. Лучше перестраховаться. Здесь меня не отличат от простого виллана или серва, даже если опасность шпионажа существует, запомнить меня в толпе будет очень тяжело. Мы просто мило болтаем, я увидел в тебе хорошего образованного собеседника, ты решил подавить свою брезгливость к низшему сословию, вот и всё. А если к нам подберутся поближе, я это распознаю. Эдгар замолчал. Сквозь его шутливый голос пробивалась тревожная нота. Скорее всего, он говорил правду – он и сам не верит в сказанное, но его можно понять. Эдгар осторожен. Прежде чем совершить поступок, он предпочитает подумать над ним. С далёкой кафедры на другом конце зала чтец церкви уже начал свои проповеди о бесконечных циклах жизни Бессмертного Иеремии, о его многочисленных инкарнациях и местах, где те побывали, мытарствуя по свету по прихоти жестокой богини. Каждая жизнь мессии была наполнена притчами и поучительными баснями, Проклятый ходил среди разных народов, втирался в самые разные слои общества, узнавал людей, проникал в их сердца, изучал философию и культуру, искал ответы на загадки, подброшенные судьбой. Иеремия собирал мудрость отовсюду, откуда мог её извлечь, проживая сотни жизней с таких дальних времён, что никто не может сказать доподлинно – было ли это истиной в те года? Лишь книги о странствиях Иеремии давали представление о древности, но была ли в них хоть крупица правды? Людей не трогали эти вопросы: они вкушали знания, написанные поколениями церковников, не заботясь об их содержании. Перед ними пестрели красноречивые притчи, порой доведённые до абсурда: на примере Проклятого раскрывались все эмоции – от жаркой любви до безграничного отчаяния. Эпизоды с умиротворительным созерцанием голубых озёр на берегу могли с лёгкостью перебиваться главами, в которых Иеремия пытается тщетно убить себя снова и снова, в надежде, что леди Иренион сжалится над его страданиями. Прихожане, наслушавшись всевозможных толкований каждой из известных историй про Бессмертного, могли углядеть скрытый смысл где угодно. – Умбра дают нам ещё один шанс, – продолжил Эдгар после недолгого молчания. – Наш провал немного осложнил дело, но отступать от реликвии Сеира мои покровители не собираются. Теперь это наше дело, и мы должны довести его до конца, на этот раз ошибок допускать нельзя. Задание поручено мне лично, и так как я подвёл клан, мне нужно всё исправить. И тебе, так как я поручился за тебя. – Какие сложности ради одной чаши. До сих пор не могу понять зачем она вам нужна. – Эй! Это не простой фужер из дешёвого хрусталя, из которого Камио попивают вино! Чаша Сеира – великое наследие, второй такой не найти. – Неужели всё из-за того, что она сделана из Звёздного Золота? – алхимик чувствовал, что Эдгар не расскажет ему всей правды о цели его охоты, но продолжал задавать вопросы, способные хоть как-то прояснить положение дел. Клан Умбра – самые скрытные и могущественные коллекционеры раритетов, и, разумеется, Годрик понимал, что кубок, сделанный из «Аструм Аурум» – сам по себе не может быть вещью заурядной, потому что изделий из Звёздного Золота не только в пределах Кольца, но и в остальном мире, должно быть, очень мало. Это редкий материал, который не добывается в этих краях, и ковать его умеют лишь единицы. Изделие из такого металла – любое – достаточный повод, чтобы объявить на него притязания, но Годрик чувствовал, что безумная цена такого артефакта – не единственный стимул. Он продолжал формулировать вопросы к Эдгару, каждый раз одни и те же, просто заданные по-разному, но его соратник был слишком чутким шпионом, чтобы распознать это и скрыть всё лишнее в речи. – Ну как же, у этой чаши богатая история, – улыбнулся Эдгар из-под соломенной шляпы. Тень от полей скрывала прищур его хитрых глаз. – Она же не случайно покоится именно у семьи Камио. Чаша принадлежала одному из дальних-дальних предков, практически родоначальнику их династии. Годрик впервые услышал что-то новое. Он замолчал, давая собеседнику продолжить: – Маркиз Сеир тогда не носил фамилию Камио. А, может, и носил, не знаю. Честно сказать, я вообще не знаю кто такой этот Сеир, кроме того, что это какое-то древнее имя какого-то древнего основателя Города, от которого ведут свой род нынешние Камио. Эдгар мастерски владел словоблудием. Только что он захватил внимание собеседника, жаждущего информации, и дал её, но так, чтобы срезать на корню излишнее любопытство. Годрик чувствовал себя в очередной раз обманутым – его надежды проникнуть под вуаль тайны клана Умбра, с которой Эдгар не желал легко расставаться, разбились в очередной раз об стену секретности. – И всё? Ты сказал про богатую историю. – Прости, это всё недостатки моего красноречия. – То есть, это просто предмет из Звёздного Золота, который принадлежал дворянину из старых семей до возведения Города? – А что, этого недостаточно? Годрик, эта вещь старее тебя и старее всей твоей родни, которую ты знаешь, – хмыкнул разодетый в мешок «виллан» и поднял руку на уровне глаз, чтобы тыкнуть указательным пальцем в чёрно-зелёного церковника, проводящего Чтения. – А вот эти люди, между прочим, знают о маркизе больше моего. Ты бы послушал их хотя бы из вежливости, они порой рассказывают познавательные вещи. По их мнению, Сеир был Воплощением Бездны. – Сказки. Есть хоть один нормальный человек, которого зилоты в своё время не заклеймили именем Бездны? – разочарованно протянул алхимик. Всё это уводило его от мысли, путало нити размышлений, и не давало никакого прямого ответа. Всю информацию Годрик мог бы получить любым другим путём, если бы пожелал узнать генеалогию семейных древ знати получше. Но, увы, в ней не крылся ответ как Умбра связаны со всем этим. Возможно, ответа не существовало или Эдгар сам его не знал – просто делал своё дело, не задавая лишних вопросов. – Тебя ещё не заклеймили, насколько я слышал, – почесал нос агент клана. – Были бы старые времена – так бы и поступили в первую очередь, – уверил алхимик. – В любом случае, Воплощение Бездны – ещё один миф, порождённый церковью, чтобы было с кем бороться и во имя чего лить кровь, сомнительно, чтобы они так отзывались об уважаемом маркизе. А ты сам откуда это знаешь, Умбра поделились? Эдгар повернул голову и расплылся в широкой улыбке. – О! Нет, я это знаю довольно давно. В детстве меня вырастили церковники Иеремии, я был у них на побегушках, когда ещё до стола руками не доставал. Позже стал аколитом, меня одели в чёрно-зелёную юбочку и заставили изучать книжки про Бессмертного и его глубокую, как глотка дамочек с Весёлой Улицы, философию. Так что я знаю все легенды, которые сейчас выкашливает этот старик с кафедры, лучше него самого. – Однако, ты только что сказал, что слабо представляешь себе кем был Сеир, – помотал головой Годрик. – Не думай, что в книгах церкви так много подробностей о том, кем он был, с кем спал и кого родил. Зилоты слишком его ненавидели, чтобы оставлять о нём память. – Наверное, было за что. – Ты знаешь. За то, что сейчас на этой горе стоит Город, разумеется. Но это всё не важно! Мы можем долго беседовать, но когда-нибудь старикан устанет читать как Иеремия умер в трёхсотый раз, подавившись солёным грибочком, и тогда нам придётся расстаться, так что поговорим о деле. Клан даёт нам шанс исправиться, нужно действовать быстро, разработать действенный план и нанести один решительный удар. Чаша Сеира в поместье Камио, мы до сих пор не знаем где конкретно она хранится, но точно не на всеобщем обозрении. Сокрытых от посторонних глаз мест должно быть не так много, но, чтобы не действовать вслепую, мы должны узнать о них. – Вряд ли я смогу теперь свободно погулять по их имению, – затянул Годрик. Мысли насчёт повторной разведки у него имелись – времени обдумать варианты было достаточно. – Может, я что-то упускаю, но у меня есть идея. Эдгар повернул голову и посмотрел на алхимика из-под смешной шляпы серьёзным оценивающим взглядом: – Говори. – Марк Дюпон ведёт расследование о смерти Саймона. Так вышло, что он знает об отравлении, и понимает, что произошедшее – не случайность. Когда он пришёл за мной в камеру, он попросил позже на досуге поделиться любыми сведениями, которые я могу знать о гибели принца. – Что ж, про яд они и так должны были узнать. Но тогда, когда ситуация была бы под контролем. Сейчас же мы далеки от цели, а ищейка вынюхивает следы, это осложняет дело. – Напротив, это может нам помочь: я могу попросить аудиенции у Марка. Рассказать ему то немногое, что знаю о яде, который сам и готовил, может, придумаю ещё что-то. Как сторонний человек, я не могу показать, что знаю много, но он сам попросил поделиться, если будет информация. – План не слишком обнадёживающий. Тебе нечего ему сказать, чтобы задержать внимание надолго, – нахмурился Эдгар и снова опустил тяжёлый взгляд на чистый каменный пол. – И тебе необходимо встретиться с ним в поместье. – В этом проблем нет, он же начальник гарнизона, нечасто бывает в увольнении. Я знаком с его семьей и знаю когда примерно он бывает дома, поймать его на службе – дело легкое. – А как же Аннабель? Она тебя убьёт, если увидит. Хотя, мы можем назначить встречу Марку тогда, когда её не будет дома, – Эдгар вновь поднял взгляд на Годрика и ухмыльнулся в своей фирменной змеиной манере. – Судя по тону, ты даже знаешь такое время, – поднял брови Годрик. – Может быть. Не забывай, что я слежу за ними издалека как могу, и кое-что всё-таки знаю. – Не проще было бы как-то внедриться в их семью под видом рабочего? – Да, в униформе горничной я бы выглядел просто замечательно, – съязвил Эдгар, запрокинув голову вверх, будто представляя себя в новом облачении. – У Камио есть большой сад, наверняка им требуются садовники. К тому же, среди слуг по дому есть не только женщины, – парировал насмешку Годрик. – Ох, Бездна, зачем им ещё садовники? У них есть двое, разве что один из них – который постарше – раньше времени отправится в могилу. М-м-м, вообще-то, если подумать, с этим проблем нет, – оскалился Эдгар, чувствуя, что его кровожадность вспенивает в Годрике некие тёмные глубины. – План не лишён смысла, но его мы уже пробовали до тебя. Этот твой дружок – Дюпон – слишком дотошен. Он тщательно проверяет любого человека, которого нанимают лорд и леди Камио. В основном, берут только опытных прислуг, которые уже имеют рекомендации от прочих дворянских семей. – Хорошо, а что насчёт подкупа? – вопросил алхимик. – Тоже пытались. Мы как-то выловили одну молоденькую служаночку на улицах, заплатили ей за сведения, но всё вышло боком: мы не узнали ничего полезного, кроме приблизительного плана поместья, а затем нас это подвело под удар: дурочка распустила свой болтливый язык и начала хвастаться внезапным обогащением прямо у себя на работе, об этом узнал Теодор и поднял большой шум. Он жестоко наказал непутёвую за шпионаж и выставил вон. Конечно, девочка не знала кто её подкупил, так что лорд мог подумать на любого своего оппонента, но это ввергло нас в отчаянное положение – стало рискованно повторять такой опыт. Теперь ты понимаешь почему мы действуем так хитро. И перестань задавать глупые вопросы: если бы мы могли провернуть всё так просто – поверь, Годрик, мы бы так и сделали. – Я и не знал, что у вас было столько попыток. – Именно поэтому терпение наших покровителей на пределе. Твой план держится на очень трухлявых досках, Годрик, но он – единственный. Только я внесу небольшие коррективы – я пойду к Дюпону с тобой. Годрик опешил. Он посмотрел на своего товарища в попытках распознать очередную тень иронии на его безупречном лице, скрытом под неказистой шляпой с натянутым поверх широким капюшоном плаща. Но Эдгар смотрел в ответ со всей серьёзностью. – Какое-то безумие. В логово Камио не так-то просто попасть даже мне, а тебя туда и вовсе не пустят, – выпалил алхимик, удивлённый словами собеседника. – Ну да, поэтому я и сказал: иду с тобой, – повторил тот непринуждённо, будто объясняя простецкие истины ребёнку. – Одному тебе там нечего делать, а вдвоём у нас есть шанс разделить внимание твоего верного дружка. Что ты собираешься ему поведать о смерти золотого мальчика, чего тот ещё не знает? Нет, я полагаю, нужно дать ему что-то весомое. – Весомое? Разве что ты собрался во всём ему сознаться? Ничего весомей и не придумать. – Разве я похож на такого дурака? – скривился шпион. Годрик знал, что Эдгар располагает каким-то планом, но пока не понимал его сути. – Не торопись, мастер Годрик, как именно мы предстанем перед солдатиком – мы ещё подумаем. Дороги на Холм узки, похожи на сплетение паутины. Подъём, вымощенный камнем, окольцован почерневшими железными оградами, за которыми скрывались цветущие кустарники, клумбы и газоны, придающие строгому лику Города частицу жизни. Каменные возвышения закрывали небо, подобно мёртвым, застывшим в потоке времени горам; на вершине их гнездились непоседливые сороки, высовывающие зоркие головы в поисках заветного блестящего богатства, и весь Город – охотничьи угодья этих плутов. Повыше летали голосящие вороны: стая чёрных точек беспорядочно перелетала с одной крыши на другую, взмывая в танце ветра и пыли, а после – оседая на пиках остроконечных башен, чтобы нести чуткий дозор. В отдалении, у тонкой линии масляного фонаря стоял человек в белом. Поверх слепящего белизной камзола явно дорогой покройки он носил белый приталенный кафтан с узкими рукавами с золотым кружевом и длинными полами до колен, зауженными сзади. Высокий стоячий воротник также был покрыт золотой вышивкой, весьма дополняющей роскошный платок-галстук из шёлка с многочисленными складками, заботливо уложенными друг к другу. Человек в броском чистом костюме сильно выделялся на фоне неприветливых стен и когтистых оградок, и даже проходящие мимо люди обращали на него внимание. Наряд смотрелся превосходно, особенно когда мужчина держал осанку, чуть выгибая спину назад, но чересчур броско даже для величественной знати. Будто одним своим присутствием он бросал вызов общепринятой моде и был чертовски доволен аурой элитарности, исходящей от его фигуры. Издалека к нему приближалась вторая фигура, но менее заметная, одетая в выходной бордовый дублет с серебряными пуговицами, сливаясь с прочими прохожими среднего класса. Фигура шла быстро, чуть сгорбившись, засунув руки в кармашки по бокам, от неё не веяло даже крохой той вычурной эстетики, что источал вокруг ожидающий мужчина в белом. Расстояние между ними сокращалось, тот, что пониже, в белом, терпеливо ожидал другого – в тёмно-бордовом, высокомерно задрав подбородок вверх. – Сэр Уильям, – поприветствовал подошедший. – Мастер Годрик, очень приятно, что вы зовёте меня «сэр», но вынужден сказать, и не без сожаления, что я отнюдь не выше вас по положению, поэтому вы можете оставить такую любезность для истинных дворян. Я же – скромный поэт, и обращаться вы ко мне можете скромно. – По вашему костюму и не скажешь, что вы скромны. – Разве мог приверженец искусства пренебречь красотой, особенно когда дело касается внешнего вида, ведь это отражение наших сердец: у кого оно черно, тот стремится к облачению строгому, тёмному. Но моё – горит каждый день вместе с солнцем, но, в отличие от него, не затухает в омутах Бездны. Я счастлив каждый миг, что проживаю, ведь всё вокруг, – он расставил руки в стороны и обвёл взглядом улицу, – подлинное, живое, наполненное красками, звуками, ароматами, чудесами! – Звучит похвально. Пойдёмте, мессир, не будем заставлять ждать. – К чему суета, мастер Годрик? Хотя, вы правы, неприлично заставлять людей нервничать и ждать. Ждать позволительно только созерцая прекрасное, тогда время не утекает впустую, а как вы думаете? – Я думаю, что нам в самом деле пора, – пробурчал алхимик. Они шли дальше вдоль улочек, пересекая арки, пока не почувствовали, что склон под ногами исчез – дорожка стала ровной, покладистой, улица становились шире, сливаясь концом в обширную площадь, подобно впадающей в море реке. Впереди воцарились врата из витых металлических прутьев. Те самые, через которые алхимик проходил уже дважды. Вид закрытых створок навевал невольный страх. Годрик подошёл к воротам и легонько оттолкнул их: раздался негромкий скрип, но железо не поддалось. Заперто. – Э-э-э, вы – Годрик, да? – донёсся голос с другой стороны. Его обладатель показался через несколько секунд, когда на обозримую площадку вынырнул, спеша, низкий человек в военной форме, похожей на кители, что носили жандармы. – Я сообщу сэру о вашем приходе, подождите. А с вами кто? – Сообщите Марку, что это мой знакомый и у него есть разговор к нему. Через некоторое мгновение в сад из дверей поместья вышел статный Марк Дюпон собственной персоной. При виде Годрика он чуть улыбнулся: – Как здоровье, мастер? Надеюсь, отошёл от потрясений… ну, того вечера? – Вполне. – Я получил от тебя весточку только вчера вечером, это не похоже на тебя, ты не любишь спешить, – бубнил капитан, отпирая ворота. – Я и правда не люблю, но вот мой товарищ очень пунктуален. – Что ж, я не знаю твоего товарища, но ты сказал, что у него есть ко мне какое-то дело. – Моё имя – Уильям Давенант, – встрял спутник алхимика, наконец привлекая к себе внимание. – Я очень наслышан о вас, сэр Дюпон. Саймон о вас рассказывал, да и мой друг – мастер Годрик – очень хорошего мнения. Надеюсь, мы найдём общий язык! – Да, сэр, надеюсь на то, – проговорил Дюпон, немного сконфузившись манерой общения рыжеватого пижона. – Я – Марк Дюпон, капитан охраны дома Камио. – Ох, прошу, я не дворянин и не могу принять такое обращение, – запротестовал тот с эмоциональным возмущением. – Я простой поэт, и в моей простоте – моё богатство. Пусть я лишён титула, но заверяю вас: я владею куда большим сокровищем, имя которому – мир. – Полагаю, я могу принять вас в гостиной, – подумав, отрапортовал Дюпон. – Не хочется смущать интеллигентного гостя неубранной казармой. – Было бы замечательно увидеть наконец изнутри дом Саймона! – восторженно взвыл Уильям. Солдат проводил гостей к дверям поместья, взялся за ручку, но перед тем, как приветственно распахнуть проход перед посетителями, капитан повернулся: – Мастер Годрик, тебе очень повезло, что ты назначил встречу именно сегодня. Леди Камио отсутствует и прибудет не раньше завтрашнего дня, она отправилась в усадьбу Уимблтонов на собачью выставку. Она просто… очень любит собак, но лорд Теодор не позволяет заводить своих, и это для неё единственный способ избавиться от стресса после потери сына. Приди вы оба в другой день, мне пришлось бы вам отказать в пропуске. – Леди Аннабель ещё зла на меня? – с сожалением проговорил алхимик. Удача! Бедный Марк Дюпон даже не понимал, что причина этой «удачи» сейчас стоит рядом с ним и театрально улыбается во всю ширину своих ровных скул. – Она – да. Если ей в голову что-то засядет, то это надолго. Лорд Теодор более благоразумен, поэтому терпимо отнесётся к твоему приходу. Он, кстати, сейчас дома, занят своими бесчисленными письмами, я не стану беспокоить его без повода. Гостиная усадьбы была обширна и светла, как и подобает роскошному дому богатых властных людей. Сквозь широкие окна внутрь помещения тёк свет, обволакивая полупрозрачные шёлковые шторы, чуть подрагивающие на лёгком сквозняке, словно густая струящаяся дымка. Расшитые витиеватыми узорами занавески аккуратно и симметрично уложены по бокам ставен, золотистая бахрома, спадающая со складок внизу, едва дотягивалась до пола, повиснув в дюйме от него. Внутри комнаты наблюдалось единство света и тени. Алхимик узнал ту самую мягкую софу, где не так давно лежал в беспамятстве принц Камио с глубокой ножевой раной; рядом, как и в тот вечер, к софе был пододвинут маленький, высотой до колен, столик. – Прошу, присаживайтесь, – Марк указал рукой на пышные сидения. – Вы весьма учтивы, мессир. Служба в таком прекрасном месте вас облагораживает! Вы же бывший солдат? – не снимая дружелюбной улыбки спросил Уильям, усаживаясь на софу с краю. Даже в этом простом движении чувствовались изящество и манерность. Годрик не мог уловить что именно в движениях своего друга было необычным, но какая-то едва заметная плавность придавала ему утончённости. – Да, верно, – чуть улыбнулся в ответ Дюпон, поддавшись высокому настроению собеседника. – К тому же, вы из дворян, так? – продолжил поэт, развалившись на сидении в свободной позе, излучая непринуждённость и уверенность. Он активно жестикулировал одной рукой, описывая лёгкие пассы при каждой своей фразе. – И снова вы правы, мессир. Начинал службу в полку кирасиров ещё во время Северных Кланов. – В вас чувствуется истинное рыцарство, сэр. Поверьте, я такое ощущаю буквально кожей. Такие люди, как вы – блестящее сочетание истинно мужского духа и поэтической изысканности. – Благодарю. Желаете чаю? – чуть наклонился в вопросительном кивке капитан. – Никогда не откажусь! – с восторгом заявил Уильям. – Мастер Годрик, тоже угощайтесь, невежливо отказывать благородному гостеприимству! – Да, пожалуй, – согласился тот. Алхимик чувствовал себя неуютно в компании своего товарища, каждое действие которого выглядело вызывающе броско, а манера общения затмевала любые светские беседы. Это было очень талантливое представление, но Годрик, как его участник, чувствовал в глубине поведения товарища неловкий оттенок сюрреализма. – Мария, будь добра, подойди к нам! – крикнул куда-то в уходящий коридор бокового крыла Марк Дюпон. Из-за стенки показалось стройное тельце энергичной девицы. Как образцовая служанка, она не показывалась на глаза до тех пор, пока не спросят, но была рядом как раз для такого случая, дабы хозяину не приходилось долго ждать или, чего хуже, повторять призыв несколько раз. – Рада вас видеть, господа, надеюсь, вам комфортно? – выплевала девочка заученную фразу с безупречной дикцией. – Мария! Мария... Признаться, я обожаю это имя! Как истинный поэт, я наделён даром чувствовать слова, их манящую силу, обнажённую красоту звуков. Мария – такое мелодичное и одновременно терпкое имя, как алое вино… – М-м… мне очень приятно, сэр, – искусственная рабочая улыбка девушки-пружинки переползла в настоящую. – Да, право, оставьте это, зовите меня просто Уильям, я простой и скромный человек, как и вы. Просто люблю всё красивое, вот и сразу же влюбился в ваше имя. – Благодарю, сэр Уильям! – Нет-нет, просто Уильям. – Так… эм-м, вы желаете что-нибудь? Могу я вам предложить?.. – пропела та в ответ, делая улыбку всё шире и шире. Даже её вымуштрованная осанка после слов пройдохи стала грациозней. – Мария, вы можете мне предложить многое, но ничто из этого не способно усладить меня так же, как ваш голос и внимание. Я сочту за неизмеримую радость любую заботу из ваших тёплых рук! Марк Дюпон следил за их диалогом, приподняв брови. Он не выражал сильного удивления, и тем не менее отметил для себя излишнюю болтливость гостя. Он выступил вперёд, взял стоящий у стены стул и с громким шорохом перетащил его к столику, удерживая одной рукой за изогнутую спинку. – Сделай нашим гостям чай, хорошо? – ненавязчиво прервал поток словоблудия солдат. – Сию минуту! – отрапортовала Мария и с лёгкостью ветра умчалась обратно за стенку. Уильям следил за её движениями с нескрываемым наслаждением. Дюпон уселся на стул напротив двух пришедших господ и легонько хлопнул себя по коленям. – Что ж. Годрик, в первую очередь хочу сказать спасибо. Ты откликнулся на мою просьбу и сделал даже больше, чем мог бы сделать, я уважаю это. В письме ты сказал, что твой посетитель может кое-что поведать о смерти принца, я надеюсь, что это так. – Несомненно, сэр! – подал голос поэт. – Я знал Саймона лучше многих его так называемых друзей. Я, видите ли, склонен в первую очередь заглядывать в сердце человека. Я стремлюсь понять его, проникнуться им, тогда многие вещи становятся явными и простыми. Если можно так сказать, я изучаю своих друзей, мне всегда интересно всё, с ними связанное, а Саймон был очень многогранным. Он был похож на нерешённую загадку, возможно, даже вы или члены его благородной семьи так и не смогли её решить до конца. – Тогда почему я ни разу не слышал о вас, мессир Да… м-м, простите, я не запомнил вашу фамилию. – Давенант. Уильям Давенант, но можете по-дружески звать меня Уильям. – Хорошо, мессир. Так почему я ни разу о вас не слышал от Саймона и никогда ранее не видел у нас в доме? – Потому что я, к счастью, отличаюсь от прочих его друзей. Его знакомые в большинстве своём аристократы, выходцы из богатеньких семей, их имена известны Городу, дружбой с такими людьми выгодно похваляться, брать от них лучшее, использовать для собственного влияния. Я же не таков: я не предлагал Саймону иных чудес, кроме самого себя. Я прост и лишён формальностей – не хожу на выставки ради престижа, если те мне неинтересны; я не читаю литературу, которую должно читать каждому приличному интеллектуалу, если она мне противна; я одеваюсь так, как сам того захочу, потому что я вижу красоту в ином свете, и мне всё равно, что думают об этом холёные мальчики с Холма. Моё общество – это та крупица настоящего с изнанки жизни, которую Саймон всегда хотел увидеть. Конечно, я не появляюсь в поместьях знати, ведь я – не знать, моё богатство не в деньгах, а в том, каким я родился и как смотрю на мир. Мы просто познавали друг друга в отрыве от общества с его догмами и правилами поведения. Хотя я не знаю почему он вам не рассказывал обо мне, видимо, хотел дышать свободой как можно дольше. – И почему сейчас решили прийти? – Потому что Саймон мне небезразличен. Его смерть меня тронула больше, чем любого горожанина в тот день. Это жестоко и бесчеловечно, и мне кажется, что я могу пролить свет на это дело. Как раз кстати я был в лавке этого замечательного мастера, – лаконичным движением Уильям раскрыл ладонь и показал на Годрика, сидящего молча и наблюдающего за диалогом. – Мы разговорились, и оказалось так, что он стал свидетелем смерти принца, меня это очень заинтересовало и я попросил рассказать больше. Теперь я считаю своим долгом поделиться с вами мыслями, так как я хорошо знаю окружение Саймона, пожалуй, даже лучше, чем знал он сам при жизни. – Вы намекаете, что кто-то из его окружения может быть причастным? – вопросил Марк. – Вы проницательны! Впрочем, другого от вас и не ожидалось. Мастер Годрик сказал мне, что виной смерти был яд, а стало быть, это не случайность. Кто-то готовился к такому исходу. – Годрик, ты здесь единственный целитель, тебе лучше знать причины смерти. Что ты обнаружил? – теперь взгляд Марка Дюпона упирался прожигающим взором на алхимика. Когда капитан стражи был серьёзен, под его тяжёлым вниманием становилось неуютно. – Рана была несмертельной. Конечно, достаточно глубокой, но лезвие прошло вскользь и лишь рассекло плоть, не разорвав ничего важного. Большой кровопотери не было, а значит – принц должен был поправиться довольно скоро. Меня смутило то, что он оставался без сознания такое долгое время, а когда я начал обрабатывать его рану очищающим соединением, обнаружил повреждения на краях кожи, характерные для токсичных веществ. Скорее всего, это был парализующий яд, что-то вроде «Древесного Жука». Для поражения им достаточно ограничиться простым надрезом кожи. Но «Древесный Жук» и похожие соединения не убивают так быстро, либо, если я всё же ошибся с ядом, убили бы его гораздо быстрей, ещё до моего прихода. А скорее всего, до того, как вы его нашли. Я попросил перенести его в спальню, потому что принц не очнулся бы быстро, а волновать родителей лишний раз не хотелось. Там я собирался вывести яд и нейтрализовать любые последствия, которые вполне могли возникнуть, но это уже мелочи, теперь говорить об этом не имеет смысла, потому что я не успел. Я недооценил скорость, с которой отрава проникла в его организм через порез. Для моего вмешательства было слишком поздно, он был мёртв уже в тот момент, когда мы с тобой вошли в эту дверь, то, что он ещё дышал – было вопросом времени. – Какое ужасающее варварство и бесстыдство, – скривился поэт, выслушав алхимика. – Человеческая хитрость – самый опасный враг любого из нас. Ничто не сведёт в могилу вернее. Не могу поверить, что это сделал цивилизованный человек, а не дикарские людоеды из-за стен. – Я думаю, что его не хотели убивать, – посмотрел на товарища Годрик. Его брови насупились, горло предательски пересохло. «Варварство и бесстыдство» – сидеть и рассказывать про бесстыдство, зная по чьей вине всё это произошло. Целителю стало тошно от самого себя и от показушности Уильяма Давенанта, который даже не являлся ни Уильямом, ни Давенантом. До каких пределов этот человек убил в себе совесть, чтобы с такой привлекательной улыбкой рассказывать о своих преступлениях? Годрик чувствовал, как поэт упивается своей игрой, чувствуя безнаказанность, подобно лисице, приплясывающей на лапках вокруг раскрытого капкана. – Тем не менее, это произошло, – наклонил голову набок Марк. – Если его хотели убить, то почему не убили сразу? Ведь его ранили лезвием, а значит могли это сделать в любом тёмном уголке, каких вокруг предостаточно. Если хотели отравить, то выбрали бы более скрытный способ и более смертоносный яд. Есть такие соединения, которые почти неразличимы в еде или напитках, подлить такой было бы проще, чем устраивать открытое нападение. И гораздо эффективнее. Это было бы лучше всего для убийцы. Послышался мягкий шаг энергичных ножек. Мария показалась из-за угла с серебряным подносом, на котором дымились чашки ароматного чая с дольками лимона. – Прошу, наслаждайтесь! – её тонкая рука уверенно расстелила три полотняных подстаканника, и поставила на них такое же количество фарфоровых чашек для каждого из мужчин. – Уже наслаждаемся. Вашим приятным появлением в нашей компании, – одарил её романтичным взглядом Уильям. – Если вам что-то будет нужно, позовите, – Мария, сияя, подхватила подмышкой поднос. – Мне нужна лишь красота и чистая любовь, Мария. Первым вы меня уже одарили, но где же найти второе? Всё вокруг лишь суета и деньги, а искренности в мире так мало. Мария, вы знаете как переводится ваше имя с Угасшего? – Я, к сожалению, не настолько образована, чтобы знать Угасшие Языки, – виновато заалела служанка, по-прежнему сохраняя весёлую улыбку. Поэт как будто заразил её своей, не спадающей с лица. – Мария – значит «желанная», – Давенант выдержал небольшую театральную паузу, глядя девушке в глаза. – И могу заверить, что вы соответствуете этому. – Вы очень милы, Уильям, – ответила та, отвесив нечёткий игривый реверанс. – И вполовину не так мил, как вы, Мария! Вы так похожи на весну, столь нежную, расцветающую, но в то же время буйствующую внутри, блестящую и пронзающую молниями чар в пахучий дождливый день! – Красивых слов вам не занять, мессир, однако вынуждена вас оставить и вернуться к работе, – бойко ответила беловолосая девушка и нехотя развернулась назад, оставив троицу продолжать беседу. Когда пружинистый шаг девицы пропал прочь с очарованных глаз Уильяма, тот повернулся к Годрику, вскинув руку вверх, и воскликнул достаточно громко, чтобы можно было услышать из-за стенки: – Какая женщина, мастер Годрик! Просто грациозная серна! С такой можно провести вечность в Бездне! Какое упущение, что я раньше не посещал ваш дом, сэр Дюпон, я сделал самую грубую ошибку за всю свою, пусть и недолгую, жизнь. Раньше она казалась мне светлым торжеством, но сегодня я чувствую, будто всё время жил в ненастоящем, выдуманном мире, который уже не кажется таким привлекательным. Не совру, если скажу, что теперь он кажется и будет казаться впредь унылым и серым. – Я рад, что вам понравилось у нас, мессир, – учтиво произнёс капитан стражи. – Но я бы вернулся к делу. Годрик, я думал о том же, о чём ты сказал, этот случай был спланирован, но либо очень по-дилетантски, либо принца и правда не желали убивать, однако против этого говорит тот факт, что он в итоге всё же умер; тогда я не понимаю зачем все эти сложности, можно было оставить труп на улице или спрятать, чтобы не нашли ночные жандармы, но его отпустили. А Саймон не из тех, кто не даёт отпор. Если только его кончина не была посланием к семье Камио от наших врагов. Хотя они никогда раньше не осмеливались на преступление против самого могущественного дома в Городе. – Кх-м, сэр Дюпон, позвольте слово, – вежливо встрял рыжий поэт. – Вы мыслите, как настоящий стратег! Нужно отдать должное вашей проницательности и рыцарскому чутью. Я же думаю, что дело куда проще. Вы зрите слишком глубоко, именно так, как велит ваш долг, но вы не меньше моего должны знать из опыта, что не всё в нашем мире – чья-то мастерская пьеса, сыгранная по правилам драматурга. Хотя, иногда драматург попадается слишком уж неграмотный, сложно с этим спорить. Видите ли, среди круга общения Саймона есть те, кто… не хотелось бы никого осуждать, но я вынужден это сделать ради нашей с принцем дружбы, – есть очень глупые, бесчестные и завистливые люди. Принц Саймон – выходец из самого уважаемого и, как вы правильно заметили, могущественного семейства в Городе. Влияние Камио на прочие круги аристократии, как и на наследников таких семей, велико. К тому же принц практически всегда был во всём лучше их: в фехтовании на мечах ему не было равных, в ухаживании за девушками – ну, разве что я превосходил его. К тому же, он был неглуп, напорист, ему превосходно давалась риторика, так, что даже у книгочеев спорить с ним желание отпадало. Саймон умел держать жизнь в руках, надо это признать. И это меня всегда привлекало в нём. А его во мне, возможно, привлекало моё неумение держать язык за зубами. Если я и восхищался им, то только искренне, и никогда не восхвалял его, как прочие, из лести. Скажу откровенно: среди его друзей были те, кто ему очень завидовал и был обижен на принца по самым разным, даже надуманным поводам. Кто-то банально хотел оторвать кусочек внимания самого влиятельного юноши, но не получал его; кто-то завидовал его силе и мастерству; допускаю даже, что принц мог неаккуратно пошутить и задеть чью-то честь. Вы же знаете эти горячие головы, сэр Дюпон! Интеллекта внутри их черепов, как света в Бездне. Например, я знаю, что Саймон имел не самые лучшие отношения с принцем Конрадом Этельбертом – они как-то повздорили из-за мелочи, вроде как Конрад в вечерней компании перебрал вина и употребил весьма нелестное слово по отношению к благородной Аннабель Камио. Саймон поколотил бездарного хама, и, если мне дозволено выразить своё мнение, правильно сделал, хотя я бы на его месте поступил иначе – не люблю решать споры насилием. Но Саймон защищал честь своей семьи, в этом его нельзя упрекнуть, а Конрад известен тем, что долго хранит обиды. Или, например, Раймон Арто – выскочка, каких мало. Вы видели его хрупкое тельце? Ему может переломить шею даже нагрянувший ветер. Амбициозный юноша, слишком любит чтобы его уважали. Вы же, должно быть, знаете его отца – Робара Арто, он тоже военный. Думаю, недостатки его воспитания сделали из принца Раймона прекрасного интригана и манипулятора: если не можешь использовать силу – используй хитрость, такова человеческая натура. Насколько мне известно, мой друг с Раймоном не поделили первенство в стрельбе по мишеням. Казалось бы, это несерьёзный повод, но Раймон не любит терпеть унижения в спорте, он никогда не ввязывается в схватки, в которых не сможет победить, а глаз у него – просто соколиный. Отец его, лорд Робар… он же метил несколько раз на главное кресло в Совете, вы не помните? – Семья Арто не стала бы использовать такие методы в политической борьбе, сейчас они преданы Камио, – перебил Марк Дюпон, покачав головой. Годрик не мог поверить ушам, Уильям Давенант настолько ловко жонглировал именами из круга аристократии, что можно было подумать, будто он каждый день здоровается с этими людьми за руку и желает доброго утра. Алхимик не мог понять – был ли это очень продуманный блеф со стороны поэта или же он действительно знал то, о чём говорит? В случае блефа он вступает на очень скользкую дорожку, потому что проверить информацию не составит большого труда. Значит ли это, что Уильям намерено скармливает Марку имена, не имеющие никакого отношения к делу, но которые, тем не менее, могут сбить капитана со следа? Мастерство рыжеволосого актёра поражало. Он не просто стал другим человеком, но и своей речью заставил поверить себе, называя столько знакомых Марку имён, что теперь нельзя было уличить его во лжи. Он действительно говорил так, будто был членом узкого круга знакомых принца Саймона. И для этого он обладал всеми нужными знаниями, накопленными за время шпионажа. Уильям лениво взмахнул рукой в очередном бессмысленном жесте и небрежно покачал головой: – Нет-нет, я не сказал, что это мог быть хитрый план со стороны Арто, но согласитесь, вряд ли лорд Робар сильно расстроится от известия о потере Камио своего наследника. Вы видите военную хитрость там, где я вижу лишь детскую глупость, сэр Дюпон. Со стороны Раймона, как и Конрада, это могла быть очередная шутка, демонстрация неуёмного эго, они могли иметь цель просто проучить превосходящего их во всём Саймона. Без летального исхода, я имею в виду. Поверьте, мальчишки с характером в слепой зависти способны на многое, и эти двое – не единственные, кому хватило бы смелости проявить пылкий нрав. Есть ещё этот грубиян – Карл Валери; обезьяноподобный принц Айвиш… как его там… никогда не мог запомнить его имени; кроме него – прекрасный поэт Эразмус Гейл, вот уж кому хватило бы знаний достать и использовать яд. Кай Картер, чья семья владеет множеством ферм за стенами, я знаю, что он в обиде на Саймона за то, что тот слишком своевольно обращался с его сервами. Все они не очень любили принца Камио, но боялись сказать что-то вслух, хотя я прекрасно знаю, что они просто ему завидовали. А зависть, сэр Дюпон, разъедает так же, как пламя от лампы сжигает летящего в ночи мотылька. Зачастую всё очень примитивно, я бы даже выразился: по-идиотски. Мне, как поэту, грустно осознавать, что в нашем очень сложном, и от того красивом, мире существуют очень простые люди. Их мысли, порой, скучны и предсказуемы, а питают коварные деяния простые жадность и глупость. Я бы обратил на это внимание, сэр Дюпон. Чай, кстати, превосходный! Белоснежный поэт закончил свою речь и теперь вкушал напиток. Он сделал пару осторожных глотков, не проронив ни звука. Какое-то время в воздухе висела тишина. Марк смотрел на посетителей, изредка переводя внимательный взор с блистательного костюма Уильяма на притихшего и сгорбившегося Годрика, так и не притронувшегося к угощению. Зато Давенант поглощал его с большой охотой, но при этом манерно и изящно, без присущих простолюдинам грубых движений. Его руки плавно скользили по воздуху, когда тот приближал чашку к своим губам и чуть-чуть откидывал голову после того, как отрывался от неё, выражая наслаждение. – Сэр, я, должно быть, занял слишком много внимания, прошу прощения. Я знаю, что вы с мастером Годриком друзья, и вам наверняка хочется сделать перерыв от моей болтовни, могу я уединиться в гостевой уборной? – Разумеется, мессир. Я покажу вам комнату, – откликнулся капитан и привстал со стула, но Уильям встал первый и остановил солдата жестом: – Прошу, не утруждайтесь, сэр Дюпон. Невежливо оставлять нашего друга в одиночестве, я попрошу служанок показать мне путь, – лучезарно улыбнулся мужчина, сияя в огненных лучах, льющихся сквозь окно. – Как вам угодно, – согласился Марк Дюпон. – Мария! Проводи, пожалуйста гостя! Не успела девушка показать свои белокурые локоны в гостиной, как Уильям уже плыл ей навстречу, подобно лодке, мчащейся на риф. В его манерах была учтивость настоящего аристократа, но вместе с ней какая-то толика комедии. Было забавно наблюдать за его соблазняющей улыбкой со стороны, он словно играл со служанкой неприкрытый спектакль, по итогам которого участники будут вспоминать друг друга с улыбкой и хорошим настроением. Ухаживания Давенанта были нарочито искусственными, но настолько обаятельными, что Мария преображалась в ином цвете, чувствуя себя особой героиней их импровизированной игры. Как только поэт с девушкой скрылись в глубинах коридоров поместья Камио, послышались заметные смешки со стороны удаляющихся. Должно быть, нашли для себя новую нелепую шутку. – Твой товарищ очень… необычен, – нарушил молчание Марк Дюпон. – Да, знаю, – только и смог вымолвить Годрик. Алхимик только сейчас протянул руки к кружке с чаем и обхватил её кругом двумя руками. Тепло напитка согревало, хотя в комнате не было холодно. Но отчего-то было холодно внутри. Годрик чувствовал щемящую темноту, похожую на затаённый страх. Пока инициативу перехватывал Уильям, травник мог это скрывать, но когда артиста не стало рядом, ему сделалось некомфортно. Всё же, он здесь по его вине, и вынужден выслушивать непонятные гнусные наветы на совсем незнакомых ему людей, делая вид, что всё хорошо. Алхимик называл своё чувство самыми разными эвфемизмами, но по какой-то причине боялся назвать это словом «совесть». Было в «совести» что-то страшное, отталкивающее. Значением этого слова казалось собственное отражение в начищенном лезвии гильотины. – Надо бы внимательней следить за этим человеком, – улыбнулся Марк Дюпон, не представляя насколько он был прав в своём изречении. – Не то у нас не останется служанок. Ты плохо выглядишь, друг. Тебе, наверное, всё это в тягость. – Что? Да нет, что ты, – отмахнулся Годрик. – Если я могу помочь, то рад это сделать. – И тем не менее, тебя как будто что-то мучит. Наверное, неприятно говорить о всём этом после того, как леди Аннабель велела запереть тебя в темнице. Ты ведь застал смерть Саймона, а теперь разгребаешь чужой мусор после всего. Но я рад, что ты отделался испугом, если бы я был вынужден сгноить своего друга в камере, никогда не смог бы с этим жить. – Я бы тоже не смог жить, если бы меня сгноили, – слабо натянул уголки губ алхимик. Шутка помогала расслабиться внутренне, тем более, что шутки над собой – самые лучшие. – Надеюсь ты не сердишься на меня за это. Приказ лорда для меня неукоснителен. Кстати, ты мог бы зайти к нам с Аврелией в гости, а не рисковать головой, возвращаясь сюда. Думаю, что этого высокопарного Давенанта мы бы тоже приняли. При условии, что Аврелия не покажется ему на глаза, конечно! – Просто не хотел отвлекать тебя работой в семейное время, у тебя его и без меня мало. Кстати, как твоя жена? Как рука? – Годрик откинулся на мягкую спинку софы. Спина предательски заскрипела от смены положения, пластины протеза почти неслышно щёлкнули друг об друга. – Каждый раз спрашиваешь про это, – пожал плечами Марк и расправил усы в задумчивости. – А вот она уже и не вспоминает почти. Иногда только жалуется на боли в… несуществующей конечности, а так – это всё, что её беспокоит. – Такое бывает, – кивнул алхимик. – Я бы счёл это выдумкой, если бы не знал историю одного наёмника-рейтара в войне с Северными Кланами, которому ядром начисто оторвало правую руку. Так он утверждал, что всегда чувствует её, как живую, только схватить ей ничего не может. Я тогда был совсем мальчишкой и думал, что старик бредит, но на войне много нового узнаёшь. Марк опять ухмыльнулся, убрав пальцы от приглаженных чёрных усов; Годрик, почувствовав облегчение, тоже позволил себе вернуть естественный дух. Чай и правда оказался хорошим. Помимо дорогого сорта его нужно уметь правильно заварить, с чем прислуга дома Камио справилась превосходно. Алхимик поглаживал в руках фарфор, расслабив спину на заднике софы. Софы, на которой совсем недавно истекал кровью принц, раненый хладнокровным Эдгаром из клана Умбра. – Ты веришь ему? – капитан стражи Камио кивнул головой в сторону коридора, скрывшего в своей утробе за стенкой парочку юмористов. Годрик растерялся и думал, что же ему ответить. Он опустил взгляд в напиток светло-древесного цвета и сказал: – Я простой целитель. Я смог определить проблему, но не смог её решить, а собирать мозаику вообще не мой профиль. Мне попросту повезло встретить в лавке столь осведомлённого клиента, я решил, что тебе может быть полезно узнать всё то, о чём толкует Уильям. Ведь я обещал помочь. – И я очень тебе благодарен, правда, – заверил Дюпон. – Но я хорошо представляю сколько настоящих змей обреталось вокруг Саймона. Конечно, я знал, что принц не ладит с некоторыми юношами из прочих знатных домов, он был очень… своеобразным молодым человеком. Он знал за кем в Городе реальная власть. Но твой товарищ рассказывает такие вещи, которые я не мог узнать от самого Саймона, и я допускаю, что описанное вполне может быть. Но вот вопрос: не использует ли этот фельетонист информацию в своих целях? – Ты думаешь, что он всё выдумал? – содрогнулся Годрик. – Не обязательно. Но иногда можно преподнести информацию в том свете, в котором тебе выгодно: замолчать одно, указать на другое. Нужно понимать – не использует ли Давенант тебя, меня и смерть принца как способ отомстить своим неприятелям, оклеветав их. – Если это так, я буду чувствовать себя неловко, – выдохнул алхимик, чувствуя, как беда отходит прочь. Марк Дюпон не сомневается, что Уильям Давенант действительно был знаком с Саймоном, он сомневается лишь в честности относительно названых им имён. А значит прикрытие Умбра остаётся по-прежнему сильно. – Ну уж нет, твоей вины нет, это моя работа – оберегать семью Камио и проверять всё, что может нанести ей вред. Просто… некоторых людей нужно проверять особенно тщательно. Молодые аристократы весьма умелы в уничтожении себе подобных. Что… только подтверждает слова твоего друга. Ох, Бессмертный Иеремия! Может быть, и правда всё очень просто, и я ищу врага там, где его нет? Шаги приближающихся туфель по лакированному деревянному полу отстукивали мерный и величавый набат. Уильям не торопился, шагал медленно, как на прогулке. Марк повернул голову в сторону коридора, ожидая восхода сиятельного поэта над головами смертных. И он явился. Довольный и энергичный, Уильям Давенант остановился напротив стула охранника поместья. – Сэр Дюпон, вы не представляете, как я люблю искусство! – Больше, чем служанок? – тот приподнял бровь. – Я… как бы, да, но, как бы, нет! Женщины ведь тоже форма искусства, сэр Дюпон! – замахал руками поэт. – Я прошу прощения, но я мельком, совсем одним глазком заглянул на второй этаж, проходя мимо лестницы. У вас такая изумительная коллекция картин! Это же наверняка подлинники! Я просто не смог отказать себе в любопытстве, это же настоящие шедевры! Саймон никогда не говорил о том, что у его семьи такой прелестный вкус в живописи. Я просто обязан был их увидеть хотя бы миг. – Надеюсь, это принесло вам удовольствие, – вежливо кивнул Марк Дюпон. – Ещё какое! Не знаю почему Саймон прятал от меня такое сокровище, если бы я только знал, мы бы уже давно были с вами знакомы. Ох, милая моя, я совсем забыл попрощаться! Уильям развернулся на шорох у стенки и обратился к Марии, сопровождавшей его по коридору. – «Желанная» звезда! Огонёк, горящий в Бездне! Вы – самый прекрасный цветок в этом саду, не забывайте этого, ибо это заставляет вас улыбаться, а когда вы улыбаетесь – вы только хорошеете! – Моё желание, чтобы гость был всегда доволен, – смущённо зардел «цветок» на щеках служанки. – И он доволен, как никогда не был, – зачарованно протянул поэт, вильнув головой вбок. – Но я вынужден покинуть вас, хотя вовсе не хочу этого делать. Сэр Дюпон, скажите, я могу ещё чем-то помочь вам в расследовании? – Вы очень многое сделали для семьи Камио, я обязательно прислушаюсь к вашим словам и проверю каждую деталь, на которую вы пролили свет. – Ответ настоящего рыцаря! – восхитился Давенант, поправляя свой белый костюм. – Как жаль, что в моей жизни нет таких преданных делу людей, как вы. Всё, что мне остаётся – пожелать удачи в нелёгком деле. Это малое, что я могу сделать для ушедшего Саймона. Ну а вам, миледи, желать мне нечего, ибо не может быть несчастен тот, в чьём сердце пестрит такая красота. Мастер Годрик, не составите ли мне компанию в пути? – Если желаете, – ответил алхимик, ставя чашку на столик. Уильям ясно давал понять, что спектакль окончен, пора тушить огни на сцене и удаляться, не выходя на бис. Годрик был уверен – на то у шпиона есть поводы, и его уход – знак, что план либо выполнен, либо кардинально меняется. Что такого углядел поэт за недолгие минуты в коридоре станет известно только тогда, когда они останутся наедине. – Желаю, ещё как! Люблю компанию. Хорошо, если умных людей, – подтвердил он, направляясь к двери. Марк Дюпон вызвался проводить их до ворот. При этом поэт ненавязчиво вертел головой, с немалым любопытством оглядывая пышный сад Камио и пристройки на территории. Под конец гости обменялись прощальными поклонами и пожеланиями, а броский Уильям прощался с капитаном примерно минуту с фирменной речью в своей цветистой манере. Они возвращались назад, камень дорог встречал их туфли раскинувшимися закатными тенями. Колесница Иренион в очередной раз уходила в Бездну, подняв привычный алый штандарт. Небо овеяно бежевым ореолом, углы башен и шпилей стали чёрными, как абсолютная пустота. С Холма открывался прекрасный вид на затухающий вечер – высота не мешала созерцать уголёк на стыке с землей, пробивающийся последним светом сквозь голые ветви дерева. От открывшейся картины веяло стужей осени. Навстречу брел одинокий фонарщик с инструментами. Часовня Иеремии торжественно огласила время троекратным ударом в колокол, люди расходились по домам, будто прячась от тоскливого осеннего ветра, оставив его властвовать на улицах до утра. Ночь – истинное время подлецов и лиходеев, Годрик уловил в этой мысли горькую иронию, чувствуя, как тяжесть Бездны ложится на его плечи с каждым шагом навстречу тонущему солнцу. – Свернём здесь, – тихо сказал Эдгар, – не хочу, чтобы образцовый сторож пустил за нами образцовых служек. – Я уже думал ты не заговоришь. – Наговорился, прости. Аж горло пересохло пересказывать им цитаты из бульварных романов. – Так… – протянул алхимик в нерешительности. Он думал, что уже стряхнувший личину поэта-нахлебника Эдгар поделится с ним наблюдениями, но всю дорогу от усадьбы Камио он сохранял молчание и вкрадчивую внимательность. Целитель выжидал, но интерес внутри пересилил: – Ты нашёл, что искал? – Мы искали, – с нажимом поправил уже бывший поэт. – Это наша совместная заслуга. – Ну хорошо, мы нашли, что искали? Ты куда-то запропастился, а потом поспешил уйти, и я понял, что ты что-то задумал. – Жаль дамочек, – вякнул рыжий, проводя рукой по прилизанным волосам, будто проверяя их целостность. – Они такие забитые, помимо мрамора на стенах не видят ничего. От сервов их отличает только красивая форма, а в голове – совсем пусто, видимо, всё вытеснили правила сервировки столовых приборов. Могу поспорить, что жизнь в золотых клетках делает их податливыми. Ты много лакеев видел в прошлый раз, когда был у них? – К чему вопрос? – Да так, думаю. Прекрасных леди со стройными ножками куда больше, в этом я не сомневаюсь. Повезло же мужской половине слуг! Наверное, ждут любого момента, когда лорд со своей канарейкой отвернутся, чтобы скрасить дамам вечер. – Тебя сейчас правда волнует личная жизнь слуг? – Это я к тому, мастер Годрик, что женщины… ну, по крайней мере, та белокурая прелестница, явно истосковались по мужскому вниманию. Я не преминул этим воспользоваться, – самодовольно ухмыльнулся Эдгар. – Как ты понимаешь, я отлучился во время разговора не по зову буйной физиологии. Я использовал отведённые мне минуты, чтобы взгромоздиться на уши этой «желанной» Марии в коридоре. Сперва мы поговорили о картинах, которые были видны с лестницы, ведущей на второй этаж. У них там целая галерея! Я сказал, что большой любитель всякой бесполезной всячины, а служанка гордо похвалилась, что Камио обладают внушительной коллекцией прочих полотен. По её словам, они находятся в какой-то комнате у донжона. – И что? Ты же не картины ищешь, – ответил алхимик, когда Эдгар выжидающе замолчал, ожидая реакции на новость. – Понимаю твой скептицизм, но подумаем вот о чём, – тот поднял палец в поучительном жесте. – Повода доверять такой слепой информации, конечно, нет. И это резонно. Но если у Камио есть такая превосходная галерея картин, среди которых есть ценные экземпляры, а поверь старому плуту – они там есть, почему некоторые находятся где-то в донжоне, а не на видном месте? Для знати такого уровня престиж – не последнее слово, какой смысл прятать дорогие произведения искусства где-то ещё, откуда их не видно гостям? Даже в гостиной есть парочка натюрмортов. Если в поместье есть уголок, где спрятан антиквариат не для глаз, значит и такая реликвия, как чаша маркиза Сеира, тоже может быть там. По крайней мере – это след. – Звучит… не очень надёжно, – скривился алхимик, поёживаясь от холода. Солнце окончательно скрылось за горизонтом и теперь они двое вышагивали по улице, озарённой светом масляных фонарей. – Именно поэтому я пригласил эту простушку на свидание, – неожиданно весело сказал Эдгар, растянув поразительно ровные скулы в широкую и светлую улыбку Уильяма Давенанта. Следующие несколько дней он не появлялся. Не приходил в своей наглой манере, не читал заумные нотации, не оставлял посланий, и даже никак не выдавал своего присутствия в Городе. Пару раз в свободное от работы время Годрик выходил на улицу прогуляться, высвободить обоняние, скованное невозможной палитрой запахов из лаборатории, описания которым не придумал бы самый красноречивый книгочей. Алхимик полюбил свежий воздух. Иногда он запирался у себя в лавке, не выходя сутками, занимаясь научной работой, едва перебивая время обедом или отдыхом, в течение которого минутами смотрел в стену, откинув ноющую спину на спинку стула и пытаясь стерпеть боль без алхимических соединений. Он прикладывал руки к уставшему лицу и вспоминал милую девочку Флоретту. Наивная мысль придавала ему храбрости: как бы ни было плохо ему, ей – многократно хуже. В мыслях вставали её измученные бессмысленные глаза, глядящие будто сквозь тебя. Тогда, когда Годрик погружался в вязкую пучину мыслей о ней, он не мог оставаться на месте и спокойно сидеть в душащих стенах. Что угодно, лишь бы не зацикливаться на размышлениях. Пальто на плечи, ключ в замок – прочь по Долгой Улице, слушать шум, чувствовать ветер, смотреть на движение прохожих. Лишь бы не думать, лишь бы не думать. Тогда-то алхимик и полюбил свежий воздух. Он бродил по Городу, порой совершенно бесцельно, пытаясь вернуть себе способность работать. Он оглядывался по сторонам, заглядывал в лица прохожих, останавливался на беседу со встреченными знакомыми, а Эдгар будто испарился. Годрик не ожидал от удачи невероятной щедрости, позволившей бы столкнуться с ним в толпе – этот проныра умел прятаться. И тем не менее, пугливый целитель чувствовал себя покинутым. Он не знал, что будет дальше и боялся этого незнания. Он выполнил всё, что от него требовал мифический клан Умбра, больше в его власти не находилось ни одной нити, ведущей к артефакту Сеира Камио; выполнят ли теперь Умбра свою часть сделки? Позволят ли ему получить то, чего ему – нет, даже больше – всему Кольцу так отчаянно не хватает? Говорят, сомнения присущи всем творческим людям. Годрик себя таковым не считал, хотя в безумии научного голода он чувствовал себя настоящим творцом – хаос на столе и в чернильных пометках сжимался в его живом разуме, перед ним царила груда негодных материалов, испорченных при очередном опыте, тщательно записанном, затем исправленном пометками сбоку, затем перечёркнутым, затем скомканным и выброшенным прочь куда-то в дальний угол. Сомнения присущи всем. Точка. Алхимик не мог заставить себя выбросить мысли о связном клана Умбра из головы. Что если клана вообще не существует, и это лишь байки, придуманные народом для народа, как многие из историй, созданных ради того, чтобы было кого бояться по ночам? Нет, это не так. Умбра реальны, и доказательства тому есть, Годрик не может их отрицать. Иногда он проходил мимо дерева, под кронами которого притаилась горбатая книжная лавка Габриэля, но не решался зайти внутрь. Он ничем не мог помочь, кроме своего присутствия. Надежда, которую он хотел подарить Флоретте, напарывалась на ледяную корку апатии, и от этого ему становилось неуютно, будто бы он был повинен в своей беспомощности. «Багрянец» не щадит никого, она это знает. Сколько бы раз Годрик ни пришёл к ней, как бы ни утешал, какие бы только слова ни подобрал – это бесполезно. Осень накладывала печать на вечный дуб, охраняющий спокойствие лавки: листья утрачивали влагу, чёрствость сменяла зелёную жизнь. Словно последние уходящие от пристани корабли, они с неохотой отрывались, цеплялись за толстые ветви и уплывали куда-то вдаль, влекомые холодными порывами. Красные, уже опавшие листья, устилали крышу и основание дома – древо нещадно разливало свою кровь, чтобы через какое-то время возродиться снова и окутать малахитовым куполом родную крышу. Алхимик возвращался домой, не в силах точно сказать: более отдохнувшим или уставшим. От ходьбы боль в позвоночнике усиливалась, но через какое-то время затихала, когда он садился за работу. После ухода от Марка Дюпона он засиживался допоздна за книжной рутиной, пытаясь изучить что-то ранее непознанное или наделать своих заметок, часть из которых была непригодна, и наутро отметалась прочь, как ненужная. Годрик размывался в строках, подсвеченных ровным пламенем канделябра, забивая разум перед сном насколько это возможно, чтобы сразу заснуть. Лишь бы не думать, лишь бы не думать. Это утро началось так, как начиналось любое из них. Годрик старался тщательно соблюдать утреннюю гигиену, не в последнюю очередь потому что был целителем и знал, насколько важно держать тело в чистоте. К тому же, в лаборатории ему приходилось иметь дело с различными остаточными продуктами трансмутации и разложения: вредными испарениями, копотью, пятнами от масел – всё это требовало ухода. В дневное время лавка была открыта для всех посетителей; отперев дверь изнутри и сев на стул, по привычке тронув вживлённый в центр спины металл, Годрик пододвинул к себе бумажные листы со вчерашними записями и чернильницу, намереваясь разобраться с собственной словесной чехардой, но ему не дали и минуты. Дверь тут же распахнулась, силуэт перекрыл собой утренний тусклый свет в проёме. Не крестьянин, но и не богач – одет просто, в фигуре чувствовалась какая-то грубая угловатость. Руки крепкие, подбородок квадратный, рубашка небрежно заправлена в брюки, выпирая с одного бока надутым комком. Разговаривал он грубо, без искры учёности в речи, чуть охрипшим командирским голосом. Такие как он навевали у Годрика скуку. Ничего нового. Вот этот гражданин встал пораньше, очевидно, чтобы заскочить в лавку аптекаря чуть свет, прежде всех насущных дел, чтобы купить средство для повышения мужской силы. Годрик, поймав в фигуре средний денежный статус, не предлагал ничего изысканного, что мог бы предложить привередам из знати, он посоветовал ему взять простое средство, любимое у простого мужичья. Средство сладко пахло орехами и мёдом, но посетитель недовольно кривился. – Говорите, мастер, оно точно помогает? – в который раз вопросил рослый детина, ворочая склянку в пальцах и осматривая стекло, словно можно было оценить действенность средства на глаз. – Да, помогает, – в который раз ответил алхимик. – М-м-м, – утробно протянул посетитель, – а если не поможет? – Значит у вас более серьёзные проблемы, чем вы думаете. – То есть как? – Организм человека не вечен, что-то неизменно ломается, и иногда безвозвратно. – Ну нет, у меня ещё не до такой степени. Точно поможет, значит, – сам себя заверил клиент. Как всё просто решилось. – А вот Деррик, сосед мой, говорит так: нарвать крючковицу за стенами, на мелкие такие кусочки порвать и с едой употреблять. В кашу, там. В… молоко, наверное. Названная на деревенский манер крючковица – разновидность сорняка в виде терновника. Переплетение колючих тонких веток, напоминающие змеящиеся лианы с колкими шипами и покрытое редкой мелкой листвой – Годрик даже отдалённо не понимал какую часть кустарника сосед Деррик предлагает нарвать, а какую порвать, но одно было ясно – рецепт шёл из крепких устных традиций, не имеющих ничего общего с алхимией, как наукой. Ибо даже самоучки-травники не считали омицернос, ласково обозванный крючковицей, чем-то кроме надоедливого прожорливого куста, что расползается всюду, пока его не искоренить. – Не хочу расстраивать, но это недоказанный метод воздействия, – покачал головой целитель. – Ага, как же! Деррику-то вот помогло! Стал бы он мне врать? – Это по-прежнему не доказывает действенность. – Угу, а почему тогда помогло, если не доказывает? – На то есть множество причин, я не знаю сути проблемы вашего друга, помочь ему могло что угодно, и необязательно именно поедание придорожных кустов. – То есть, вы не знаете почему помогло, мастер? – перешёл на хамоватую манеру мужчина, скосив брови, как бы спрашивая: «что, съел?». – Не знаю и не могу знать, – пожал плечами Годрик, сохраняя спокойствие духа. К чему объяснять принципы действия науки тому, кто не владеет даже основами логики? – Тогда и не можете знать поможет ли мне это средство? – ликовал покупатель, всё ещё покручивая баночку в руках. – С чего такой вывод? Я – аккредитованный Советом лекарь, в действии этого средства я уверен, потому что оно… работает, – вялым жестом указал алхимик на склянку в лапищах. Та поблёскивала на свету, отсвечивая тонкой искрой, будто бы желала подать сигнал о том, что ей тут очень неудобно находиться. – Наверное, потому что я деньги за него плачу, да? А за что не плачу – не помогает, – издевательски фыркнул мужичок. – Что-то развелось нынче обманщиков, куда ни приди! На каждом рынке норовят всучить что-нибудь, и тоже все кричат: «помогает, помогает!», – для убедительности спародировав речь уличных зазывал вспылил тот. – Но вы же сами ко мне пришли, – парировал Годрик, но дождаться ответа неприятного собеседника не смог. Дверь сильно толкнули снаружи, та отлетела внутрь и стукнула о стоящую у входа тумбу. В комнату быстрым шагом вошёл Эдгар. – Годрик, надо бы поговорить, – бесцеремонно выплеснул рыжий красавец, одетый в опрятное тёплое пальто, чем-то схожее с коричневым плащом самого Годрика по фасону. – У меня посетитель, присядь пока, – указал рукой на маленький диванчик у стены целитель. – Да, вообще-то! – поддакнул работяга, развернувшись к пришедшему. – Займите очередь! Развелось тут. – В Бездну твоих посетителей, Годрик, это срочно, – не обращая внимания на упирающиеся прямо ему в лицо скулы клиента, молвил Эдгар. Неловкая секунда тишины, и он резко повернулся к мужчине, который то ли не понял сказанного, то ли не успел сообразить резкость интонации, и застыл, буравя рыжего взглядом. – Что у вас там, мазь от мозолей? Отличное средство, рекомендую, пользовался сам, расплачивайтесь с мастером и бегите мазаться. – Ты кто вообще такой?! Ты меня ещё поучи что мне делать, шавка! – взревел бугай, тыкая лицом вперёд, будто копьём. – Жену свою учить будешь, да и то – когда женой обзаведёшься! – Я… Бессмертный Иеремия… прошу прощения за грубость, – чуть ли не заикаясь проговорил Эдгар, лицо его изменилось на перепуганное, будто бы он только что осознал, что совершил великую оплошность, и это осознание ошарашило его. Самоуверенное лицо поникло, брови понуро свелись в кучу, он даже как будто стал меньше ростом. – Я… просто… ах, Бездна, я в последнее время сам не свой, просто не слежу за языком, тысячу раз виноват, господин. Не хотел оскорбить вас. – Слюни подбери, говорун. Я, между прочим, уважаемый человек в артели! – сбавил пыл клиент. – Да, ещё раз извиняюсь за поведение, я не со зла, просто не хочу, чтобы между нами были разногласия, позвольте выразить вам мои сожаления и оплатить вашу покупку, – натянуто улыбнулся плут с видом уличного кота, съёживающимся от любой мелькнувшей тени. – Предложение принимаю! – деловито кивнул мужичок. – Я в артели ночами не сплю, всё для Города делаю, можно же и уважительно отнестись, как к человеку, да? Ты ж нормальный парень, чего грубить полез? – Всё нервы, простите, работаю не покладая рук, времени нет, голова забита, – затараторил Эдгар, вытаскивая монеты крупного номинала и кладя их на стол алхимика. – Мастер, я с вами расплачусь? Годрик утвердительно кивнул. Крепыш победно сжал свою склянку в большом кулаке и, явно довольный событиями, сообщил: – Так ты наш брат-работяга? По твоему виду и не скажешь. Понимаю, парень, сам такой же. Иногда тоже ворчать приходится, а что делать? По балкам весь день шныряешь, как сорока, дома родного не видишь, порой и разговаривать не хочется. Работа – неволя. Что ж, бывай, мастер! Он поспешил удалиться с приобретением, наверняка думая, как бы нервный грубиян не передумал. Лицо Эдгара моментально приняло обыденный вид, а рука молниеносно соскребла со стола свои же монеты в карман. – Фух-х! Хорошо. А то это могло бы затянуться надолго, – проворчал он, пододвигая стул к Годрику. – Запиши где-нибудь сколько я тебе должен за мазь. – Это не мазь. А деньги у тебя в кармане. – Нет, Годрик, эти ты не захочешь принять, поверь, – повёл бровями Эдгар. – А к чему такая спешка? – Потому что в запасе у нас не очень много времени, и я хочу использовать любую минуту. Информация стала немного точнее: в коридоре есть комната, прилегающая к донжону, там хранятся какие-то ценности. Слугам запрещено туда входить, всё на замке, ключ от этой комнаты есть только у Теодора, а стражникам, делающим обход, приказано регулярно проверять замок на двери. Сам замок имеет какую-то хитрую конструкцию, мне описали его как железную коробку, навешенную на стыке. – Погоди, погоди! Тебе что, всё это рассказала служанка? – Годрик не верил своим ушам. Неужели незнакомый человек просто так возьмёт и обрисует даже замок на тайной двери в чужом доме? Если Теодор узнает об этом, у девушки будут огромные проблемы, а ещё большие проблемы – у некоего безродного щегольского поэта в белом, которого привёл в дом Камио алхимик. – Я умею задавать правильные вопросы, – улыбнулся хитрец и добавил: – И угощать правильными напитками прелестниц. – Выходит, что у тебя… то есть – у нас – получилось? – Это всё ещё туманно, но точнее я и не надеялся. Думаю, что мы на верном пути. Теперь нужно выпустить одну точную стрелу в мишень. – Что ж, хорошо. Будем считать, что я выполнил свои обязательства перед твоими покровителями? – улыбнулся Годрик. Но ответ заставил его быстро снять улыбку. – Нет, мы же не добыли реликвию маркиза. Всё, что мы делали – лишь половина. Теперь ты должен провести меня к двери. Внутри Годрика похолодело. Игры с тенью ему не нравились. – Я… нет, я не вор. Я не стану этого делать. Мы договаривались, что я разведаю поместье Камио, и разведка принесла плоды, хотя всё пошло не по плану с того самого дня, когда я сделал тебе яд, убивший принца… – Мы договаривались, что ты поможешь нам достать эту чашу, помнишь? Просто первая часть плана заключалась в разведке, теперь настало время действительно помочь нам достать её из сокровищницы Камио, – перебил Эдгар побледневшего целителя. – Умбра верит, что её можно взять, не привлекая внимания, мы так и сделаем. – Я не вор! Бездна, это безумие! – восклицал Годрик, глядя на лицо собеседника и пытаясь уловить в нём хотя бы намёк на шутку. Но это была не шутка. Неслыханно! Годрик едва сумел сохранить самообладание, часть него отказывалась верить в просьбу друга. Он уже нарушил клятву, данную себе же в юности – не причинять зла людям: сначала по его вине умер человек. Пусть и косвенно, но целитель ответственен за произошедшее. Да, его рука не совершала удар, но направила его. Алхимик не смог себе простить даже мысли о том, что его яд привёл к смерти принца. Потом он солгал своему другу, искреннему и честному Марку Дюпону. Он предал идеалы товарищества, подсунув ему под нос гидру, источающую лишь мерзкую ложь и маскируя это сладостными звуками. Дальше – больше, теперь Эдгар просит его о невозможном. Он молчал, обдумывая услышанное, а сидящий перед ним шпион снисходительно не мешал. – Но почему я? – наконец выдавил фразу алхимик. Голос прозвучал глухо, будто из пустого колодца. – У вас же столько сил, ресурсов… вы же… Бездна, вы же действуете по всему миру, достаёте что угодно откуда угодно, почему здесь вам нужен я? Да и что я смогу сделать? Вытащить дорогущую вещь из настоящей крепости – мне это не под силу. Не представляю как. – Годрик, я скажу честно, – молвил Эдгар вкрадчивым тоном. – Это дело Умбра оставили на нас с тобой. Понимаешь ли, с некоторых пор я потерял расположение клана, и теперь мне приходится отвоёвывать его обратно. Да, это сложно, мои покровители порой бывают бескомпромиссны, но всегда – честны. Я утратил доверие, и знаю, что заслуженно. Путь наверх извилист – это так, а задержки и просчёты, как случай с Саймоном, лишь отдаляют нас от цели. Но мы вдвоём способны завершить всё. Если ты думаешь, что Город снизу доверху забит одетыми в чёрное профессиональными ворами, скачущими по крышам тёмными ночами, то могу заверить – народная молва порождает множество мифов. Мне доверили эту задачу в качестве последнего шанса, и я намерен напомнить покровителям на что в действительности способен. Для тебя же, друг, это превосходная возможность показать себя. Умбра не забывают полезных людей. И, кстати, я получил от них кое-что, велели передать тебе. С этими словами Эдгар, как ловкий картёжник, желающий впечатлить подвыпивших новичков в таверне, выудил невидимым движением пальцев откуда-то из складок одежды тонкий блокнот в чёрном кожаном переплёте. На обложке не было никаких других отметин, кроме старости: ни инициалов владельца или автора, ни украшений, ни гравировок – только обтрескавшаяся местами кожа. Небрежным движением руки он подкинул блокнот на стол, и тот мягко шлёпнулся перед алхимиком. Рука самовольно потянулась к презенту, пальцы Годрика смяли мягкую бумагу, откинув первые страницы. Глаза скакали по выцветшим листам: что-то было поразительно знакомо, а что-то очень выбивалось своей нестандартностью. Записи были чётко структурированы, это не черновик, а полноценный мануал, старательно переписанный для личного пользования. Годрик даже не мог представить сколько автору пришлось испортить бумаги, прежде чем он составил этот блокнот. Содержание изобиловало подробными чертежами алхимических соединений и описаниями процессов. Навскидку некоторые слова были трудноопределимыми, как будто кто-то пытался писать на современном языке с вкраплениями иноязычных терминов, незнакомых в пределах Кольца. Задержав взгляд, Годрик сумел распознать описание некоторых методик трансмутации с помощью совершенно незнакомых ему соединений. Кто бы ни делал эти записи – он жил за пределами Кольца и имел большой опыт. Могли ли Умбра подделать тетрадь? Вероятно, могли. Однако автор трудов в таком случае вложил много сил в подделку, и был явно сведущ в алхимической науке, делая записи с соблюдением строгих канонов. Да и потом – книжица просто источала запах старины: помимо обшарпанной обложки и жёлтых сухих страниц со следами пятен от влаги, сами строки, порой, теряли очертания из-за высохших чернил. Ближе к краям листа надписи становились полупрозрачными, и лишь одна эта деталь говорила о том, что блокнот пережил уже пять-десять лет. Чтобы подделать это, необходимо было высушивать на солнце все страницы как минимум год. Годрик бегал глазами по содержанию и некоторые вещи цепляли его взгляд. Хотелось остановиться, прочесть внимательней, изучить постепенно, ведь одна запись нередко могла быть ключом к другой. – Кто это писал? – спросил он, не отрывая глаз от блокнота. Вопрос был задан будто в пустоту. – Понятия не имею. Но мне сказали, что тебе должно понравиться, – с наигранным равнодушием сказал Эдгар. На щеках его зарумянилась знакомая змеиная улыбка. – Это аванс. Остальное – когда закончим дело. «Чтобы ты не сомневался в том, что Умбра способны дать тебе то, что ты ищешь». – Это всё нужно изучить… Некоторые знания, описанные тут, требуют внимания, – задумчиво протянул Годрик. – Я вот что думаю, некоторые мечтают озолотиться, например. Либо снискать популярности, но обязательно положительной. Никому не хочется, чтобы его запомнили трусом или предателем. Что нужно обывателю для счастья: женщину, хороший дом, богатство, место в Совете, чтобы сидеть, как Теодор, подписывать всякие эдикты, пока жуёшь куропатку. Простые человеческие ценности, словом. А у тебя, Годрик, просьбы странные. Зачем тебе от Умбра именно это? Эдгар глядел с интересом, снова скривив тонкие губы в хитрой насмешке. Алхимик оторвался от записи и поймал взгляд товарища. Два немигающих глаза выжидали ответа, и он, подумав пару секунд, серьёзно ответил: – Потому что мы нуждаемся в этом. Не только я, но и Город, и даже больше. Кольцо… давно гниёт. Из Совета нам насаждаются идеи мирного времени, эпохи без войн, но так ли это хорошо? Мы окружены и замкнуты в себе, торговля с внешними территориями скрипит, путей выбраться отсюда – два: через северные проходы, которые мы когда-то пытались завоевать, и через море на востоке. Востоком заправляет Гильдия, преследующая свои интересы. А те, кто ходит через север – самоубийцы. Сейчас мы существуем за счёт своих ресурсов, и, казалось бы, у нас есть всё, кроме одного – знаний. Мы в стагнации, Эдгар. Мы не процветаем, оглянись – для нас это тёмная эра. У нас нет связи с другими цивилизациями, нет их опыта, нет их ресурсов, нет их культуры. И поэтому Умбра – единственное связующее звено: невероятное, нелогичное, непонятное, но существующее звено. Кто ещё может дать мне знания из других стран, инструменты для работы и опытов, материалы, незнакомые в Кольце? С ними я смогу развивать науку здесь, делать фантастические вещи, мы могли бы научиться лечить страшные вещи, избегать многие болезни, а, возможно, узнать о многих других, которые раньше были неизвестны и незаметны глазу, и предотвратить их. – Ого, а я-то считал тебя неразговорчивым, – вскинул брови Эдгар. – Думал, ты тихий, как мышка в норке. А ты, оказывается, мечтатель. Только вот откуда ты вообще знаешь, что наука за пределами Кольца развита лучше? Может, они только и мечтают, как бы к ним пришёл мастер-алхимик с Долгой Улицы и научил варить клюквенную бражку? Годрик захлопнул тетрадь и поднял над столом. – Ты сам принёс доказательства. Многие работы здесь описаны как у нас, но некоторые из них, я уверен, иноземного происхождения. Автор бывал и в Кольце и где-то ещё, где он имел возможность увидеть и записать знания, которые не описаны ни в одном современном трактате в наших землях. К тому же… есть ещё кое-что, – алхимик запнулся и замолчал. Рука предательски потянулась к спине, по привычке ощупать чешуйки. – Ты ведь знаешь, что у меня со спиной? – Она… кривая? – предположил рыжий с усмешкой. – Я думал, ты знаешь всё про всех. Я лучше покажу. Алхимик нехотя встал, аккуратно, чтобы не спровоцировать боль. Не торопясь он расстегнул три пуговицы на жакете, потом принялся за рубашку. С мягким шорохом он стянул её и отбросил на спинку стула, обнажив торс. Он повернулся к Эдгару, демонстрируя спину. Посередине в районе пояса красовалась неглубокая ложбинка, вогнутая внутрь и растянутая снизу-вверх, будто кто-то вырезал небольшой пласт плоти, оставив поверх шрама странную металлическую конструкцию, похожую на гигантскую сколопендру. Полоса металла тянулась вдоль спины от копчика примерно до середины, и состояла из разделённых меж собой подвижных сегментов на единой основе, как чешуйки доспеха, прилаженные одна поверх другой. Это был второй позвоночник – внешний – держащийся каким-то непонятным образом на коже, причём так плотно, что по бокам пластинки как будто врастали в неё. Чешуйки двигались вместе с изгибами тела, адаптируясь под положение спины. – Это экзоскелет. Почти как у паука. У них ведь нет позвоночника, вокруг которого строятся мышцы, им его заменяет внешняя хитиновая оболочка. У меня вот тоже нет позвоночника. Если быть точным, нескольких его частей. Семь лет назад я сильно поломал спину, и этот протез – единственное, почему я вообще могу ходить, – алхимик поёжился то ли от холода без одежды, то ли от воспоминаний о произошедшем. Продемонстрировав стальной хребет, он развернулся лицом к Эдгару и начал натягивать одежду назад. – Вживить подобное человеку невозможно. Такая операция требует недюжинных знаний, и ни я, ни любой другой целитель на многие тысячи лиг вокруг, никогда не сможем повторить то, что ты сейчас видел. Этому банально нет описаний ни в одной книге. Оно не просто фиксирует спину, оно внутри меня, держит мой скелет стальными иглами в местах, где кости были разбиты. – Выглядит жутко. Звучит ещё жутче. Но история была, наверняка, занятная, когда ты получал эту травму. Так и представляю: гордый алхимик с великолепной осанкой стоит, выпятив грудь! В руке у него сверкает сталь, за спиной робко прячется какая-нибудь деревенская красотка из тех, что дают только за медь, но в душе лелеют походы по светским театрам в компании смазливого ухажёра. М-м-м, повсюду роятся головорезы, готовые растерзать жертву, и только рыцарь-алхимик стоит у них на пути! – Ты мог бы зарабатывать написанием дамских романов, – устало проговорил Годрик, со вздохом вернувшись на свой стул. – А кто сказал, что я этого не делаю? – наиграно удивился рыжий. Секундное молчание разорвало нить разговора. Годрик ещё раз взглянул на чужую тетрадку с записями и покосился на дальнюю стопку листков в углу стола. Там покоилось то, что не давало ему свободно мыслить об алхимии, что переворачивало его представление о медицине и технике, известной мастерам – его старые наработки, которые он имел возможность подсмотреть тогда, семь лет назад, даже не понимая их сути. Разрозненный фрактал из мыслей, обрывки воспоминаний, чёрные кляксы домыслов – всё это хранилось там, в его собственных записях. Они не были целы и никогда не будут, если он не узнает об алхимии у тех, чьи знания превосходят данные лучших умов из научных книг и мануалов. Он качнулся на стуле и сказал: – Это история… не о рыцаре. Ноги пружинят на траве, ладони издают хлопок, плечи становятся тяжёлыми. Годрик выбросил руки вперёд и уцепился за выступающий край коры огромного дерева. Пальцы пронзила боль, кожа на подушечках содралась, и молодой алхимик, едва оторвавшись подошвами от земли, снова обрёл опору. Лазанье по отвесным поверхностям никогда не было его сильной частью. Честно говоря, ничто в его теле не было сильной частью – детство его прошло далеко от физического труда, зато вот меткость глаза и находчивость были натренированы ещё с ранних лет, когда Годрик был подмастерьем. Память капризным образом отказывалась отвечать о тех временах, видимо, блокируя что-то неприятное. Детство и юношество казались Годрику неким смутным, далёким пятном в чертогах сознания, хотя времени прошло не так уж и много. Худощавый и длинный парнишка с вечно непослушными светло-коричневыми волосами так и походил на малолетнего непоседу, предпочитающего дальние лесные прогулки, в которых можно сбежать от хлопот повседневности. Но от хлопот не сбежать. Годрику едва исполнилось двадцать, хоть выглядел он гораздо моложе, и на его плечах – старая двухэтажная мастерская, стоящая на Долгой Улице. Юный алхимик был не уверен, что халупа стоила таких денег. Прежний хозяин был рад продать прежнее запустевшее жильё, поэтому без промедления согласился на ту сумму, которой располагал Годрик, однако, чем дальше груз ответственности подкашивал начинающего мастера, тем больше росла уверенность, что за свои монеты он купил мешок с проблемами. Здание требовало ремонта, средств на который было взять негде; алхимическое оборудование было старым, пыльным, половина из него оказалась совершенно непригодна к использованию; весь худо-бедно стоящий интерьер хозяин давно вывез. Этим местом перестали заниматься и время поселилось в нём, стачивая гнилью доски и проедая потолки мхом. Конечно же, говорить о том, чтобы закупать сырьё для лаборатории у поставщиков, не было речи – сама лаборатория требовала серьёзных вложений. Памятуя детство и всё, чему его научили, Годрик занимался травничеством сам. Он был опытным ищейкой по части полезных растений, и безошибочно отличал сорняки от сокровища, потому что знал где и что искать. Сквозь пелену воспоминаний будто бы прорвался глухой звук удара палкой по костяшкам пальцев – опять нарвал не то. Алхимик плотнее затянул верёвки на заплечном мешке, чтобы тот не спал в ответственный момент. Руки опять устремились вверх, ногти впились в древесное основание, ноги упёрлись в твердь ствола. Рывок! Оттолкнувшись носком, Годрик прыгнул чуть выше и зацепился одной рукой за выступающий сук. Хорошее начало! Тело тяжелело с каждой секундой, вторая рука шарила опору где-то над головой. Мышцы напряглись, рука, обхватившая сук, задрожала, поднимая за собой груз. Через минуту алхимик почувствовал себя уверенней, пальцы крепко обвивали первые ветви, ноги стабильно упирались на выступы коры. Дальше дерево начинало ветвиться, помогая карабкаться человеку на вершину. Приняв устойчивое положение, опираясь равно как на руки, так и на ноги, Годрик, сохраняя баланс, сел на широкую искривлённую ветвь, дабы передохнуть. Он оттёр пот с висков и глянул наверх. Среди колючей листвы виднелось птичье гнездо венценосцев. Умные лесные птички с жёлтым хохолком и длинной шеей умели выбирать себе место для гнезда: этот вид всегда обитал только там, где есть древолом – ярко-жёлтый мох, прозванный так за склонность прорастать внутрь дерева, образуя трещины в коре. Где древолом – там и пища для венценосцев, эти проныры были слишком умны для того, чтобы добывать себе еду где-то далеко от гнезда, они её разводили у себя под боком, как человек разводит кур на ферме. И ферма для этих пташек – глубокие щели на вершинах, полные тёплого древолома. Годрик, увидев обитателей гнезда, сразу решил, что алхимическое сокровище должно принадлежать ему, не говоря уже о том, что в гнездо пёстрые воры тащили себе много лесного добра, среди которого может быть что-то полезное. В уме алхимик отсчитывал сколько бы ему дали монет за мешочек древолома, не будь он так нужен самому, а руки продолжили движение вверх по веткам. Чем ближе к вершине подбирался человек, чем труднее становилось удержаться и найти толстые устойчивые ветви. В глаза лезла густая листва, заставляя жмуриться, пальцы то и дело цеплялись за что-то острое, пытаясь слепо отыскать крепкую деревяшку для опоры. Под ногами шаталось, будто мир переворачивался наизнанку. Уставший алхимик просунул голову через очередную копну листьев и отчётливо увидел гнездо совсем близко от себя. Значит, где-то в стволе можно начинать искать трещины с древоломом и насекомыми. Годрик чувствовал онемение в полусогнутых ногах. Стараясь не расшатывать ветку, он потянулся к поясу, где покоился маленький нож. Венценосцы – умные и храбрые птицы. О первом Годрик прекрасно знал, а вот о втором узнал, когда пернатая гарпия с истеричным хлопаньем крыльев влетела в его макушку, как снаряд из мушкета. Алхимик пошатнулся, не понимая, что и откуда его атакует, а тем временем толстая большая птица яркого солнечного окраса металась среди листвы, то отлетая, то сближаясь с человеком. Цепкими лапами она метила в волосы, сбиваясь на лету, Годрику пришлось зажмуриться и вжать голову в плечи, опустив лицо вниз, к груди, чтобы бешенный птичий воин не повредил ему глаза. Венценосец защищал свою ферму. Дабы прогнать грабителя от своих насекомых в мягком жёлтом мхе, птица без устали налетала на него снова и снова. Годрик сжал нож в руке. Всё ещё не открывая глаз и не поднимая головы, он резко отмахнулся остриём от пернатой молнии, но не попал. Это лишь разогрело ярость обоих. Годрик сделал ещё выпад вслепую, затем ещё и ещё. И ещё. Рука с ножом налетела костяшками на что-то твёрдое, по всей видимости ветку. Годрик пошатнулся, вторая рука, упиравшаяся в природную балку под собой, предательски скользнула вслед за телом, оставляя жгучую боль от содранной кожи на ладони. Вес тела сместился, Годрик слишком поздно понял, что не сможет удержатся больше, и осознание этого пришло к нему только спустя секунду, когда под яростное биение крыльев, он завалился на бок и ощутил ветер свободного падения. Внутри заледенело. Страх полностью овладел телом, но недолго, этот внутренний лёд быстро разбился об искры внезапной шокирующей боли. Он налетел телом на ветку, отскочил от неё, и спустя секунду наткнулся боком ещё на одну. Кожа собирала на себе царапины от мелких веток, руки и ноги периодически бились об выпирающие сучья, переворачивая тело в полёте. Падение заняло не так уж много времени, не в пример меньше, чем восхождение под вершины крон. И окончилось темнотой. Годрик не чувствовал конечностей. Не чувствовал даже тепла в собственном теле. Какая-то далёкая часть рассудка помыслила о том, что он умер. Разбился насмерть, растекаясь кровавой кашицей по поляне у подножья великого дерева. Значит, так выглядит смерть? Ничего? Пустота? Веки с трудом разлепились, возвращая сознание алхимика в мир живых. Тень от дальних зелёных массивов ниспадала на его лицо. Через прорехи листвы почти не пробивалось солнце. Внезапно Годрик осознал, что умеет дышать, как прежде. Воздух наполнял лёгкие с каким-то странным скрипом. Разум почему-то отказывался контролировать дыхание самостоятельно, требуя постоянных приказов для этого. Вдох и выдох, вдох и выдох. Казалось, что если искалеченное тело хоть на секунду забудет об этом простом принципе, то перестанет дышать вовсе. Сколько прошло времени? Солнце скрылось дальше, двигаясь к горизонту? Или это просто темнеет в глазах… Вслед за дыханием он ощутил собственную конечность. Было странно чувствовать только её одну, и то – не целиком. Алхимик мог поклясться, что может двигать пальцами левой руки, и даже проводить дрожащими движениями внешней стороны кисти по щекочущей траве. Кроме пальцев, увы, больше ничто не откликалось. За зрением вернулось дыхание, за дыханием – движение пальцев, а за пальцами вернулась боль. Годрик был слишком слаб, чтобы шевельнуться, но чувствовал, что тело ломит, будто разбитый сосуд, каждая трещина которого сгорает в невыносимом жаре. Где-то в глубине кости пронзали мягкие ткани, подобно раскалённым иглам, вызывая кровотечение. Годрик хотел кричать, но не мог. Или не слышал своего голоса. Но разум вопил от мук. Голова налилась свинцом, мысли путались. В одно мгновение целитель осознавал свои травмы и незавидную учесть, и тут же мог забыть, провалиться во тьму, будто само восприятие времени ломалось и надрывалось в одном месте, чтобы продолжиться уже в будущем. Как будто не существовало никогда этих секунд, минут или часов. Оковы боли впивались в конечности, покуда свет постепенно меркнул. Деревья вокруг отбрасывали холодные, тянущиеся, как щупала, тени. Приближалась Бездна. Годрик едва мог дышать, ибо колыхание груди лишь раздувало проклятое пламя внутри. Левая рука, которой он осторожно двигал, желала нащупать что-то твёрдое, за что можно зацепиться онемевшими пальцами и попытаться сдвинуться с места. Нет, конечно же нет. Пальцы осязали только острые колоски травы, да и глупо было бы помышлять о том, чтобы переместиться. Самостоятельно с такой болью во всём теле он никуда не сможет добраться даже ползком. Алхимик застрял между жизнью и смертью. Где-то вокруг слышались шаги, будто земля сама издавала этот звук. Разумеется, это галлюцинации, кто в такое время пойдёт в глушь? Крона дерева стала чёрной без света, сквозь прорези листвы пробивалась мраморная крошка ночного неба. Лицо, размытое в тумане. Лицо огромного ворона. Годрик не понимал того, что видит, но думал, что если бы у ворон было человеческое лицо – оно было бы именно таким. Чёрная голова, острый нос, два немигающих глаза, следящие за алхимиком. Вокруг головы вырастало лохматое оперение. Получеловек-полуптица что-то говорил, но Годрик едва мог различить. «Больно», – всё, что он услышал от загадочного призрака, как будто это слово кто-то поместил ему в разум. Больно. Ворон протянул свои руки. Не крылья, не когти – руки, вполне человеческие, цепкие, с крепкими пальцами, впивающимися в плечи. Дух потянул его вперёд, и внутри будто что-то обломилось, обдав спину гораздо большей болью, чем он смог вытерпеть. Годрик кричал, или думал, что кричит; рука, ещё недавно гладившая свежую траву, затряслась мелкой дрожью. Голова, окутанная тьмой, потяжелела. Какой-то резкий запах наполнил лёгкие, похожий на воздух во время грозы. Он снова провалился во времени, перескочив вырезанный беспамятством момент. Над головой уже не было монолитного неба. Годрик видел внутренний конус деревянной крыши, пересечённый балками накрест. Тусклый свет обрамлял помещение. Непривычный запах грозы исчез, оставляя лёгкое амбре трухлявых досок. – Проснулся? Говорить можешь? – Д-да… Алхимик был не уверен, что ему не почудился стариковский голос. Более того, он даже не понимал – является ли это место плодом его воображения? Далёкая-далёкая мысль бродила в его сознании, как будто выдернутая из книги страница: это могли быть повреждения черепа, а из-за них – галлюцинации. К тому же запах неба, прореженного молниями, был знаком Годрику, но не наяву. Он смутно помнил, что читал о нём где-то, хотя подробнее вспомнить не мог. – Ты не в иллюзии. Всё это реально. Ворон! Странная тень металась под потолком. Годрик попытался пошевелиться, шея налилась тяжёлым железом, а голова тут же разболелась, но он смог повернуть её вбок. В свете свечей за столом сидела горбатая фигура. На плечах, словно воротник, покоился круг из перьев, ниспадающих на плечи. Домик был тесный, похожий больше на заброшенный сарай, чем на жилище. В нём не было ничего, кроме стола, сокрытого за широкой тёмной спиной человека-ворона; металлических подставок под инструменты, прибитых к стенам; ведра воды со шваброй в углу; большого рюкзака, приваленного в угол; и жёсткой кровати, на которой покоился сам Годрик. – Лучше не двигайся. Ты сломал все кости. Тебе здесь лежать ещё долго. Фигура говорила отстранённо, даже безучастно. Голова ворона шаталась из стороны в сторону, плечи едва подрагивали. Он что-то писал. – Пить хочешь? – Нет, – едва выдохнул Годрик, почти не размыкая губ. – Если захочешь – скажи. Ворон не поворачивался и даже не смотрел на больного. Годрик отметил, что боль вполне терпима, хотя ещё пару минут назад, когда он помнил себя в лесу под проклятым деревом, он содрогался от агонии. «Кто это существо? Оно – тоже целитель?» Перья подрагивали в полумраке. Моргнув пару раз, алхимик задержал взгляд на вороне, пытаясь сфокусироваться. «Это не перья. Это солома. Дешёвый соломенный дождевик, какой носят вилланы. Значит, он работает на полях?» Халупа и правда выглядела как бедняцкая. Такие часто стояли в деревнях и использовались в качестве схронов под инвентарь или излишки зерна. Даже ржавые подставки под инструменты на стенах сохранились. – Ты травник, да? – пробубнил ворон, обращаясь тихо к Годрику. – Да… – опять выдохнул тот через сжатые зубы. «Откуда он узнал? Наверное, снял с меня мешок, увидел травы, которые я насобирал, подумал, что я продаю их или работаю подмастерьем». – Я пойду в деревню. Могу долго не вернуться, так что лучше спи. Дальше будет тяжелей. С этими словами ворон отложил чернильницу на угол стола и встал с места. Наконец Годрик имел возможность разглядеть его фигуру целиком, в которой больше не было ничего необычного. Это просто человек, одетый, как бродяга. Чёрные запутанные волосы, спадающие на плечи, придавали ему молодости, хотя лицо испещрено старческими морщинками. Он показался алхимику очень высоким и широкоплечим, хотя, возможно, ширины ему придавали соломенные ленты накидки. Он глянул на молодого целителя усталым взглядом, мерцающим в свете свечей, и двинулся куда-то прочь. Лязгнуло железо, затем раздался скрип и хлопок двери. Годрик остался один в хижине. Ворон, оказавшийся простым человеком, был прав, когда говорил, что лежать Годрику придётся долго. Прошло несколько дней, в течение которых больной юноша подолгу отсыпался, изредка пробуждаясь только затем, чтобы принять снадобье из рук спасителя и снова провалиться в сон. Тело изнывало, но не настолько, чтобы не давать уснуть. Он в меру сил ел жидкие каши, которые старик брал откуда-то вне стен тесной лачуги. Тот сам кормил его с ложки, как младенца, ибо Годрик практически не мог двигаться: даже поднять голову для него было непреодолимым испытанием. Днями напролёт он лежал и превозмогал онемение по телу, пока его спаситель не дал шанс изменить положение. – Мне нужно тебя повернуть. Может быть неприятно, – однажды заявил ворон, наклоняясь над Годриком после того, как дал принять очередную порцию обезболивающего. И он опять оказался прав. Тело не слушалось, любое движение отдавало в кости сильнейшей болью, от которой перед глазами появлялись цветные всполохи. Ворон крепко, но аккуратно приподнял обмякшего травника и медленно перевернул на живот. Когда кратковременная пытка закончилась, Годрик почувствовал облегчение. – У тебя сломан позвоночник, – вновь подал голос неизвестный человек, – в нескольких местах. Мне нужно узнать где именно. Едва он закончил говорить, Годрик ощутил холодный укус острого металла. Челюсть сама собой сжалась от проступающей, как пятна крови через тугой бинт, боли. Ужас закрался в сердце, юный алхимик осознал: его режут живьём. Это ни с чем не перепутать: ему доводилось видеть, как лезвие вспарывает тонкой линией кожу, а затем та расходится в стороны, открывая алый зев. Сомнений быть не может, ворон делает с ним именно это. Годрик зажмурился. Боль становилась почти невыносимой, и неизвестно какой бы она могла быть, если бы его не отпаивали обезболивающими соединениями несколько дней подряд. – Придётся потерпеть, чтобы я смог заглянуть внутрь. И Годрик терпел. Терпел, сглатывая слёзы и обхватывая руками кровать до белых пальцев, чтобы унять тряску. Дыхание никак не приходило в норму, воздух вылетал из стиснутых зубов алхимика неровными толчками. Процесс всё длился, ворон молчал: хищное клацанье инструментов говорило за него. Бродяга орудовал арсеналом цирюльников с таким мастерством, что прочие могли бы позавидовать резвости престарелых рук и послушности пальцев. Алхимик то и дело порывался закричать не то от боли, не то от страха. С каждой минутой эти два неуловимых истязателя приближались всё ближе, заставляя плакать и умолять о том, чтобы дать телу передышку от страданий хотя бы пару минут. Но Годрик терпел ценой всей собранной воедино воли. Одна лишь мысль придавала ему воодушевление: чем быстрее это закончится, тем лучше. – Твой позвоночник раздроблен. Такое не срастётся, парень. Но не переживай, я помогу тебе. Мне только нужно было знать где кость сломана и насколько. Годрик не отвечал. Жар от раны всё ещё терзал его, куцая подушка, набитая соломой, промокла от безвольно текущих по щекам слёз. – Тебе придётся полежать ещё немного. Примерно до вечера. Я пойду в деревню, – зашуршал ворон за спиной и больше ничего не сказал. Алхимик не знал сколько времени прошло, солнечный свет не проникал в халупу: доски в стенах были накрепко приделаны друг к другу без зазоров. Ворон вернулся, хрустя чем-то металлическим. Звук был похож на лязг рыцарских лат, но Годрику слабо верилось в то, что старик облачился в железные доспехи, чудесным образом выискавшиеся посередине деревни. – Не спишь? – проскрипел ворон, подходя к своему письменному столу. – Нет. – Хорошо. Соединение заканчивается, будем экономить. Но, думаю, будет достаточно, чтобы ввергнуть себя в сон. – Кто вы? – тихо прошептал Годрик, прилепившись щекой к неудобной бедняцкой подушке. – Ты тут столько дней лежишь, а спрашиваешь только сейчас? – усмехнулся ворон. – Вы алхимик. – Ну, – бросил старик, – можно и так сказать. Он шаркнул стулом и встал, выпрямляясь во весь свой огромный рост и затмевая пламя свечи. Контуры его фигуры были объяты тьмой, и, хотя тот уже сбросил перистый объёмный дождевик, он всё равно казался высоким. В нём не угадывалось ничего от старика, кроме невероятно усталого, выдающего возраст лица и морщинистых рук: ни седых волос, ни дряхлости в осанке, ни признаков частых болезней. Ворон был медлителен, но эта черта брала исток не в старости, а в задумчивости: так вели себя люди, привыкшие много размышлять и уходить в себя. Годрик видел, как он тихо и вкрадчиво корпел над книгами, размеренно выводя чернильные записки, то и дело замирая, будто обдумывая написанное или перечитывая его. Со спины застывшая в полумраке фигура великана выглядела нереалистично, как карандашный набросок на скомканном листе. Ворон звякнул металлом, что-то свисающее отбросило отблеск в его длинной руке. Он подошёл к лежащему молодому человеку так, чтобы тот имел возможность видеть своего спасителя. Живые глаза незнакомца и вправду чем-то напоминали птичьи. В руке незнакомец держал странный узкий предмет, похожий на гибкую чешую, с изнанки которой торчали три несимметрично расположенных иглы с затупленными и приплюснутыми концами. Годрик никогда не видел такого ранее, на ум приходили различные части старых пластинчатых доспехов, но зачем в доспехах вогнутые вовнутрь иглы? – Парень, ты должен мне помочь, – наклонился ворон и разжал кулак второй руки прямо перед лицом Годрика. – Глубоко вдохни. Алхимик повиновался. Рука в перчатке плотно прижала ладонь к его носу и рту. Запах грозы наполнил лёгкие. – А теперь расскажи мне что-нибудь. – Рассказать? – Да, что угодно. Расскажи про семью. У тебя есть семья? Кто-то ведь переживает за тебя, что ты пошёл в лес и не вернулся. Должно быть, с ума сходят. Не стесняйся, говори. Вообще всё, что в голову придёт. – Нет, – устало молвил Годрик. – Я один. Не всегда был один, но теперь никого не осталось. – Продолжай, – услышал алхимик, чувствуя, как воздух, которым он привык дышать, искажается. В голове ярко зажглись образы: красно-зелёные неприятные оттенки, трухлявый забор с ветряком. Покрытый сухим жмыхом, как песком, чёрный от старости деревянный стол. – Я один. Теперь я один. Это так… гнетёт… – выдохнул он, не совсем понимая, что он сказал и почему именно это. Глубоко в голове сгущался плотный туман, сквозь который размывались пришедшие из памяти картины: карга, варящая свои отвратительные зелья; чёрные призрачные башни Города в ночи; улыбающаяся девочка со снежными волосами. – Она смотрит на меня, она смотрит так… дружелюбно. Но я чужой для них всех, я чужой везде, они ненави… Тьма. Тьма, пожравшая разум, похожая на миг чего-то мистического. Годрик не мог сказать слышал ли он звуки или нет. Думал ли он о чём-то, в то время, как видел тьму. Возможно, времени во тьме не существовало вовсе, как понятия, и теперь невозможно различить сколько же секунд прошло. Или минут? Часов? Так же, как и в тот раз, когда он проснулся в доме загадочного человека-ворона, лёгкие задышали знакомым запахом последождевой земли в сильную грозу. Вернулось осознание себя, как разумного существа. – Ну как ты? Годрик не сразу понял, что вопрос адресован ему. Ворон помолчал немного, сделал пару мягких шагов к лежачему и склонился. Молодой алхимик открыл глаза, часть зрения перекрывала отвратительная помятая соломенная подушка, от которой разило прелостью сквозь сказочный запах сонного соединения. – Ты не умер, это уже хорошо. Кровотечение было не столь обильным, каким могло бы быть. Если не можешь говорить, это нормально. Главное, чтобы ты меня понимал. Я скормил тебе весь «Дион», что у меня был, за несколько недель, от такого можно повредиться умом. Если ты меня понимаешь, подай какой-нибудь знак. – Что происходит? – Значит, всё же можешь говорить. Замечательно, – буркнул удовлетворённо ворон и развернулся. Годрик мог видеть лишь его длинные ноги в измятых шароварах. – Что происходит? – повторил он вопрос, не в силах оторвать лицо от грубой мешковатой подушки. – Вижу, разболтался. Вот мы сейчас и проверим что происходит: вставай. Годрик не пошевелился. Голова была тяжёлая, как после обильного принятия алкоголя, даже лёжа он ощущал сильное головокружение, смазывающее реальность и путающее верх с низом. – Я не шучу, давай, вставай. Я принёс тебе костыли, они у изголовья. Опирайся и – на ноги, – буднично проговорил ворон, тяжело рухнув на стул. Он протянул руку к писчим инструментам, пододвинул к себе шуршащие листки и начал неспешно записывать что-то, почти не шевелясь. Тон ворона и вправду не был шутливым. Годрик мало общался с незнакомцем, спасшим ему жизнь, и не мог вспомнить, чтобы старик отличался юмором. В основном тот говорил кратко и ужимисто, ровно столько, сколько считал нужным для понимания дела. Алхимик поднял почти невесомую руку и направил её туда, куда указал его целитель – куда-то в изголовье кровати, пытаясь наощупь найти опору. Пальцы нащупали нечто едва осязаемое, рука еле-еле слушала команды, но усилие воли заставило её схватить предмет и вернуться назад. Травник держал грубые сколоченные на манер костылей доски перед глазами и пытался найти в себе силы встать. Он помнил боль. И он боялся её. Проходили минуты. Ворон больше никак не реагировал на своего подопечного, лишь неясный скрип пера раздавался с его стороны комнаты. Годрик почувствовал, что чем больше времени проходит, тем крепче становятся его мускулы. Ощущение реальности наплывало волной, будто тело выходило из вязкой невидимой пелены, сковывающей чувства. Когда он обрёл контроль над собой, он попытался приподняться на локте. Боль проснулась, будто голодный зверь, учуявший кровавый туман пиршества. За считанные секунды спину объяло невыносимое пламя, и Годрик бессильно рухнул назад, содрогаясь. Сильный выдох сквозь стиснутые зубы напомнил ему как давно его сухие губы жаждут воды. Тёплый воздух дыхания обдавал их, как солёный морской бриз обвевает испещрённые прибоем скалы. Алхимик попробовал поменять положение тела и принять более устойчивое, из которого можно было бы с меньшими затратами сил выпрямиться вертикально, сев на кровати. Раз за разом его кости кипели в котле мучений, раз за разом алхимик сдавался, рыча в бессильной злобе. Ворона его возня, казалось, никак не трогала, тот был сосредоточен на своих записях. Попытка за попыткой, Годрик пытался сесть: сначала плавно, потом рывками, ища опору везде, где только можно – тело разваливалось на две отдельно существующие друг от друга половинки, казалось, что ноги никак не связаны с туловищем, и контролировать своё положение не представлялось возможным. Краткие минуты отдыха прерывали череду пыток над ноющими конечностями, но только для того, чтобы снова возобновить их. Кое-как свесив ноги, Годрик подтянул себя руками, уперев ладони в рукояти костылей, позвоночник будто бы ломался заново, живот болел от напряжения мышц. В результате бесчисленных попыток у алхимика получилось принять вертикальное положение. Он сидел на самом краю пропахшей потом кровати со следами засохших капель крови, стекающей с его же боков, и думал о победе. Ему удалось. Теперь усилие! Руки вцепились в спасительные куски древесины так, что прожилки набухли на запястье. Вспышка боли, и вот он стоит – сам, морщась и трясясь мелкой дрожью от боли. Зубы алхимика скрежетали. – Наконец-то ты сможешь дойти до туалета сам. Он на улице, справа от дома, там увидишь, – эхом проскрипел ворон из своего теневого угла. Шаг за шагом Годрик двигался. Сперва ходьба трудно ему давалась, но постепенно он обрёл контроль над телом, а боль становилась терпимей. Его движения сопровождал странный, непривычный звук хруста металла об металл. Сидя на соломе, алхимик ощупывал спину пальцами, и чувствовал странный ребристый лист железа, непривычный для осязания. Чешуйки, подобные доспешным тассетам – набедренным сегментным щиткам – плотно врезались в кожу, образуя внешний каркас на месте ужасной рассечённой раны. Годрик невольно содрогался, когда вспоминал те приплюснутые на концах иглы, которые сейчас обращены внутрь его повреждённого позвоночника, чтобы сдерживать трещины. В его плоти буквально жил металл, и это чувство было не из приятных. – Завтра я ухожу из деревни, парень, – на улице вечерело, и Годрик был счастлив, что, превозмогая мучения, он смог увидеть пламенеющий закат впервые за долгое время. Ворон обратился к алхимику, когда тот как раз возвращался с улицы, шаркая онемевшими ногами об порог, втягивая за собой в маленькую хатку дыхание холодного воздуха. – Я здесь задержался. Из-за тебя. Теперь, когда я вижу, что ты можешь самостоятельно ходить, я тебе больше не нужен. Можешь остаться в этом сарае ещё на время, если не уверен, что сможешь дойти до дома, местные его всё равно не особо используют. Деревенские, если что, люди добрые, не бедствуют, едой поделятся. Если протез будет кровоточить – попросишь кого-нибудь сделать перевязку. И поблагодари кузнеца перед уходом. Он – великолепный мастер. – Так вы не местный? – неуверенно спросил алхимик, присаживаясь на кровать так медленно, как только мог. – А что, я похож на деревенщину? – впервые за тёмные недели пожилой целитель издал подобие смешка. – Нет, травник, я странствую и не живу здесь. Остановился на время, местные выделили халупу, я им помогаю с разными бытовыми вещами. А они помогают мне. Хорошие люди, не везде таких встретишь. Особенно местного кузнеца. Не забудь про него, это он спас тебя, не я. – Так кто вы? – Я же сказал – просто странник. Если история не запомнит моего имени, то к чему оно тебе? Ты меня никогда больше не увидишь, а я не увижу тебя. – Я… не знаю как вас отблагодарить. – Не знаешь, значит не надо. На самом деле, я позаимствовал у тебя кое-что. Твой кисет с травами. Они всё равно испортились бы без заготовки, а заготавливать их негде. Поэтому я их продал местным. Ты что на дереве искал, древолом? – Да. Увидел венценосцев и подумал, что там у них тайник. – У себя на родине я заставлял мальчишек разорять птичьи гнёзда. За плату, конечно. Карабкались они получше тебя. – А где ваша родина? – Далеко, – буркнул недружелюбно ворон, будто уходя в себя. Его массивные плечи вжались. В этих фразах он был человеком, не птицей. Но сейчас человечность пряталась глубоко за птичьими перьями и не желала выходить наружу. Годрик поймал себя на мысли, что продолжает в уме называть странника вороном, даже после того, как понял, что это обычный старик. Остаток вечера бродячий целитель был немногословен, на личные вопросы отвечать отказывался, хотя Годрик пытался завязать диалог. Он чувствовал себя гораздо уверенней, хотя всё ещё боролся с жуткой болью, и не осознавал ещё, что впредь будет бороться с ней всегда – без перерывов и пощады. Наутро ворон ушёл, как и говорил. Он сделал это абсолютно бесшумно, забрав свой походный рюкзак и все записи со стола вместе с письменными принадлежностями. Годрик не застал его ухода, проснувшись совершенно одиноким в опустевшем доме. Его ждало долгое восстановление и много боли на пути в Город, однако не меньшей болью для него были те странные чертежи ворона, которые тот выводил скрипучим пером на бумаге вечерами в хижине. Во время заката перед уходом странника Годрик имел возможность заглянуть через плечо человека-ворона на его работу, и это врезалось в память, чтобы мучить голод знаний на протяжении долгих лет. Тогда молодой алхимик не осознал насколько важны для него станут несколько секунд созерцания старательных записей таинственного учёного, и что впоследствии он будет пытаться множество раз воспроизвести по памяти хотя бы крупицы тех удивительных знаний, коими полнилась рукопись ворона. Но эти знания были разбитым вдребезги до острых крошек стеклом, которые никогда не смогут быть едины. Без науки за кордоном Кольца. – И ты всё ещё не богач? Не купаешься в золотом дожде на пару с еретичным Теодором, его любительницей псин и всем Советом, вытирающим тебе зад своими купчими? – ровные линии бровей Эдгара сложились с усмешливую гримасу. – Как правило, я сижу у них в тюрьме, – изобразил горькую шутку алхимик. – Я поражаюсь! – икнул несдержанно рыжий плут. – Эта история о тебе и том сумасшедшем деде – это же история о пришествии к тебе Иеремии! Нет, ты послушай! Бессмертный пророк оставил на тебе метку, даруя жизнь в безвыходной ситуации во славу своей лучезарной! Для этого он использовал накопленные веками бродяжничества знания, в том числе из далёких стран. Сходится абсолютно всё! Ты мог бы рассказывать эту байку и стать популярнее, чем все, кого ты знаешь. Тебя вытащил из Бездны сам Бессмертный! Это новая глава для церкви! – Несмотря на поразительные сходства ворона с Иеремией, не думаю, что мне бы кто-нибудь поверил. Зилоты не допустят конкуренции, – мотнул головой Годрик. – Так ты мог бы быть с ними заодно. Мог бы быть их символом, носить эти расшитые красивые одежды, писать с ними дешёвую литературу про Проклятого и его зверские методы оживления из мёртвых посредством киянки и гвоздей. – Думаю, из меня плохой сказочник. – А из зилотов хороший? – удивился Эдгар. – Церковь живёт на этом не одно поколение. – Если они смогли, почему ты не можешь? Тебе даже придумывать ничего не нужно. – Эдгар. Давай ты перестанешь заговаривать мне зубы? – Годрик положил ладони на стол в решительном жесте. Даже за воспоминаниями событий семилетней давности, нервозность не разжимала своей хватки. Пойти на ограбление хорошо охраняемого места – самое безумное дело, о котором только мог помыслить алхимик. Об опасности такого предприятия невозможно забыть за парой невесёлых шуток о былом. Умбра требовали от него совершить невероятное, от него – простого калеки, запертого за стенами уютной лаборатории. Но награда слишком велика. Проблеск надежды загорелся в сердце аптекаря впервые с тех пор, как он ввязался в тёмное дело с кланом самых известных контрабандистов и воров во всём мире. Ворон знал больше, чем любой учёный внутри стен. У него – бродяги, одетого в соломенный плащ – были ключи к невообразимым чудесам, о которых травник не подозревал семь лет назад, и которые он не понимает даже сейчас, обретя большой опыт в алхимии. Материалы для соединений, которым нет описания ни в одной книге; зарождение живых организмов; способы трансмутации металлов; невероятные механизмы и оборудование для опытов; чертежи протезов. Всё это находится… где-то. Сокровище, дарующее неиссякаемый простор для научных изысканий, на которые может не хватить целой жизни. Сокровище, способное дать оружие против гибельного «Багрянца». – Просто хотел подбодрить в грядущих подвигах! – театрально воскликнул шпион, подняв руки. – Знаешь, я передумал: если хорошо раскинуть мозгами, твоя цель тоже очень эгоистична. – Это будет благом для всех, – парировал Годрик. – Это будет благом для твоего первого подопытного кролика, – хищно оскалился рыжий, горделиво вздёрнув нос. Алхимик не ответил на эту колкость. – Ты говорил, что у нас мало времени. – Что ты, я всегда беру время с запасом на будничный разговор с другом, – улыбнулся Эдгар. – Годрик, у нас всё получится. Мы подточили дом Камио как могли, и у нас на руках все карты, бояться нечего. Только решимость правит миром, друг. Ты хотел честной оплаты за труды, теперь ты видишь, что мои покровители не забывают о своих долгах. Как посредник, я обещаю тебе, что ты получишь от нас всё, что искал. Время исполнить договор. Лаборатория полнилась едким паром, преломляющим лучи в воздухе. Казалось, что этот пар насыщен светом и едва сияет, клубясь над оборудованием. Суетливые движения мастера были отточены до предела, быстры и точны, со стороны это выглядело завораживающе, как хорошо поставленное танцевальное представление в театре. Алхимик был полон сосредоточия. Вокруг него творился огненный кипящий хаос, но Годрик был его властелином. Колбы с неизвестным содержимым претерпевали изменения, растворяясь то в одной ёмкости, то в другой, закипая там и тут, обдавая паром и диким запахом пространство вокруг. Алхимик оседлал буйствующую стихию, оставаясь спокойным, точно отмеряя время и объёмы, и умудряясь уследить одновременно за несколькими процессами. Он действовал безошибочно. Испарина на лбу – обыденное дело при работе, Годрик даже не обращал внимания на капающий с волос пот. Дышать через плотно промасленную повязку вокруг рта и носа было тяжело, но и этого травник почти не замечал, погрузившись разумом в работу. – Мы точно успеем до ночи? Выглядит… чересчур сложно, – Эдгар сидел в другом конце зала, где Годрик обычно принимал посетителей и работал с алхимическими чертежами. Лаборатория скрывалась у дальней стены, так, чтобы остаточные продукты работы находились как можно дальше от «чистой» части зала, поэтому пешке Умбра приходилось повышать голос, чтобы собеседник услышал. Травник бегло повернулся к говорящему и кивнул. Эдгар выглядел расслабленно, будто бы в лавке вовсе не затевалась подготовка к грандиозному ограблению самой богатой семьи Города. Он принял кивок друга и погрузился взглядом в собственные записи на мелкой бумажке. – А эта «Искра» действительно такая действенная вещь? – Скорее всего, если замок из обычных металлов, то от него ничего не останется. – А есть необычные металлы? – Есть алхимические способы закалки. – И замок может быть такой? – Не знаю. Не думаю. В основном металл таким образом оберегают от старения. Но этим мало кто пользуется, слишком большие затраты, если вещь не церемониальная. Закалённые в специальном составе вещи могут противостоять некоторым кислотам, но «Искра» – не кислота, поэтому справится. – То есть, название для этого придумывал какой-то шутник. А у бомбы есть какое-нибудь название? – Не думаю. – Но это необычная бомба. Можем придумать своё? – Эдгар, – алхимик опять отвернулся от рабочей бури на столе и обратил жалостливый взгляд на вальяжно раскинувшегося на софе шпиона. Из-за плотной ткани повязки были видны только угольки его глаз и нахмуренный домик бровей. – Может, всё же не стоит этого делать? Взрыв, тем более усиленный летучим песком, да ещё и направленный – это… это оружие разрушения. Мы же должны просто зайти и выйти без шума. Зачем это всё? Летучая бомба – не шалость. В Городе нет ни одного безумца, кто держал бы подобное у себя за пазухой. – Я же объяснял: в нашем деле может многое пойти не так. Считай, что бомба нам понадобится только в качестве последнего шанса. Мы можем не взломать замок или, например, мы обнаружим в тайнике ещё что-то крепкое, что не сможем сломать руками, а может и вовсе потайную стену. Всегда нужно иметь под рукой что-то, способное проломить камень. Но ты прав, это будет слишком шумно, а нам шум не нужен, так что это будет нашим маленьким козырем. – Эта вещь может… – Годрик, друг, ты даже карточную партию без козыря не выиграешь. На Весёлой Улице среди картёжников и вовсе лучше иметь его в рукаве ещё до игры. А наше дело – не игра, второго шанса не будет, и я хочу быть вооружённым до зубов. Эдгара будто не волновало сказанное, он разъяснял это легко, непринуждённо, будто описывая ребёнку основы арифметики, почти не отрывая внимание от своих дел. Годрик вернулся к алхимическому столу. Впервые рука его дёрнулась в нерешительности. Дышать сквозь тряпку становилось тяжко, наваливалась усталость. «Нет, это не усталость. Это паника. Я боюсь. Безумно боюсь. Бомба, усыпляющие газы… Бездна, что я делаю?» Однажды он дал себе клятву и сдерживал её до этих самых пор. Нет, конечно же нет, всё это самообман. Клятва рухнула песчаным замком в тот момент, когда умер Саймон. Клятва не идти против человечности и не причинять вреда другим ради наживы – теперь это далёкое эхо в чернейших чертогах памяти, забытое и ненужное. Саймон погиб из-за него. Его руки создали оружие и вложили в ладони убийцы. А теперь руки готовят оружие гораздо более масштабное и страшное. Годрик старался не оборачиваться на Эдгара, чтобы не вызывать в себе сбивающее с толку противоречие. Он концентрировался на работе, чтобы ни единым граммом не ошибиться в расчётах, и чтобы заглушить в голове противный скрежет совести. Эдгар сидел позади него, как несносный дух, терзающий души жертв. Травник чувствовал его присутствие спиной, трескучий холодок тревоги скользил по чешуйчатым железным пластинам. Шпион сидит там, на софе в гостевой, всего-то втянуть руку между сидений, нащупать отполированную рукоять, вытянуть руку… Безумие! Годрик не сдержался и бросил взгляд через плечо на товарища, который безмятежно сидел, отложив листок со списком прочь, и теперь увлечённо глядел сквозь мутное окно на улицу. Тоскливые бледно-серые лучи падали на половицы, очерчивая пространство витающей пылью. Один из лучей касался края рукава одежды Эдгара, придавая неброскому костюму частичку золотого блеска. Рыжий красавец, даже уставившись в окно рабочей лачуги, выглядел аристократично и загадочно, будто рождённый для портретов. Неудивительно, что дамы так легко выдают ему все свои секреты. Эдгар был хорош в любом образе, и даже если усадить его на упитанного боевого коня, одеть в кирасу и дать в руки копьё, то он без труда поведёт за собой сколь угодно солдат, срывая голос громогласными приказами. Артист плавным движением расправил пальцы в невольном жесте, будто ловя в ладонь падающий бледный свет. Как может он – такой утончённый и возвышенный – не дрогнув зарезать мальчишку? Как его уста могут так спокойно изливать открытую ложь? Как его сердце может так спокойно биться, замышляя грабёж? – М-м-м! Ты что-то спросить хотел? – Эдгар наконец заметил на себе неуверенно брошенный взгляд. – Нет, просто думаю, – отмахнулся алхимик. «Просто боюсь. До дрожи в коленях». Руки тревожно листали мануалы, глаза дёргано выискивали нужные строчки. Он был неправ, когда размышлял о клятве: она была надломлена, но ещё цела. Она гласила не причинять вред людям ради наживы, и Годрик делает это без личной выгоды, вот в чём различие. Он не танцует на костях с блеском серебра меж пальцев, ему нужно вовсе не это. Ему нужен шанс, призрачный, далёкий, потребующий у него в дальнейшем больше времени, сил и опыта, чем он когда-либо имел, но этот шанс – самое ценное, что алхимик сможет держать в руках, и ради него стоит сражаться. Он помнил её зрачки – тёмный колодец, на дне которого отражается Бездна. Её распущенные ломкие волосы снежного цвета… Её пронзающие нутро нечеловеческие крики. «Багрянец» должен быть побеждён. Семейная реликвия могущественного дома на одной из чаш весов, и возможность навеки избавить человечество от страданий неизлечимых болезней на другой. Хороший обмен. – Думать вредно, Годрик, – потёр Эдгар скулу. – Я вот постоянно думаю, и смотри кем я стал. – Ещё тянешь за собой других, – невесело процедил алхимик. – Ну-у-у! – наиграно скривился собеседник. – Ты сам потянулся. Я знаю, что ты переживаешь. Это нормально, я тоже переживаю. Но мы оба не дилетанты, Годрик, и поэтому мы справимся. Ты – блестящий учёный, известный алхимик, добыл себе имя трудом и работой. Ты помогаешь людям, делаешь все эти сложные штуки из других сложных штук. У меня всегда была зависть к такому фанатизму. В хорошем смысле, конечно. Меня радуют люди, уверенно делающие то, в чём они хороши, несмотря ни на что. Как ты вообще пришёл к такому? Где всему этому научился? Эдгар доброжелательно вперил взгляд в суетливую сгорбленную фигуру алхимика. Он сидел как заинтересованный представлением уличный зевака на площади и, казалось, ничто в мире неспособно было поколебать его раскрепощённый настрой. Несмотря на тяжесть приближающейся с каждой отщёлкнутой часами секундой ночи, он сидел, словно ребёнок, среди сложных лабораторных приборов и смрада алхимических испарений, источая наивную уверенность. – Это… долгая история, – прошипел Годрик тихо сквозь повязку. Но Эдгар услышал, несмотря на расстояние. – Нет-нет! Я уже убедился, что ты хороший сказочник, но давай не так долго, как с историей про пернатого Иеремию. Годрик утёр пот со лба. Рассказ поможет отвлечься. – В моём детстве был страшный мор. Сперва погибал скот: мелкий, крупный, а за крупным погибали и люди. Несколько деревень оказались вымершими, просто потому что неизвестная чума косила бедолаг, как серп – колосья. Даже почва была ядовита. Взрослые проверяли реки, зерно, но ничего не находили. И не нашли бы – как виллан мог определить сложные вещи, которые даже я сейчас не смог бы? Думали, что болезнь приходит с ветром… какие-то старухи постоянно читали заклинания Иеремии. Помню: распространялись поверья, дети вместе со мной играли оберегами, которые плотник вырезал для всех жителей. Даже у меня и моих родителей такой был, похожий на сильно упрощённого человечка с какими-то словами на Угасшем Языке. Тогда я не знал значения, а теперь понимаю, что плотник, должно быть, услышал что-то такое от книгочеев, и подумал, что пара неправильно составленных слов на Угасшем имеет какую-то чудесную силу. Только вот обереги не помогали – мои родители оказались заражены. В то время к нам приходила женщина. Ведьма, помогающая бороться с мором. Она знала основы алхимии и помогала деревне выжить, варя какие-то странные отвары, которые то помогали, то нет. Я тоже пил её снадобья, потому что мог быть носителем заразы, хотя симптомов не было, я чувствовал себя… обычно. А вот моим родителями становилось хуже, и моя мама, понимая к чему идёт дело, умоляла ту женщину взять меня к себе на воспитание. Она была уверена, что деревня обречена, и у выживших после эпидемии будет столько проблем, что голодный сирота никому не будет нужен. Ведьма не хотела брать меня, но потом поддалась. Я тоже не хотел идти с ней, хотел остаться в доме с мамой, пусть ей было плохо и у меня сжималось сердце каждый раз, когда я смотрел на неё. Так я стал учеником той старухи, мы вместе ушли из деревни. Ушли далеко – так далеко я никогда не забредал. Уже позже я узнал, что мои родители умерли. А я остался у несносной карги, которая только и видела во мне бесплатного раба. Она часто бывала недовольна мной, говорила, будто жалеет о том, что приютила меня. К ней обращались из других деревень, люди проделывали долгий путь только чтобы она им наворожила что-то или продала какие-то припарки. В основном я бегал за травами для неё, так как сама ведьма была уже немолода и такие прогулки по чаще давались ей с трудом. Она обучила меня травничеству, чувствуя, что, если я перестану мести полы и займусь делом – я буду более полезен. И я старался как мог, но часто получал по рукам за малейшие ошибки. Я становился взрослее, и от травничества мы перешли к алхимии. Удивительно, но она знала достаточно много для затворницы, посвящающей большее время каким-то неясным ритуалам, чем чтению. Позже и их значение я узнал. Когда стал умнее, я понял, что моя воспитательница принадлежала какому-то культу или секте. Она часто скрывалась в определённые часы дня, и иногда я видел, как она стоит на коленях, уперев лоб в землю, и бормочет что-то. Я не придавал значения – был глуп для такого, думал: ведьма ведь колдовала и прихожим вилланам, ничего странного. В моей деревне тоже было множество поверий, вспомнить хотя бы те обереги от резчика со словами, значение которых он даже не понимал. Но взрослел не только я, ведьма тоже старела, с годами ожесточилась и потеряла сноровку: разум её так же слабел, как и тело. Она открыто поклонялась каким-то идолам и даже не думала объяснять мне суть своих ритуалов, пока однажды не потребовала меня исполнить просьбу – взять приготовленное ей варево, отправиться с ним в деревню и отравить им колодец. Так потребовали её извращённые боги. Не знаю что было у старухи на уме… я вспоминал родных, погибших от мора и думал – а не часть ли это какого-то безумного подношения для её мерзких идолов? Она же помогала поселениям, ходила к обездоленным во время чумы и пыталась лечить… а теперь вдруг даёт в руки мерзкую отраву и велит загубить невинных людей? Зачем? Признаюсь, что с тех пор я начал презирать любых богов: ложных, истинных, если такие есть – всё равно. Столько лет прошло, а я до сих пор не знаю ответа – что виновно в смерти стольких деревень вокруг? Мог ли один безумный человек предать хаосу так много? – Без сомнения, достойная внимания история. Только ты не закончил: что произошло дальше? – увлечённо подтолкнул Эдгар. – А дальше я взял нож и убил старуху, пока та спала, – вздохнул Годрик. Так много говорить в масляной маске ещё не приходилось раньше, дыхание становилось жгучим, как полуденный летний зной. – Забавно. Думаю, что твоя история правдива. Вся, кроме конца. Ты врун, Годрик, – довольно откинулся на софе наглец. – А ты сам? Ты знаешь о моём прошлом почти всё, а я о тебе не знаю ничего. Даже не знаю где ты живёшь. – И лучше, чтобы ты и впредь этого не знал, – улыбнулся тот. – А моё прошлое не такое яркое и интересное, как у тебя. В детстве я ходил с труппой бродячих артистов, и они научили меня многим премудростям своей профессии. В том числе и не совсем законным. – Остановись, ты не так давно мне рассказывал, что тебя воспитывали церковники Иеремии. – А ты говорил, что ничего обо мне не знаешь! В любом случае, можешь выбрать любую из версий, которая больше понравится, – засмеялся Эдгар, а после встал с места, потянулся, и заявил: – От твоего запаха нос закладывает. Ну, то есть, не от твоего запаха, а… ты понял. Не хочу отвлекать мастера за работой, я уже достаточно заболтал тебя, пойду проветрюсь, похожу по улицам, посмотрю, чего там интересного. Сегодня ночью нас ждёт победа! Когда Годрик кинул взгляд через плечо, товарища уже не было в лавке. Неспокойное время тех, кому нечего делать дома в такой час – тьма, рухнувшая с неба и затопившая кварталы города на горе. Последний набат часовни Иеремии давно отгремел, бросая опустевшие улицы во власть алчных ворюг и запоздавших работяг, так легко расстающихся с ценностями. Большая ошибка – выбираться из-за закрытого замка наружу в такую безлунную тёмную ночь. Даже шпили знаменитой архитектуры верхних улиц растворялись среди полотна поглотившей мир Бездны. Неудивительно, что Бездне поклонялись наиболее склонные к суевериям и оккультизму преступники, она – их самый верный союзник: всегда укроет от чужих глаз и никому никогда не поведает того, что происходило под её покровом. Осенний холод пронизывал тонкие дороги Города, подобно летящему копью, и даже скромный уличный свет фонарей казался во мраке до ужаса ледяным. – Стой. Слово, произнесённое полушёпотом откуда-то из глубин высоких арок и бесконечных проходов, было подхвачено сквозняком и растворилось в воздухе. Алхимик замер, забыв даже дышать. Для него было неясно каким образом Эдгар находит верный путь среди вереницы каменных коридоров в таком мраке, будто бы тот мог видеть в темноте не хуже мяукающих котов на крышах зданий. Спустя полминуты с другой стороны переулка раздались шаги – звонкие, чеканные, уверенные. Несколько пар жандармских сапог пересекали одну из улиц, ведя привычный ночной патруль. В верхних кварталах Города стражи порядка появлялись регулярно и несли дозор более ревностно, чем в остальных, ведь дома аристократов – лакомый кусок для нечестных людей, да и отбывать службу среди богатеев всегда приятней для личного кармана, в противовес тем местам, в которые жандармы даже не смеют заходить, вроде Затопленной Улицы – мерзкого гнезда для человеческих паразитов всех мастей. Алхимик невольно спросил себя: приходилось ли Эдгару бывать в подобных ульях, где бандит сидит на бандите, и жизнь каждого из них в любую секунду может утечь в сточные воды прямо с кромки ножа? Наверняка да, хотя связной Умбра, очевидно, не тяготел к обществу вечно охочих до поножовщины мужланов, предпочитая более изощрённые и искусные методы плутовства и обмана. Или его холёность – тоже своего рода трюк? Годрик припоминал своего друга совершенно разным: обычным и неординарным, грязным и ухоженным, нетерпеливым и расчётливым, грубым и успокаивающим, уставшим и энергичным. Так какой из них – настоящий? Кто поручится, что с Годриком этот человек не держится своей предопределённой роли? Однако, целитель помнил его измождённые, полные слёз глаза, когда «Ноктум» оплёл его рассудок. Эти эмоции невозможно было подделать. Свет процессии постепенно уходил дальше, скрываясь за углом. Шаги блестящих сапог с грубой подошвой стучали всё тише, пока, наконец, не отдалились настолько, что их вовсе не стало слышно. – Жди здесь, я позову тебя, когда всё будет готово, – мягко проговорил Эдгар, скользнув змеёй вперёд. Его тень появилась под горящим впереди на улочке фонарём. Воистину, в своём наряде он воплощал все легенды о неуловимых ворах Умбра: осанистый, статный, облачённый в тёмный пурпуэн под полукруглым льняным плащом, застёгнутым спереди. По его словам, под такой накидкой никто не опознает тебя по телосложению и одежде. Его вызывающие рыжие волосы были скрыты под тёмной повязкой, обёрнутой вокруг головы на манер женской косынки. Годрик тоже облачился в длинный плащ и завязал волосы тканью по совету Эдгара: нельзя было оставлять ни одного шанса на беглое опознание – даже издали, даже со спины. Если их увидят ночью в верхнем квартале рядом с поместьем Камио, запомнят лишь невзрачные фигуры в дешёвых накидках, в каких ходит половина горожан. Эдгар был грациозен во тьме, подобно танцору. Годрик никогда не видел его таким собранным и ловким: он скользил по грани света фонарей так быстро, что любой чужой взгляд мог принять это за наваждение. Умбра вошёл в стену мрака по ту сторону улицы и затаился. Алхимик приник к холодной стене плечом, унимая колотящееся сердце. Он мыслил о том, что будет впереди, пытался предсказать грядущие события, воплощая их в воображении и продумывая каждую деталь. Перед глазами вставал дом Камио – двухэтажный особняк с роскошным садом и пристройками. Он помнил мощёные галькой проходы в саду, белокаменные начищенные ступени, витиеватые металлические перила, приятное лакированное дерево внутри гостиной. Влажный мох казематов. Сумка тяготила плечо. В ней не было ничего лишнего, как и всегда в его деле – инструменты для работы, пусть на сей раз очень необычной. Интересно, где сейчас его прошлая раскладная сумка с противоядием для Саймона, которую он оставил в ту роковую ночь? Нынешняя была грубой, непривычной, и больше напоминала уменьшенный саквояж на узкой длинной лямке, перекинутой через плечо. Но несмотря на то, что Годрик не был перегружен ношей, плечо будто изнывало под ремешком. Он нервно поправлял его быстрыми движениями, словно боясь, что суматошные жесты спровоцируют жадные глаза ищеек, шастающих по улицам, и никак не мог мысленно подготовить себя к тому, что случится через пару минут. В тишине ночных улиц любой неосторожный звук был слышен отчётливо. Годрик поразился, заметив столь ясно идущий вдоль улицы шаг, хотя не прислушивался нарочно. Значит, вот как пауки Города ловят свою добычу… Она идёт к ним сама. Пара ног, лёгких, беззаботных, отбивала весёлую неровную песнь. Этот шаг был контрастом для какофонии жандармских сапог – так ступал совершенно обычный человек, идущий по своим, одному ему ведомым делам, в любой толпе даже среди дня. Хорошо уложенные светлые локоны, придающие шарм миловидному личику, подпрыгивали в такт пружинистой походке девушки. Не такие светлые, как у Флоретты, а слепяще-белые женственные облака. Красавица явно была хороша собой и потратила время для того, чтобы придать себе кокетливый образ. Замечательная, тонкая шея с блестящим, но безвкусным колье, мечта для губ пышащих любовью юношей, сжалась под чёрной рукой с крепким кулаком; стройные ноги, чей рельеф был виден даже сквозь тёплые зауженные брючки, подкосились от внезапной тяжести, утягивающей куда-то во тьму. Женщина хотела закричать от испуга, но рот её перекрывала рука в тёмной перчатке. Раздался гортанный визг, глаза её расширились, она забилась всем своим хрупким тельцем, как ящерица, извиваясь в крепкой хватке Эдгара. – Не трепыхайся, девочка! – прорычал тот грубым, совсем непохожим на свой, голосом. – М-м-м! – ещё сильнее затрепетала белокурая девица, теряя контроль над собой. – Заткнись, потаскуха, если хочешь жить! – с хрипящим надрывом прошептал ей на ухо шпион. Он оплетал её шею и подбородок руками подобно змее, душащей слабую жертву. Девушка пару раз обессиленно хлопнула сжимающую её лицо руку ладошкой и обмякла. Руки безвольно повисли, голова откинулась назад, во власть когтей хищника. Эдгару пришлось согнуться, чтобы та не упала прямо в его руках. Он нежно и аккуратно положил её наземь. – Зачем ты с ней говорил? – обеспокоенно спросил Годрик, выходя на свет улицы. Только сейчас он осознал, что судорожно обхватывает свои плечи руками. – Уйди со света. Я же сказал, что позову тебя, – недовольно прошептал его товарищ, ловкими движениями срывая с неё то самое блестящее колье и обшаривая карманы миленького платья, так сильно неподходящего своим броским лазурным оттенком к могильной серости Холма. – Разве нужно было с ней говорить? – не слушая претензий повторил Годрик. – А что? Теперь она точно вспомнит какого-нибудь негодяя с пропитым голосом и сильными руками. Какая жалость, слабый и захлёбывающийся эстетством лизоблюд Давенант так и не дождётся её сегодня на романтическом мосту. Позже нужно будет послать ей открытку от его имени. – Она может нас слышать? – Ты же из нас алхимик, вот и скажи, – крякнул Эдгар, разрывая тонкие лямки платья на плечах Марии. Бедная служанка семьи Камио, попавшая в сети искусного обманщика, даже не подозревала, чем закончится её вылазка из уютной комнаты в эту жестокую ночь. Годрику было больно смотреть, как грубыми движениями Эдгар рвёт на ней платье лоскутами, оголяя непристойные части тела, чьи контуры во мраке теней уже не казались настолько вызывающими. Конечно же, Мария не могла их слышать в данный момент, Годрик хорошо знал эффект «Диона» – всё, что запомнит девушка, это невероятно искажённое в сознании время и аромат травяной сырости после грозы. Эдгар это тоже знал, поэтому с расчётливой циничностью имитировал изнасилование, будто это была часть его ежедневного расписания. – Я просто волнуюсь, прости, – прошептал Годрик давно мучившую фразу. – Ты молодец, не теряй голову. Пока всё идёт хорошо. Вот и ключ от ворот на всякий случай. Спорим, мерзавка украла его или наклянчила у охраны, а прочие служанки её покрывают? Наверняка знают о её свидании со мной и помогли проскользнуть через ворота. – Когда Камио обнаружат пропажу, разве они не свяжут нападение на служанку с грабежом? – Может, и свяжут, какая разница? Пусть ищут по всему Холму, это нас никак не подставляет. – Она расскажет к кому шла ночью. – Да и пусть. Давенант ни в чём не виноват, его здесь даже не было. И она это охотно подтвердит. А теперь, мастер, время пошло, идём. Эдгар распрямился над беззащитной женщиной, мигом превратившейся из обольстительной красотки в жалкое, полуобнажённое существо, сокрытое холодным саваном Бездны. В такой холод на земле она непременно заболеет, и эта неуместная мысль заботила целителя, добавляя стресс в копилку неприятностей. Шпион скользнул выше по склону тропы, ведущей в богатую часть Холма, и Годрик, растерянно обернувшись на Марию, последовал за ним. Они вместе пересекли ещё несколько перекрёстков, вымощенных брусчаткой, двигаясь как можно быстрее и тише, не выходя под центр фонарей. С каждым шагом алхимика всё сильнее съедала паранойя, приказывая дёргано озираться по сторонам, будто вот-вот из тёмной завесы выскочит отряд жандармерии с мечами наголо. Но улицы были пустынны и тихи. Наконец, ночные гости добрались до усадьбы дома Камио, где оба неоднократно бывали до этого. Осталось пересечь улочку насквозь, и они окажутся прямиком у больших витых ворот, смутно опознаваемых на фоне черноты. Внутри двухэтажного здания не горел свет, за исключением маленьких проблесков в башне донжона, где, судя по всему, были зажжены свечи. Резиденция Теодора отзывалась в сердце Годрика болезненными нотками – впереди испытание, назад дороги нет. Его до сих пор трясла мелкая дрожь потаённого страха, особенно, когда он вспоминал как хладнокровно Эдгар расправился с той, с кем ещё пару дней назад мило заигрывал. Расправился профессионально, исключая любую возможность вырваться и убежать, так, будто он проделывал эти движения десятки, а, может, и сотни раз. Теперь становилось ясно почему клан Умбра овеян столькими легендами, если исполнители воли вышестоящих покровителей были настолько умелыми и лишёнными сострадания. Алхимик не мог сказать с уверенностью – чего он боится сейчас больше: целого взвода солдат впереди или же своего союзника? – Хочешь шутку? – тихо спросил шпион. – Какую? – Я убеждён, что простофиля не заперла за собой ворота, чтобы при возвращении утром не провоцировать охрану, и сейчас мы зайдём прямо через парадный вход без шума. С этими словами Эдгар кошачьим шагом побрёл через улочку ближе к воротам, чуть нагнув голову, чтобы скрыться за каменным основанием для металлического забора, доходящим примерно до пояса. По ту сторону прутьев густела аккуратно подстриженная изгородь, едва различимая в сумраке. Когда Годрик подоспел следом, Эдгар вытянул голову и вперился в дом прямо через широкие зазоры между железных полос, после чего обхватил рукой рельефный прут и оттолкнул от себя. Ворота легко поддались внутрь, не издав практически никакого скрежета. Камио хорошо следили за всем, что касалось внешнего вида для гостей и прохожих, неудивительно, что петли регулярно смазывались маслом. Эдгар взял свисающий с виска конец головной повязки и обернул ей своё лицо, закрепив в складке у противоположного уха, после чего жестом указал Годрику поступить также. Теперь были видны лишь его хитрые глаза. Он сгорбился, присев на корточки, и гуськом пролез в узкую приоткрытую щель створок, затаившись внутри. Травник следовал за вором почти шаг в шаг, боясь оступиться, однако не мог так же сильно пригнуться, как это делал его напарник – сломанный позвоночник тут же пронзала боль. Годрик зашипел, терпя колющее чувство под ребристой полосой протеза, но не отстал ни на секунду, повторив в точности шаги Эдгара. Очутившись внутри, они прошмыгнули за садовой растительностью к небольшому флигелю, стоящему отдельно от основного здания. И Эдгар и Годрик знали эту пристройку – казармы для солдат гвардии дома Камио. Ночной караул должен был уже давно заступить на службу, и основная часть охраны, конечно, уже видела сны. Эдгар безмолвно указал пальцем на узкую прореху в кладке здания под крышей – узкое прямоугольное окно – потом сел на одно колено спиной к стене и тихо похлопал себя по плечам, призывая лезть на них, дабы дотянуться до прорези вверху. Алхимик удивился и ошеломлённо указал пальцем на себя, как бы переспрашивая. – Забирайся и кидай, как обговаривали, – совсем тихо прошептал шпион, встав с колена и приблизив своё лицо к глазам травника. – Почему я? – едва двигая губами произнёс Годрик. В его воображении план выглядел немного иначе, и Эдгар в нём брал всю ответственность на себя. – А ты удержишь взрослого мужчину на плечах, инвалид? – спокойно ответил тот. – К тому же, ты лучше обращаешься со своим арсеналом. Ну, давай. Алхимик кивнул. Его друг был прав: с такой травмой ему не всегда удаётся ровно держаться на ногах, не то что взгромождать на скелет такие тяжести, как человеческое тело. Он поднял ногу и упёрся подошвой в плечо Эдгара. Пластины неприятно захрустели. Вскочив второй ногой на приятеля, Годрик сгруппировался, пытаясь унять вспыхнувшую в позвоночнике боль, руками он упёрся в стену и ощутил, что товарищ помогает ему устоять, подпирая его голени. Целитель вытянул шею, заглядывая одним глазом в прорезь окошка: внутри всё выглядело, как он себе и представлял – ряд коек с личными столиками, заваленными разным хламом, вроде газетных листовок, кружек с пойлом, недоеденных булок, ремней, карт, свечей и подставок. К счастью, все солдаты внутри давно сняли форму и отдались во власть сна. Годрик нащупал в сумке нужные инструменты: вытянутую колбу из тонкого стекла, внутри которой разливалась приятная голубая субстанция, и мелкий коричневый пузырёк. Алхимик откупорил зубами флакон, отщёлкнул край колбы, и капнул внутрь пару капель, после чего быстро защёлкнул колбу обратно. Внутри стекла жидкость начала стремительно испаряться, превращаясь в струящийся сизый дымок, заполняющий колбу плотным туманом. Годрику пришлось опереться локтями на стену, чтобы достать из сумки толстую тряпицу, обернуть ей сочащуюся миазмами ёмкость, быстро надломить стекло двумя руками и перекинуть внутрь казарм. Стука не последовало, как и планировалось – тряпка смягчила звук падения самодельного и очень изощрённого оружия. Алхимик слез с друга и коротко кивнул. Теперь можно быть уверенным: стража внутри будет спать очень крепко и видеть необычные яркие сны даже в том случае, если вокруг них будет кружить галопом кавалерийский отряд трубачей. Это не «Алокит», которым когда-то давно травник вызывал паралич друга, чтобы заставить его нервную систему обратить пагубное действие преступного наркотика, и не «Дион», усыпляющий жертву без памяти за минуту, под действием которого сейчас находилась служанка этого дома где-то на пустынных и холодных перекрёстках Холма, нет – это были настоящие отравляющие газы, и их сложное комплексное приготовление сурово каралось законом. Гвардейцы прочувствуют последствие этой ночи через сутки, опорожняя желудок через все пригодные для этого отверстия своего тела. – Окно, правое крыло, – бросил Эдгар и с осторожностью лиса, подкрадывающегося к добыче, прошагал до фасада здания, прижавшись к остриженному кустарнику под подоконником. Годрик проследовал за ним, чуя необъяснимый прилив сил. Он только что отравил с десяток ничего не подозревающих невинных людей веществом, сама мысль о котором была преступна в Кольце, но именно это ужасное чувство, граничащее с сумасшествием, разогрело онемевшие от холода конечности и заставило сломленное тело двигаться, несмотря на тяготы положения. Подумать только: он сделал это – проник на охраняемую территорию и вывел из строя опытных гвардейцев, половина из которых бывала в настоящем бою. Он – крошечный человек, не покидающий пределы хороших кварталов – одним движением руки сделал так, что крепкие ветераны до следующего полудня не покинут казармы ни при каком случае, совершенно открытые и беззащитные перед ним. Утром их найдут члены сменного караула, будут приводить в чувство, но безрезультатно – их организм сдался, будто под злыми чарами. Ужас сотворённого пьянил, пылая в кончиках пальцев. Две тени огибали здание, пробираясь вдоль кустарников под окнами, пока не остановились перед выступом главной башни поместья, что возвышалась над крышей чердака, вытянутого по длине дома. Лишь бы информация была правдива, и проклятая реликвия Камио действительно покоилась под замком, а не в пыльном антиквариате вечного бардака под крышей здания. Годрик готов был читать заклинания Иеремии, лишь бы фатум оказался на их стороне, вопреки догмам церкви, гласящих о том, что будущее нельзя подчинить. – Закрыто, – обернулся через плечо Эдгар, легонько дёрнув ставни. – Режем? – Годрик потянулся рукой в сумку, но соратник его остановил. – Подожди, я проверю остальные. Умбра легким шагом двинулся к предыдущим окнам, заглядывая внутрь каждого и пытаясь распахнуть ставни руками в надежде, что хотя бы одно из них слуги забыли закрыть на щеколду. Алхимик предусмотрел такую преграду, поэтому предложил свой вариант – водное лезвие, необходимое, несмотря на высокую стоимость и редкость, каждому исследователю, если тот работает с минералами или окаменелостями. Огранённая кромка из глубоководных океанических кристаллов необычайной твёрдости легко разрезала обыкновенное стекло. Эдгар возился с одним из окон, и Годрик решил пододвинуться поближе, чтобы узнать в чём причина задержки. Постоянно держаться в полусогнутом состоянии, чтобы не мелькать над карнизами, было тяжело для больного позвоночника. – Есть что-то узкое? Бумажка? – спросил шпион, разглядывая щель между ставнями. – Вряд ли. – Защёлка, кажется, прикрыта не до конца. Веточки не пролезают, – отрапортовал он, бросая отломленную у куста неровную палочку. – Тогда давай бритву. Годрик протянул заранее приготовленное водное лезвие. В ночи мутные грани казались невзрачными, но когда сквозь светло-бирюзовый клинок проходят лучи света – зрелище великолепное. Эдгар ухватился за лабораторный инструмент с хваткостью матёрого тесальщика и начал быстро рисовать на стекле квадрат почти во всю раму, ничуть не волнуясь за огромную стоимость такого большого и чистого стекла. Пара ловких движений – и окно украсилось видимыми тонкими порезами. Потребовалось ещё пару раз обвести фигуру лезвием, дабы окончательно расщепить последние крошки. – Держи за край, чтобы не упало, – шепнул Эдгар, завершая последние штрихи, прежде чем вырезанный кусок стекла не отделился им в руки. Массивный прозрачный пласт оттягивал руки, и Годрик даже испугался, что вот-вот он выскользнет из ладоней и разобьётся с ужасным звоном, обвалившись внутрь коридора. Его друг вспорхнул на подоконник и просочился сквозь проделанную водным лезвием пустоту. Алхимику этот трюк дался трудней, но и он преодолел невысокую преграду. Скользя ногами с внутренней части подоконника на роскошный лакированный пол, он подумал о том, что всё это и правда не так тяжело, как представлялось ранее, Эдгар был прав: если тщательно подготовиться к трудностям, их можно без труда обойти. Поместье Камио – не крепость, а всего-навсего жилище таких же людей из плоти и крови, не глупее и не умнее его, просто немного более блестящее, большое и ухоженное. Перед лицом двух похитителей это была каменная коробка с такими же изъянами, как и у всех подобных ей. Переживания ушли вглубь, дав волю головокружению от чувства близости финала. Все предыдущие шаги были уже сделаны, осталось только последнее – взять наследие Сеира и уйти тем же путём, которым пришли. Когда поднимется переполох, они вдвоём будут уже далеко, и ничто не докажет их причастность к ограблению. Эдгар махнул рукой, показывая на дверь. Укреплённое металлическими лентами дерево будто было создано для того, чтобы ни один топор её не взял. Годрик увидел замок, прикреплённый, словно стальной брус, на петли двери, сцепляя намертво железную окантовку самой двери и обрамляющие вокруг наличники. На внешней стороне он имел два разъёма под ключи. Это то, о чём говорила Мария Уильяму Давенанту во время встреч, описание, данное ей, и переданное алхимику Эдгаром, сходилось – сокровищница семьи Камио! Вдох. Пальцы, дрожа от возбуждения, выудили тонкую оправу футляра для сыпучей «Искры». Главное задача состояла в том, чтобы не дать ей сгореть моментально, постоянно подмешивая воспламеняющий реагент и заменяя выработавший свой ресурс порошок, а при таких температурах это было трудно. Годрик высыпал истолчённые кристаллики «Искры» сверху на коробчатый каркас замка. Заготовленных запасов хватит, чтобы уничтожить внутренности конструкции вместе с петлями, на которых она держится. Капля реагента, повинуясь руке алхимика, соскользнула с сосуда, оросив опасную пыль, и через секунду с негромким шипением в глаза ударила вспышка солнечно-кровавого пламени. «Искра» плавилась с невероятной отдачей, с каждой секундой набирая свою мощь и температуру, пока раскалённая поверхность замка не обратилась в бьющееся рубиновой короной сияние. Глубокие тени пали на стены, жутко дрожащие в алых отсветах. Соединению нужно было питаться, и он жадно пожирал реагент, подаваемый хозяином, мерцая так сильно, что слезились глаза. Эдгар в ужасе зашептал: – Сюда сейчас со всего дома прибегут на свет! Ты не сказал, что оно будет так гореть! – Чтобы достигнуть температуры плавления, «Искра» высвобождает огромное количество энергии, отсюда и… – Во имя шлюхи Проклятого! Дай сюда! – шпион отцепил свой тёмный плащ и, растягивая его двумя руками, как занавесь, прикрыл замок сверху на весу, потеснив при этом травника. Годрик только сейчас увидел кожаную портупею, опоясывающую талию и плечо товарища поверх одежды. На груди к ремням были пришиты две кобуры со взведёнными в них пистолетами. – Убери ткань! – воспрепятствовал алхимик и схватился за плащ. – Нужно скрыть огонь! – огрызнулся Эдгар, не отпуская рук, прикрывающих зарево. – Не тканью! Фраза, выплюнутая с отчаянием, долетела слишком поздно. Накидка, опущенная слишком низко над раскалённым замком, воспламенилась уже обычным, жёлтым оттенком. Языки огня пожирали недорогое сукно прямо на руках у шпиона. Он бросил тлеющую одежду на пол и затушил ногой. «Искра» сгорала до чёрных крошек, вязнув в расплавленной поверхности замка. Металл потёк вниз тугим потоком. Необходимо было больше порошка, пока всё это не застыло уродливой скульптурой. Годрик осыпал миниатюрный костёр ещё одной порцией горючего, когда услышал шум в углу коридора, ведущего в приёмную особняка. Сперва он принял это за наваждение, хотя испуг завладел его сердцем, но когда он увидел, что Эдгар тоже встрепенулся, испуг перерос в панику. Ошибки быть не может, кто-то приближался к ним из-за угла. – Мы идиоты! – прокряхтел шпион. Оставшись без плаща, он выглядел более пугающим, стоя в красном свете «Искры», обвешанный оружием на ремнях. – Ещё немного, замок уже прожжён, – Годрик не узнал свой собственный голос, сиплый и дребезжащий. Как будто сил его не хватало даже на одно срывающееся с губ слово. – Это не слуги, – мрачно заявил вор Умбра, делая шаг навстречу звуку. Алхимик понял о чём он – сапоги. Слишком тяжёлая поступь, отзвук твёрдой мужской подошвы, которую он уже имел возможность слышать на улицах Холма. Травник задержал дыхание. Он обернулся на изуродованную коробку с месивом, ещё минуту назад бывшим внутренними механизмами, и вцепился в неё руками. Алхимик моментально прочувствовал ожог даже сквозь защитные перчатки и сильно сжал зубы от боли. Его жест сопровождало тихое шипение – перчатки прикипали к горящему металлу. Он срывал шатающийся замок рывками, превозмогая жгучее ощущение в ладонях; пазы, в которых держались толстые шарниры, были уничтожены взбешённым огнём «Искры». Конструкция поддавалась силе, нужно было только расшатать остатки. – Если войдём внутрь вместе, ловушка захлопнется, – взволнованно бросил шпион, вытаскивая один из пистолетов. – Что нам делать? – чуть не сорвался Годрик, судорожно отламывая расплавленный механизм с двери. Груда железа поддалась и рухнула на пол, роняя свои переломленные части с громким лязгом. – Да что вы там устроили, людоеды?! – заговорила приближающаяся к углу тень на стене. Несколько солдат направлялись прямо сюда, им оставалось преодолеть каких-то пару шагов. Секунда, и гвардия с уставшими лицами ввалилась в коридор. – Найди её и выбегай, – сказал Эдгар, призывая самообладание. Всё пошло не по плану, но он не поддавался гневу на собственную непредусмотрительность. Его терзала неприятная злость за то, что алхимик забыл описать ему красочные огни на всё поместье, однако сейчас это уже не имело значения – в настоящую секунду они были обнаружены и прижаты к стенке. Оставался только один способ прорваться. Усталость на лице ночного караула сменилась удивлением. Судя по всему, они ожидали увидеть здесь возвращавшуюся из донжона служанку, упавшую с подносом, или внезапный пожар от протёкшего из плафонов масла, но никак не угасающий малиновый блеск на полу, рядом с которым стояла грозная безликая фигура. Когда незнакомец вытянул руку вперёд, раздался гром. Годрик услышал выстрел, уже ворвавшись внутрь хранилища. Внутри было пыльно и просторно, по всей видимости, сюда не заходили без крайней надобности уже долгое время, и накрытые полотном груды давненько не видели руки уборщика. У боковых стен стояли архаичные на вид шкафы с запылёнными стёклами из кусочков слюды, а у дальней стены напротив входа покоился ряд витрин на тонких деревянных ножках, выполненных в безвкусном старом стиле. Алхимик сорвал накрытую ткань на куче чего-то бесформенного и обнаружил там прислонённые стройным рядом рамы картин разных размеров и очертаний. Там были и простые обрамления, выполненные без излишеств в лакированном прямоугольнике, а были и оловянные тонкие оправы, завитые цветами и рельефными лозами. Годрик мог видеть только самое переднее из полотен, но не узнавал ни наименования, ни автора. Прогремел залп двух ответных орудий из глубин мрачного поместья – гвардейцы начали подавлять огнём Эдгара, использовавшего открытую наружу дверь как укрытие. С каждым выстрелом Годрик вздрагивал. Его разум отключился от страха, отдавая тело во власть инстинктов. Как в тумане, он обскакал все объекты в комнате, пока, наконец, не увидел витрины. Внутри одной из них он нашёл нечто. Четвёртый выстрел унёсся воющим эхом вдоль стен. Алхимик нашёл то, что никогда в своей жизни не видел. За искажённым витражным стеклом мерцала сама Бездна. Руки, всё ещё чувствовавшие жжение ожогов, потянулись к чаше маркиза. Крышка витрины не открывалась, будучи запертой на ключ, и тогда Годрик просто выбил мозаичную поверхность ударом локтя. Эйфория и страх полностью притупляли его боль. Он быстро снял огрубевшие на внутренней стороне перчатки и сунул в карман брюк. Ему хотелось прикоснуться к совершенству пальцами, пусть те и потеряли чувствительность после контакта с горячим металлом. Кубок из Звёздного Золота оправдывал своё название – на его идеально ровных округлостях переливалось такое знакомое ночное небо. Россыпь светлых точек в матовой черноте завораживала глаз, казалось, что эти мелкие огоньки приходят в движение, если менять угол зрения. Как будто в руках алхимика лежал обрётший плоть живой тёмный мрамор. Травник встрепенулся и отвёл взгляд от гипнотического влияния реликвии Сеира. Нет сомнений – это была именно она, ибо ничто другое в мире не было похоже на сей чарующий сосуд из света и тьмы. Очередной выстрел вывел его из оцепенения – уже пятый, или… Годрик потерял чувство времени. Он кинул искомое Умбра сокровище в сумку и поспешил назад к двери, к которой прижимался Эдгар и уверенно орудовал шомполом, загоняя пулю в основание ствола. – Вверх! Через окна не пройдём, – увидев друга, он бросил зарядку пистолета и вложил его в кобуру на груди. Его пальцы крепко сжали плечо алхимика, направив того толчком в сторону донжона. Понукаемый товарищем Годрик вихрем рванул прочь от солдатни, заметив краем глаза, как ещё одна свистящая пуля с неприятным треском выбила из двери щепки. Разрушающий удар был так близко, что травник решил не оборачиваться на подельника, дабы последующий хищный снаряд не пробил его затылок в секунду замешательства. Алхимик влетел на первые ступени винтовой лестницы, ведущей наверх, к кабинету Теодора. Беспокойная мысль не давала покоя: они оба следуют в очередной тупик. Кабинет слишком высоко над землёй, а в лестничном зале башни не было отверстий для побега. Не значит ли это, что Эдгар собирался взять патриарха Камио в заложники? Годрик остановился, словно вкопанный, едва занеся ногу над очередной ступенью. Он чуть не налетел грудью на остриё меча, до которого оставалась пара дюймов. Впереди, чуть выше по ступеням, человек с жилистой рукой сжимал рукоять прямого клинка с искусно завитым эфесом. Властное лицо вперилось в нарушителя грозным взглядом из-под густых бровей. Алхимик отступил на шаг вниз, повинуясь инстинктам, и наткнулся спиной на хромающего позади Эдгара. Шпион отстал от него, сморщив брови, на месте тёмных брюк у его правой ноги расплывалось тёмное пятно, отличимое даже на чёрной ткани. Всего пара секунд промедления, и из-за его затылка вынырнули стражники поместья, тряся мечами. Эдгар выхватил пистолет снова и направил его на стоящую впереди фигуру. – Оружие в пол или я убью лорда! Теодор Камио ещё сильнее нахмурил брови, не показав даже тени страха перед встреченным дулом орудия, и не опустил острия, смотрящего в грудь Годрику. Старый вояка был хорошо закалён. Лекарь с ужасом вперился на блестящее жало меча недалеко от своей шеи. Затея с замком в хранилище в считанные секунды превратилась в ужасающую битву насмерть. Лорд Теодор был готов убить, и травник не сомневался, что Эдгар – тоже, было бы чем, ведь оба его пистолета были разряжены, и его бесстрашный жест в сторону дворянина был чистейшим фарсом, который рыжий плут опять отыгрывал с блеском. «Вот и всё, конец» – набатом билось в сознании обескураженного алхимика. Выхода нет. Они попались. Их окружили. Конец. Совсем как тогда, в промокшей тюрьме поместья, когда он готов был вот-вот расстаться с жизнью, представляя себе казнь клинком или пулей. Нет! Сейчас всё по-другому, сейчас всё страшнее в тысячи тысяч раз, ведь в подземелье он был предоставлен неопределённому будущему и мыслям о возможной надежде на спасение, однако здесь и сейчас его жизнь зависит от лёгкого движения руки старого Камио. Вот она – смерть, смотрит ледяным отражением в начищенной стали. – Посмеешь выстрелить, и я обещаю тебе, что судьба твоя будет очень незавидна. Знакомый голос, мелодичный, твёрдый, с ноткой молодой величавости. Годрика пробила дрожь. Во главе полуминутной погони стоял Марк Дюпон. – Отойдите в коридор, а перед тем оставьте оружие здесь, и лучше со мной не спорить, – Эдгар выплёвывал слова с хриплой жестокостью, чтобы придать уверенности своим действиям. Он не поддавался панике, отыгрывая роль до конца, как профессионал. Холод и расчёт руководили им, и в то время, когда Годрик еле держался на ногах, чтобы не рухнуть в исступлении, член Умбра показывал гвардии Камио, что он может легко перейти от слов к делу. – Вы оба окружены, вам не на что надеяться, за нами превосходство, сдавайтесь, и тогда, может, предстанете перед судом, – затвердил капитан стражи, не дрогнув. – Я могу лишить главного судью головы, если вы не сложите оружие! – Упираться бессмысленно, вы отсюда не уйдёте, – повысил голос Марк. Бывший кирасир был упорен и убедителен не менее прохвоста. – Сэр Дюпон, пристрелите негодяев, – вмешался Теодор. Всё это время он ни на дюйм не опускал руки с мечом, стоя наперерез двум грабителям, подобно гранитной горгулье. – Клянусь именем Бездны, я прострелю тебе кишки раньше, старик! Годрик тяжело дышал. Повязка на лице сдавливала дыхание не хуже промасленной лабораторной тряпки. Грудь ломило чувство опасности, хотелось бежать, растолкать всех руками, нанизаться на клинок лорда, если только это поможет уйти отсюда. – Сэр Дюпон, не церемоньтесь с наёмниками, – повторил Теодор. Капитан твёрже сжал рукоять пистолета, готовясь исполнить приказ господина. Эдгар был ранен в бедро, и далеко не уйдёт в любом случае. Погоня настигнет его, даже если он вырвется из окружения. Через секунду он и Годрик умрут. – Марк, постой! – выпалил алхимик, устремляя полные ужаса глаза на своего друга. Крошечный проблеск надежды мелькнул в его голове, ведь это же тот самый Марк Дюпон, его знакомый, честный человек и преданный друг, он не может так просто убить его. Только не так. – Ты… – капитан дрогнул и чуть опустил оружие. – Как… быть того не может… Годрик проклял себя в этот миг. Сквозь туманящий разум страх он понимал, что делает что-то ужасное, но инстинкты были сильнее. Сердце билось барабанным боем, тело подчинялось мимолётной воле бессознательного желания жить. Его рука описала хлёсткую линию по направлению ко внешней стене башни, с пальцев сорвался хрупкий цилиндр. Марк Дюпон был слишком потрясён, услышав его голос, и поэтому не заметил мелькнувшую тень предмета. Краем глаза алхимик увидел, как Теодор замахнулся мечом над головой, но мгновения было слишком мало, чтобы остановить учёного. Годрик зажмурил глаза и сосредоточил все мышцы тела для одного единственного движения, но мгновения оказалось мало не только для лорда Камио. Едва вцепившись в плечи товарища, алхимик пригнулся, сжав веки. Взрыв прогремел на округу, заставляя уши терпеть жуткую боль. Ноздри заполонил горький запах дыма, смешанного с маслом. Кучерявое чёрное облако забилось под потолок. Летучий песок, смешанный с частицей пороха, догорал искрами прямо в воздухе, оседая вниз, как осенние листики. Годрик чувствовал гарь гремучей бомбы даже тогда, когда лишился всех остальных чувств. Это было похоже на сон, неясные очертания образов из прошлого приходили к нему, вырисовывая картинку: крючья ветвей в дебрях леса, трухлявый чёрный забор из прогнивших досок, разгневанные черты лиц неизвестных тёмных идолов, пустой и пыльный двухэтажный домик, старушка с улыбающейся девочкой… Все эти куски были одновременно далёкими и знакомыми, словно алхимик позабыл бывшие когда-то родными вещи. Он открыл глаза. С бровей на веки тут же закапала кровь, заставляя зажмуриться. Что-то тяжёлое сдавливало голову, ноги отказывались повиноваться. Алхимик медленно склонил голову набок, чтобы лучше видеть происходящее, и то, что он увидел, его ужаснуло: вокруг был хаос, состоящий из груды каменных обломков, занесённых крошевом, словно снегом, а прямо впереди зияло медленно светлеющее небо, в котором можно было разобрать движущиеся облака. Башня издала стон, осыпая раздробленными кусочками с потолка протянутые на ступенях ноги травника. Эдгара не было рядом. Взрывом их отшвырнуло прочь друг от друга и прибило к внутренним стенам. Изуродованная архитектура завалила отдельные части лестницы, отделив тела массивными камнями. Как и полагалось сконструированной специально для этого бомбе – она уничтожила стену, открыв холодный сквозной проход через каменную кладку. Годрик нащупал в сумке маленький округлый предмет и попробовал подняться – боль тут же пронзила его позвоночник. Челюсть едва задрожала – от удара он вполне мог вновь разбить скованные металлическими иглами кости, навсегда потеряв возможность ходить. Алхимик накренился всем весом вперёд и упал на локоть, после чего опёрся на ладони. Каждое движение отдавало болью во всём теле, кровь на глазах мешала чётко видеть путь к спасению. Он выжил – всё остальное идёт в Бездну. Годрик тащил своё тело на руках, пока, изнывая, не подполз к обломанному краю открывшегося зева донжона. До земли было не так уж далеко, расстояние было схоже с видом из второго этажа его лавочки. Разум кричал о том, что нужно падать, но тело, столь слабое перед опасностью ещё большей боли, сковало умоляющее чувство самосохранения. Оно твердило, что последствия удара о землю, пусть даже с небольшой высоты, могут стать для его организма более плачевными, особенно сейчас, когда чешуйчатый протез пожирал его измученные кости подобно жалящему рою. Спасение лежало перед ним. Вдохнув прогорклый, наполненный летучими газами воздух, он решился. Ладони обвили край разлома, подтаскивая туловище за собой. Миг невесомости обуял непослушную копну русых волос, куда-то слетела скрывающая лицо тканная повязка. Удар был болезненным. Годрик перевернулся в воздухе и упал на многострадальную спину, чем вызвал ещё один приступ выбивающей дух боли. На какое-то время он потерял возможность дышать полной грудью, и только беспомощно раскрывал рот, ловя воздух, который был не в силах поглотить. Протез неприятно давил на кожу и на плоть внутри, но боль от волны взрыва, падения и разбитого каменными осколками лица была куда неприятнее. Слёзы сами собой покатились по щекам. Годрик попробовал согнуть колени и встать – это получалось, пусть и с большим трудом. Самое успешное в этом было то, что конечности подчинялись приказам, а значит у него нет таких обширных травм, которые, будь везение менее благосклонно, он мог бы получить. Качнувшись, алхимик привстал, заскрежетав зубами. Когда-то, семь лет назад он заново учился ходить, и сей печальный опыт запомнился ему полезной деталью: если хочешь встать, вставай как можно быстрее. Не веря себе, травник распрямился – ему удалось удержать равновесие, значит всё остальное – мелочь. Донжон осыпался и стонал вместе с теряющим чувство Годриком. Когда, дрожа, человек поднялся на ноги и обернулся назад, он увидел жуткую искажённую картину, какую можно увидеть только на полотнах мастеровитых художников-баталистов. Башня, как смертельно раненое громоздкое существо, дрожала. Скрипящий гул раздался из её разверзнутого чрева, затем раздался треск: опорная балка, сдерживающая часть стены над разломом, роняя щепы, обвалились, а за ней, вздыбливая ком серой пыли, рухнула сама башня. Это сопровождалось невероятным рокотом, сравнимым разве что с грохотом бушующих во время бури небес. Годрик с ужасом внимал, как вся верхняя часть донжона, включая личные покои главы семейства, обрушилась вниз всей своей мощью, сдавливая внутри всё, будто между молотом и наковальней. Крах величественного шпиля Камио ужасал и… восхищал. Травник едва сдерживал рвоту. Голова кружилась, кровь засыхала на бровях и веках, оставляя борозды поверх слоя белёсой пыли разрушенной башни. Он развернулся и мелкими шагами побрёл прочь, стараясь выбросить из головы тысячи скверных мыслей, снедающих его дух. Будто сказочные призраки, они взывали к самым тёмным струнам его души, высовывая из омутов скрюченные пальцы, царапающие нутро. Алхимик осознал, что хватается за витые ворота, через которые они с Эдгаром вошли, подавляя в себе растущее безумие. Будто среди темноты вырывалось дрожащее пламя – мысль, что нужно сопротивляться и взять себя в руки. Он не заметил, как, чуть не падая на колени от боли, достиг ворот. Наверное, так же, как и он, хватался за скользкое железо принц Саймон, когда отравленный нож вспорол ему грудь; наверное, так же брёл он, борясь с навязчивыми мыслями и сохраняя в изнывающем теле стойкость; наверное, так же отчаянно рыдала Аннабель, едва узнала о его смерти. Годрик не замечал, как слёзы вперемешку с кровью орошают его пересохшие губы. Он шёл, шатаясь, по той же улице, по которой, должно быть, брёл домой покойный принц Камио. Небо приобретало тёмно-вишнёвые оттенки, ещё пара часов, и наступит рассвет. Саймон так и не увидел его после той роковой ночи, а теперь его не увидят ни Эдгар, ни Теодор, ни Марк. Они все похоронены под многотонными обломками апартаментов лорда. Безжалостные террористы! Чудовища! Убийцы! Умбра достойны выжигания позорного клейма у каждого члена, независимо от его статуса и ранга! Такие жертвы, и ради чего? Ради собственной выгоды? Ради игрушки? Маленького чёрного фужера? И самое неприятное, приводящее одной мыслью в исступление – он был настолько глуп, что стал оружием в руках неизвестных ему людей, воплощая их амбиции. Эдгар, каким бы безжалостным ни был, не заслуживал такого конца. Ещё менее его заслуживал храбрый Дюпон, старый друг, готовый всегда прийти на помощь. Он верил алхимику до последнего… в его глазах провалился весь мир, когда тот узнал в личности вора его – знакомого мастера-алхимика с Долгой Улицы, а Годрик, повинуясь слепому и алчному желанию жить, стёр его в пыль одним броском чудовищной летучей взрывчатки. Не помня пути, он миновал лабиринты Холма и добрёл до своего домика на Долгой Улице. Родные стены должны были стать успокаивающим прибежищем для содрогающегося убийцы, но они вызывали лишь отторжение. Годрику казалось, что он недостоин всего этого – жилья, лаборатории, инструментов, книг, безделушек. Предательские стены скрывают вора, убившего всех своих друзей и нескольких гвардейцев. Что теперь будет в Городе, когда узнают, что Теодор погиб под развалинами своего же поместья, а его верная стража даже не очнулась в казармах: ни когда гремели выстрелы в доме, ни когда рушилась башня? Алхимик чувствовал, как от него, буквально, исходит невидимая скверна, очерняя лавку, призванную спасать человеческие жизни. Лекарь выудил чашу Сеира и бросил на стол, как дешёвую кружку в питейном доме. Удивительный чёрный металл жалобно звякнул, словно натянутая струна арфы. Даже звуки Звёздное Золото издавало совсем иные, нежели обычный металл. Однако, волшебная явь предмета сейчас совсем не волновала хозяина дома, тот неуклюжими движениями, в которых угадывался дикий лесной медведь, ввалился в лабораторию, раскрывая ящики стола с запасами лекарств. Неловкие пассы руками отправили несколько флаконов «Альбы» в полёт до пола, где те с хрустящим треском разлетелись, усыпая половицы осколками стекла в мутной кофейной луже. Годрик дал себе волю – пусть тёмная отрава делает своё дело, не щадя тело. Флакон, ещё полминуты назад запечатанный и заполненный до краёв, опустошился и отправился вслед за разбитой кучей. Пусть такая доза может навредить – плевать. Он заслужил любую боль. Травник, едва опираясь руками на столешницу, развернулся и окинул взглядом этаж. На заваленном чертежами соединений столе лежала чаша маркиза, мерцая цветом ночи, словно не принадлежащая этому миру. Всё из-за этой вещицы. Легендарная чаша из Звёздного Золота оказалась довольно маленьким бокалом без изысков в форме. Сколько в ней материала? Пара десятков грамм, за которые можно купить половину Города вместе с аристократией? Любой головорез с Затопленной Улицы расскажет, как убивал за медь – обычные мелкие монеты, которыми рассчитываются везде: от рынков до мастерских. Но алхимик не знал куда он может прийти с куском переливающейся черноты, чтобы рассчитаться за товар или услугу, если только не к Умбра. Это кровавое подношение – его дар, его часть сделки. Но что с ним делать теперь, когда единственное звено, протягивающее линию между ним и кланом, исчезло? Эдгар мёртв, и теперь ничто не наведёт его на самых скрытных дельцов мира, пока те сами не захотят найти его. А они найдут, и, скорее всего, знают о нём достаточно, ведь глазами шпиона наблюдали за ним давно. Будут ли новые Умбра так милосердны с ним потом, чтобы исполнить обязательства? Годрик содрогнулся. Если Эдгар, не моргнув глазом, уничтожил наследника Камио, то никто не укроется от ножа последователей клана, особенно сейчас, когда реликвия совершенно беззащитна. Зачем негодяям оказывать милости, если они могут просто забрать то, что хотят? Алхимик стал свидетелем слишком многого, а гарант его неприкосновенности лежит под обломками башни. Как скоро жандармы поймут что произошло в особняке? Они несомненно извлекут тело вора из-под обломков и тогда поймут, что Уильяма Давенанта никогда не существовало – его сотворил мастер с Долгой Улицы. Все узнают кто виноват в смерти Теодора Камио и его солдат. Выхода нет, ему не уйти, Город проглотит его на месте, если он ничего не сделает. Но что можно было сделать? Как исправить зло, причинённое самой человечности? Тысячи вопросов сменяли друг друга, и каждый последующий приносил всё больше страданий. Чем больше их копилось, тем сильнее тряслись руки и болела голова. Однако, самый большой из вопросов задвигал остальные прочь: что делать с чашей? Он мог бы попробовать уничтожить её, как корень зла, и эта идея была бы самой разумной и приятной из всех, но алхимик не был уверен, как работает «Аструм Аурум». Можно ли его расплавить, растворить, перемолоть? Хотя, это слишком дорогая вещь, и её потеря станет большим плевком в лицо всему миру. Годрик неотрывно смотрел на небрежно валяющийся артефакт и рассмеялся. Горький натуженный смех давил дыхание – даже сейчас он не перестаёт думать о цене кубка, как финансовой, так и исторической. Но стоит ли она на самом деле той цены, которая за неё уплачена? Равна ли жизнь Флоретты чёрной бездушной безделушке? Да и какая, в Бездну, жизнь? Он променял души множества людей на крошечный неизвестный шанс излечить одну. Чудовищная слабость взяла верх над телом, которое и без того сдавалось под гнётом травм и выпитой сверх меры «Альбы». Он слишком слаб, чтобы решить головоломку. Нужно спрятать зловещую реликвию с глаз подальше, пока разум не отказал лекарю. На ум приходило только одно место. Годрик вышел из угла с запасами и направился к мутному мозаичному окну. Старый дом помогал хранить секреты, и глубокая, незаметная на первый взгляд трещина на деревянном подоконнике служила своеобразным тайником для маленького ключа, отпирающего ту часть лаборатории, которая воплощала самую мерзкую половину его натуры. Если раньше алхимик считал, что опасные эксперименты привносят в жизнь капельку будоражащего нервы наслаждения, то после всех событий этой ночи он смотрел на запертую полку под потолком чуть ли не с презрением. Алхимия, благородная наука, давшая толчок новой эре, никогда не должна была видеть ничего из того, что создала рука тщеславия. Годрик не мог справиться с дрожью, и мешкал, стоя на невысокой стремянке у запретного угла. Нужно унять пальцы, без этого слишком опасно лезть внутрь, одно неосторожное движение и последствия могут быть плачевными. Двигая руку по дюйму в секунду, травник задвинул чашу маркиза Сеира в самый дальний угол разнообразных склянок, и осторожно прикрыл его небольшим зеркальцем на подставке. Одно он знал точно – кто-то должен был осадить клан Умбра в их слепом стремлении обладать всеми редкостями мира, дабы напомнить им, что они не всемогущи. Годрик почувствовал, как валится со стремянки вниз. Усилием воли он удержал себя от провала в беспамятство, но каждая секунда убавляла в нём сил. Он считал шаги обратно до тайника в подоконнике, будучи уверенным, что выше определённого числа он не пройдёт. Ключ нырнул в скрытую нору, и лекарь вздохнул с облегчением. Нужно подумать, что делать потом с чашей, если жандармы не проткнут его мечами в ближайший день. Ответ напрашивался сам собой – предупредить визит жандармов и сдаться самому. Покаяться и принять наказание, каким бы суровым оно ни было. Годрика разрывали когти отчаяния, и он подумал, что теперь они станут его обыденными спутниками на всю жизнь, как однажды стала боль в разбитых костях позвоночника. Ещё одной постоянной муки он не выдержит, он должен рассказать всем о том, что совершил, это единственный способ убить тварь в зародыше. Дверь резко распахнулась, в здание ворвался чёрный человек. Его побитая внешность необычно смотрелась на фоне опрятных полочек и двуместной софы, словно это был восставший призрак. – Приходить сюда после того, как тебя узнали, было самой тупой идеей, – шатаясь, призрак подошёл к аптекарю. Тот отстранился на шаг назад, не веря в происходящее. Перед ним, изрядно обгоревший, взлохмаченный и окровавленный, стоял Эдгар. Совершенно живой, пусть и непохожий на самого себя. – Ты не мёртв, – прошептал Годрик. Фигура, рыжие волосы которой отливали кровью в предрассветном мареве мутного окна, ухмыльнулась. Пыль и сажа исказили гримасу, сделав её чересчур жуткой. – Весьма наблюдательно. Даже я не мог представить, что твой идиотский финт сработает лучше, чем моя партия. Годрик ужаснулся. Он не мог понять – бредит ли он сейчас, разговаривая с мертвецом, или жуткий тип и вправду является его другом? Если Эдгар выжил, значит и… – А остальные? – вымолвил алхимик, не сводя глаз с привидения. – Что «остальные»? – устало скривился Эдгар, потирая ногу. По тёмной штанине стекало вниз объёмное пятно. – Они живы? – Да откуда мне знать, я же с ними не разговаривал. Я удивлён, что меня самого не размазало, когда башня развалилась. Годрик подумал, что у них обоих не было бы ни единого шанса, если бы это была обычная бомба. Но цель взрывчатого цилиндра была одна – пробить что-то очень плотное, и поэтому алхимик сделал её векторной, перенаправив часть энергии взрыва вперёд, это и спасло их. Основная сила волны была направлена в другую сторону от бросающего. Быть может, Марк тоже спасся? Взрывом его могло не убить, но последующий завал оставлял серьёзные сомнения. – Слушай, не до разговоров. Давай мне чашу и уходим, за мной скорее всего уже увязались уличные жандармы, и они будут здесь. Спрячемся в надёжном месте, – приблизился ещё на шаг Эдгар, и алхимик вдруг понял, что это не искажённый свет делал волосы шпиона кровавыми, а они в буквальном смысле были заляпаны кровью. Выживший Умбра протянул ладонь в требующем жесте. Годрик глянул на его руку. Если он повинуется и выдаст чашу, то обратного пути уже не будет – он признает себя, как преступника, и будет вынужден вечно скрываться в тени и страхе, а мучения будут пожирать его всегда, при свете дня и под покровом ночи, ежеминутно, бесконечно. Ещё одна боль станет частью него, и он будет страдать, став рабом Умбра, живя в подполье и направляя весь свой научный талант в путь огня и смерти. Если великие расхитители не убьют его за ненадобностью. – Я… её нет. Я потерял её в поместье. В пылу взрыва я едва выбрался, чаша осталась в руинах… – алхимик старался сделать голос твёрже, но слабость подтачивала его, и он осознал, что с губ слетает только полушёпот. – Что это значит? – качнул головой Эдгар, не убирая ладони. – Не думай, что я не сумею распознать ложь. Почему ты не хочешь её отдавать? – Эдгар… – Мы в шаге от победы! Это и была наша цель, осталось только уйти в безопасное место, и ты получишь всё, о чём договаривались. – В какое безопасное место? – покачал головой алхимик. – Я уничтожил Камио, я больше нигде не смогу быть в безопасности. – Послушай, сюда идут жандармы. Нужно уходить сейчас, и сделка совершится: ты получишь признание, награду, возможность и дальше просиживать штаны за горелками, склянками и листочками. Подумай, что однажды ты заявишь о себе, не как об убийце, а как о спасителе! – И для этого мне придётся покинуть Город? Я разрушил всё, общество больше никогда не примет меня, разве что под лезвием гильотины. Вторая, скрытая в тени, перчатка Эдгара оборвала фразу на самом конце, взметнувшись вперёд к челюсти Годрика. У травника почти не осталось сил сопротивляться, когда ладонь плотно прижалась к его носу. Он осел вниз, прижавшись к полу, вдыхая свежесть дождя и грозы. Он не сумел даже издать звуков отчаяния, всплывающих изнутри, и через минуту рвущееся время унесло его в уже знакомую темноту. Неприятные провалы во мрак… давным-давно он погружался в безвременье посредством «Диона», не понимая сколько секунд отсчитали часы, прежде чем краткие видения из пучин памяти закончились. Мозг никогда не понимал, что прошли вовсе не несколько размытых мгновений черноты, а пара часов. Прежде чем очнулись все чувства организма, Годрик услышал шарканье – неприятное, близкое, заглушающее, как бурное падение водопада, и пробивающуюся через него сумбурную речь. Кто-то что-то говорил, фразы, похожие на язык людей. Так и есть – два голоса. Что-то обсуждают или спорят… Трепещущие веки наконец открылись. Алхимик двигался. Точнее, видел, как каменный потолок над ним, сведённый вместе наподобие арки, уходил лентой назад. Он плыл куда-то… или его что-то тащило. – Такой каприз Эмиссар не оплатит. – Потому что он скряга и жадина. Мы и так используем резервы, достаём всё это буквально своими руками, а что не достаём – лепим из ветоши и скрепляем слюнями. Всё лежит на своих плечах, потому что кое-кто слишком боится раскрыть свои каналы в Городе. – И ко всему этому Совет отправит своих служек сюда, ты молодец. Знаешь, как порадовать Эмиссара. – Иди в Бездну, я сделал всё, что мог. – Думаю, скоро все мы туда пойдём. Годрик понял, что один из говорящих – Эдгар, идёт где-то позади. Второй собеседник бесцеремонно тащил его за ногу по земле вслед за собой. Травник увидел громадную спину человека в светлой короткой камизе, сквозь рукава которой просвечивали бугры мышц. Он определённо был алхимику незнаком. В какой-то момент процессия остановилась, и широкий человек отпустил ногу Годрика, чтобы освободить руку. Заскрипели петличные засовы, металлическая ржавая дверь в стене с тяжёлым звоном отъехала в сторону. На каменной кладке стены рядом с дверью алхимик увидел начертанный чёрной краской знак перевёрнутого вершиной вниз треугольника. Вокруг пахло сыростью и протухшей водой, это навело лекаря на мысль о том, что они находятся в стоках под Городом. Его втащили в небольшое квадратное помещение, служащее, видимо, какой-то служебной каморкой работников очистки, по неясной причине заброшенной, потому как сейчас это место больше напоминало чью-то тайную комнату: в углу был притащен, явно извне, полуразбитый стол с ящиками под столешницей, пара стульев, масляная лампа для освещения, крепкий, усиленный металлическими полосами ящик, и какой-то непонятный большой футляр в стене на месте неровной выбоины. Годрик не сомневался, что Эдгар привёл его в своё логово. Судя по всему, здесь бывали редко, и не использовали помещение для длительного обитания – отсутствовали даже какие-никакие лежанки и запасы пищи. – Хитрец, хватит делать вид, будто я не замечаю, что ты очнулся и нас слышишь. Ты же не первый, – мелькнуло в тени жуткое лицо Эдгара, будто тот попытался оттереться от пыли и сажи, но лишь сильнее размазал себе раскраску по лицу. Впрочем, лицо самого алхимика, должно быть, было измазано кровью и копотью и того хуже. – Вставай, нечего глазами бегать. Годрик пошевелился, ощущая спиной оледенение. Всегда, когда он чувствовал холод, неприятными ощущениями отзывались в теле спицы протеза, вогнанные в скелет, тем паче, что сейчас его тащили по промёрзшей под нескончаемыми сквозняками дорожке сырых каналов под Городом. За разорванный в нескольких местах плащ, выданный ему специально для ночного дела, ухватился увесистый кулак, рывком поднимая обмякшее тело Годрика, словно игрушку. Травник впервые увидел перед собой лицо второго мужчины: овальное, с пронизывающими лоб морщинами, и длинной чёрной бородой. Горбатый нос и сведённые вместе густые брови придавали его немолодому лику нотку хмурой злобы. Он был физически крепок и силён, широк в плечах, коротко подстрижен; сквозь дешёвую рубаху просвечивал атлетичный торс. Коричневые брюки были помяты, кое-где выцвели, и обильно покрыты въевшимися пятнами чего-то жирного. Внешне весь образ верзилы напоминал алхимику разнорабочего на пристанях далёких приморских городов Кольца на востоке, опутанных коррупцией Гильдии. Годрик никогда не был у солёных солнечных берегов тех мест, но красочно представлял себе по многочисленным описаниям именно таких рабочих в портах – крепких, суровых, похожих на медведей мужчин. Подельник Эдгара, будь он более волосат, тоже сошёл бы за косолапого зверя. – Присаживайся, мастер. Сильные руки пихнули целителя на стоящий у стены шаткий стул, чья простенькая спинка под напором скрипнула, будто моля о помощи. Годрик был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он до сих пор воспринимал окружающую действительность сквозь плёнку замутнённого ужасом и жалостью к самому себе разума. Слишком много за одну ночь, слишком много! – Ты сломал нам мастера, Оливер. Смотри как ты его напугал. Он аж дёргается, – кивнул на алхимика здоровяк, упрев руки в бока. – Он был не в себе, пришлось импровизировать, – ответил рыжий шпион, перетаскивая поближе яркий светильник. Сожмурившись, он поставил его рядом на столе, отбрасывая на дальние зеленоватые стены трепещущую тень. – Как бы не так, – ухмыльнулся его соратник, отходя к деревянному коробчатому футляру, похожему на мелкий сундучок. – Вот увидишь, сейчас Годрик сам скажет, что полностью пришёл в себя. Ну же, друг, ты здорово напортачил, давай закончим дело. Годрик, поникнув головой, молчал. Дыхание сдавливало грудную клетку; сердце, разгорячённое пробуждением от «Диона», готовилось разорвать тюрьму из рёбер своим неукротимым биением. Алхимик слушал стук в ушах и не знал как разговаривать с человеком, сделавшим из него убийцу. – Ну, давай, скажи что-нибудь заумное из своих научных закромов. Что у тебя шок, что ты сошёл с ума, что злые духи говорят за тебя иррациональные вещи. Давай, друг, что-нибудь, чтобы я понял, что с тобой всё в порядке, и мы можем закончить. Бородач с интересом обернул голову на своего товарища и на осеняемого ярким пламенем лампы алхимика. В ларце он перебирал какую-то тёмную ткань. – Ты это имел в виду, когда говорил, что он неболтливый и заслуживает доверия? – спросил он, копошась. – Почти. Смотря как подумать, – вздохнул Эдгар, проводя рукой по волосам с засохшей кровью. Его соколиные глаза бегали по лекарю, но тот молчал, не двигаясь. Шпион обратился к нему: – Годрик, я не знаю что у тебя в голове, но понимаю – тебе нелегко пришлось сегодня. Я дам тебе время отдышаться, если ты хочешь, но отдать нам чашу Сеира всё равно придётся, и в свете последних событий – лучше побыстрее. Годрик молчал. В каморке было слышно, как бородач выуживает складчатую одежду из футляра. Эдгар продолжил: – Я получу её, так или иначе. В случае неповиновения мне не останется ничего другого, кроме как заставить тебя говорить. Я прекрасно знаю, ты убедился в том, что стоять у последователей Умбра на пути – плохая мысль. Тебе благоволит то, что в квартале рыщут ищейки жандармов, иначе я уже давно разнёс бы твой домишко по частям, чтобы найти где ты спрятал реликт. – Если надумал пытать его, то бесполезно, – вклинился здоровяк, облачаясь в утеплённый плащ-пальто тёмно-зеленоватого цвета, почти как замшелые стены убежища. – Этот человек и так живёт в постоянной боли, он к ней привык. К тому же, у него изо рта воняет «Альбой», он и не почувствует твоих ласок. У меня есть мысль получше, дай мне пять-десять минут, и я всё решу. Он добродушно улыбнулся, застегнул мерцающие в лучах лампы пуговички, и развернулся к ржавым решёткам выхода. Годрик поник ещё сильнее: если Эдгар был начисто лишён совести с рождения, то двое таких людей могли сокрушить и подчинить что угодно. Конечно же, перед ним раскрылся второй член Умбра неизвестного ранга и роли. Что делал бородач в стоках? А что делал наверху? Он по запаху определил точное алхимическое название обезболивающего соединения, значит он сведущ в алхимии? Если так, почему не сделал всю работу, которую проделал он сам? Его задача оставалась такой же неизвестной, как и число агентов клана внутри Города. Эдгар должен был брать откуда-то финансы на свои безумные аферы, но было непохоже, чтобы здесь, в хранилище, было что-то ценное, кроме запасной одежды в ларце. Кто-то же должен был обеспечивать их предприятие, давать указания. Они оба упоминали некоего Эмиссара, но кто он – такая же пешка сильнейших, или тот, кого шпион недвусмысленно называет «покровителями»? Наверное, мало кто из простых живущих имеет шанс лицезреть изнутри работу одной из самых невероятных группировок света, пусть даже поверхностно, но Годрик такой чести не был рад. Умбра не просто так ставит секретность на вершине своего кредо: если ты раскрыл нутро клана – ты либо Умбра, либо мертвец. Аптекарь сглотнул горечь поразившей его мысли, такой простой, но одновременно далёкой – не было у него никакого выхода. Изначально, ещё связавшись с охотниками за сокровищами, он уже подписал пером свою судьбу, перечеркнув всё, что в ней было написано раньше. Секретность не достигается посредничеством с обывателями – если кто-то посвятил себя делу клана, он уже его часть. – Что с тобой не так? – по-детски наивно вопросил Эдгар спустя минуту молчания после ухода бородача. Он не отрывал глаз от сидящего алхимика, будто боясь пропустить мелькнувшую эмоцию, малейшее дрожание мускулов. – Я не могу тебя понять, хотя я чуток в общении с людьми. Мы были друзьями, делали вещи, о которых прочие даже думать не смеют, и так здорово всё выходило. Вечно забитый, апатичный мастер с Долгой Улицы, который всем помогает, потому что не может помочь себе – такой ты был. Скромный мечтатель о лучшем мире, ненавидящий добрые сказки за то, что те никогда не сбываются. Но тебе был дан шанс всё изменить, и ты принял его, как волевой человек! Скажи честно, ты же чувствовал себя живым? Помнишь, как помогал мне несколько лет назад? Мы тогда только познакомились, но твой характер был уже виден: так отвержено биться с проклятьем бессонницы, рискуя чужой жизнью, не каждый врачеватель смог бы. Ты – оплот сострадания – был готов меня убить, подвергая опасности снова и снова, ради того, чтобы вывести из... из того кошмара. Скажу честно, я так мечтал сомкнуть глаза, что мне было абсолютно безразлично что со мной будет… а тебе? Ты же горел чувством долга, идя на отчаянные шаги. Я хочу тебе отплатить за то, что ты сделал. Хочу дать покровительство людей, которые могут достать что угодно откуда угодно. Так что случилось сейчас? Скажи, я хочу понять. – Сейчас я… я стал проклят… – тихо прошептал Годрик, поднимая глаза на Эдгара. Тот знал слабые места алхимика, и всегда пользовался своим даром речи, чтобы минуты сомнений перечеркнуть воодушевлением, напоминая о цели и её значимости. Даже когда алхимик готовился сеять разрушения, Эдгар придавал этому благородный смысл. Однако теперь сладкие речи льстеца казались наполненными миазмами лжи, слова – искажёнными, суть – перевёрнутой. – Проклят, – отдалился на шаг вор. – Да! Да, Годрик, ты проклят! Ты не хочешь говорить, но пусть – не надо! Я знаю все твои мысли, и скажу сам! Ты постоянно думаешь обо всём и обо всех, отступаешь на два шага там, где нужно сделать один вперёд! Видишь во всём подвох, когда нужно просто взять себя за шкуру и делать! Сомнения не должны быть присущи людям дела. Нужно брать своё, и никак иначе. Пока толстосумы на Холме наслаждаются наследием отцов, обматываются рулонами титульных документов и суют свои мерзкие рожи в жареную картошечку, нам – людям второго сорта – приходится из кожи вон лезть, чтобы заслужить хотя бы толику того, что имеют они. В тебе горела искра, ты хотел стать героем, когда соглашался помочь нам. И я этого хочу. Меня не устраивает вечно быть грязью под ногтями пай-мальчиков! Но ты слаб. Я уважал твою решимость поначалу, но ты вечно чем-то связан, оглядываешься назад, трепещешь перед воображаемым кодексом чести, ищешь пути назад. А что позади, скажи мне? Гниющая халупа, пропитанная дымом, где косноязычные землепашцы ищут избавление от мозолей. Твоё нытьё надоедает. Тратишь свой талант попусту, подтирая гузно болезным аристократам и воняющим вилланам. – Так ли лучше оказаться в вечной кабале у тех, кого ты даже не видишь?! Чьего имени даже не знаешь? Эдгар или… Уильям, Оливер? Кто ты? – рыкнул Годрик, отчаянно подавшись вперёд. Его горло всё ещё давало слабину, вырывая слова хрипящими частями. Речь бывшего товарища душила его, опутывала безнадёжностью. – Это всё ужасно! Умбра ужасны! А тебе всё равно! Ты убиваешь и оправдываешься! Ты мучаешь невинную женщину и улыбаешься! Ты грабишь и делаешь вид, что это обыденность! И говоришь, что лучший мир – стать таким же? Я даже не знаю зачем вам всё это нужно. Моё участие – вербовка, так? Вы проверяли мою готовность пойти на преступление? И вы толкнули меня на него, чтобы вечно помыкать, требовать, ставить условия, держать на привязи и шантажировать всю жизнь? – А ты считаешь, что все эти лощёные благодетели с блестящими фартучками – честны и благородны? Что ни у кого из них не было крови в жизни? Я и вполовину не так мерзостен, как они. Хочешь, я ещё немного поугадываю твои мысли? На самом деле тебе тоже плевать на идеалы, ты хотел стать рыцарем для всех, чтобы историки произносили твоё имя в анналах, но сколько ты знаешь рыцарей, которые не валялись в грязи с оружием и не топили в ней таких же благородных сэров за серебро? – И это повод даже не пытаться быть честным? Вокруг тебя все вечно виноваты, и вместо того, чтобы стать лучше, ты пытаешься их превзойти в преступлениях, которые сам осуждаешь. – В какой книжке какого автора ты это вычитал, чтобы блеснуть на досуге интеллектом? В моём мире нет места такой мелочности, как щеголяние заслугами. Либо ты берёшь шанс, либо нет, вот и всё. Я его беру. – И поэтому пляшешь на цепи у головорезов, – с обидой выплюнул Годрик. – Если бы я только знал к чему всё это приведёт. Если бы я знал… никогда бы не пошёл на это. Когда я мастерил те ужасные вещи, я ужасался самому себе. Всё моё естество говорило мне, что это неправильно. Я спрашивал себя: что я вообще делаю? Но внутренний голос убеждал, что всё это не потребуется, просто подстраховка, ничего такого не произойдёт, мы просто зайдём и выйдем, как планировали. И это был твой голос! Чем я только думал… дурак! Я слепой дурак! Годрик откинул голову, горечь подступила к горлу, он попытался совладать в растущим комом, сглатывая и шумно вдыхая пропитанный нечистотами воздух. Он понимал, что попал в безвыходную ситуацию, его мысли были обращены к дому – старой лавочке с уютной комнатой наверху, полной символических безделушек и книг. Книги не помогли ему стать умнее, он так и остался мальчишкой, лезущим на дерево в гнездо разъярённых птиц. Сломав свою жизнь однажды, он сломал её снова, разбив на острые осколки, вонзающиеся в сердце шрапнелью. Дурак, пытающийся быть нужным этому миру. Никакое счастье не стоит кровавых голов, приходящих во снах. – Хотя бы в одном мы сошлись. Ты – дурак. Эдгар огрызнулся и наотмашь ударил поникшего травника тыльной стороной ладони. Удар был сильным: Годрик пошатнулся на стуле, заваливаясь на бок, но упасть на тёмные камни ему не дала рука обидчика. – Ты мне надоел. Ещё один удар – прямой в лицо. Годрик почувствовал, как обжигающая влага заструилась в носу. – Большего бреда я и не слышал. Невероятно. Эдгар бил не щадя. Кулак, мелькнувший в тени, обрушился на челюсть. Алхимик едва чувствовал боль под действием снадобья, но каждый замах был страшен и заставлял жмуриться. – Блестяще проделать свою работу и сожалеть о ней тогда, когда осталось только протянуть руку! Трус! Предатель! Удар за ударом он вонзал костяшки в избитое лицо калеки. С шипением сквозь зубы он взмахивал рукой и яростно опускал её на податливую кровоточащую плоть. Годрик зашёлся кашлем: густая солёная жидкость заполонила горло, и он, содрогаясь, исторг её наружу, покрывая Эдгара свежими алыми пятнами. Чувствуя унижение, травник вновь задрожал и заплакал, стуча зубами от бессилия и отчаяния. – Ради чего? Ты не исправишь этим своих действий, а просто обрекаешь себя. Тебе придётся отдать мне сокровище Камио, что бы ты ни задумал, иначе испытаешь боль гораздо худшую той, когда ты сломал спину. Эдгар упивался превосходством, словно зверь, охотящийся на добычу. Даже манера его речи изменилась: стала громче, отрывистей. Он согнул колени и выудил из-за голени сапога маленький нож. Наточенное лезвие вонзилось травнику меж зубных рядов, обратив остриё к языку и глотке. Слабые дрожащие пальцы лекаря взметнулись к локтю мучителя, вцепившись в обгоревшую ткань его рукава, но были не в силах остановить сталь, проникающую глубже в рот. Покашливание где-то во тьме длинных арок донеслось до ушей вместе с гулким эхом, вторившим звуку. Эдгар посмотрел в глаза Годрику и вынул клинок прочь. Слишком чёткий был звук, и слишком неосторожный для тайных исполнителей Умбра, больше похожий на предупреждающий условный знак. Будто в подтверждение этой мысли, шпион неспешно отошёл от жертвы, и через минуту у проржавевшей решётки послышалась возня. Скрипнули петли, внутрь убежища вошёл бородатый здоровяк, неся под мышкой, словно лёгкий ковёр, бесформенное обмякшее тело. – Ты быстро, – бросил Эдгар товарищу, присаживаясь на край стола. – Всё оказалось легче, чем думалось, – ответил ему силач, отпуская маленькое тельце из хвата. Девушка с ломкой копной грязно-серых волос шлёпнулась на пол, смягчая падение руками, выставленными вперёд. Она всхлипнула и распрямилась во весь невысокий рост, но лишь затем, чтобы упереться плечами в ладони похитителя, кажущиеся в сравнении с тонким станом женщины огромными лопатами. У Годрика опустилось сердце, когда он увидел её. Чувство неминуемого краха разлилось по его телу вместе с поглощаемым через рот затхлым воздухом. Сомкнутые зубы стали частью его устрашающей гримасы ненависти и отчаяния, вдобавок к кровавой корке, исполосовавшей лицо. Самая странная мысль в его голове гласила, что твари не настолько жестоки, чтобы посметь навредить ей из-за него, но более пугающая сторона разума относилась к ситуации с большим рационализмом: посмеют. Для животных из Умбра похитить человека из его дома – непыльная работа, а уж перед достижением целей они не остановятся ни перед чем, и никакая совесть их не переубедит – они выжгли её в себе давным-давно. Перед ним не люди – монстры в обличье людей, чья фанатичность граничит с безумием. Один из них пару часов назад направил оружие на самого Теодора Камио, что тут говорить про безымянную напуганную сироту-книжницу, которую никто не будет искать? Флоретта смотрела на своих палачей с широко раскрытыми глазами, будто осознав себя в калейдоскопе чудного сна. Её голова вглядывалась в сумрак комнаты, плечи дрожали в лапищах бородача. По лицу было видно, что она не понимает почему её утащили в сырое и мрачное место к странным людям и непохожему на самого себя алхимику. Возможно, она даже не узнала в побитом мужчине своего лекаря. – Эдгар, ты же не бестактный мужлан, неужели мы не предложим даме присесть? Возьми ещё стул. Рыжий вежливо улыбнулся, облокотился на столешницу и протянул руку вниз, возвращая её на свет с мелкой табуреткой, легко прячущуюся под столом из-за скромных размеров. – Миледи, прошу. Искренне извиняюсь, что приходится заставлять вас терпеть неудобства. Надеюсь, вы скрасите нашу скучную ночку. Флоретту усадили на табурет две твёрдые руки, не убирающиеся с её плеч, подобно двум глыбам, заменяющим кандалы. Бородач стоял сзади и прижимал оцепеневшую девушку к сидению, хотя в этом не было никакой нужды: Флоретта была настолько ошарашена, что вряд ли смогла бы убежать. Годрик с жадностью впивался глазами в поникшее существо, он так редко видел в подопечной даже такие слабые проявления эмоций, что от этого ему было не по себе. Девушка не кричала и не билась в тщетных попытках сопротивления, напротив – была удивительно молчалива и податлива, будто бы её не пугали ужасы вокруг, но только неуловимые изменения в её мимике и направлении глаз свидетельствовали о потрясении. – Что ж, Годрик, если ты не хочешь похоронить вообще всех дорогих сердцу людей, что у тебя ещё остались, советую просто закончить дело и отдать мне нужное. – Мастер Годрик… – пролепетала девчушка, повиснув взглядом на изувеченном алхимике. Она будто хотела спросить его о чём-то, но не могла подобрать слов. Может, хотела поинтересоваться о том, что происходит вокруг, кто эти люди, о смысле её пребывания в стоках под Городом. А может хотела узнать о том, почему полумёртвый аптекарь с другого конца улочки находится здесь, и что его связывает со страшными людьми, один из которых выглядел немногим лучше самого лекаря. – Мастер Годрик – романтик, – насмешливо фыркнул Эдгар, сползая со стола и хромая к девушке, поигрывая ножом между пальцев. – Видите ли, леди, он так хотел стать добрым волшебником для угнетённой принцессы, что не заметил, как стал драконом. Это мастеру не очень понравилось, и он решил, что лучше будет кинуть всех в пламя – и себя, и принцессу, и всех прочих, чтобы не мучиться от своего ужасного вида в зеркале. – Какой же ты урод! – стиснул зубы тот. – Обязательства договора не выполняет мессир Годрик, а урод почему-то я, – ответил шпион. – Ближе к делу, скоро светает, нужно успеть до первого удара часовни, – прервал их бородач, которому не доставляло удовольствие созерцание пьесы одного актёра. – Успеем, друг, у нас впереди вся жизнь! Моя леди… хотелось бы сказать «прекрасная леди», но у меня всё же есть вкус, – Эдгар небрежно тронул Флоретту за растрёпанные волосы, как бы оценивая. – Наш общий друг – лжец и трус, но, как и все трусы, он сей недостаток прикрывает благородными мотивами. Так случилось, что вы тут совершенно ни при чём, ничего личного против вас мы не имеем, просто не повезло, что мастер-алхимик влюбился именно в вас. По нраву мастер-алхимик недалеко ушёл от шестнадцатилетнего юноши, поэтому в своей любви к вам замыслил совершить великий подвиг, но ещё не знал, что подвиги закаляются кровью, и это так сильно ударило по его мальчишечьему воображению, что о ваших чудесных, пусть и бледноватых прелестях в качестве награды он позабыл. – О чём вы? – съёживаясь под тяжестью ладоней здоровяка переспросила Флоретта. Она всё ещё не отрывала глаз от Годрика, почти не моргая. – О ваших прелестях же, – Эдгар изобразил наигранное удивление и подцепил остриём ножа лямку её простецкого ночного платья, в котором её утащили из мастерской Габриэля, несмотря на осенние холода. – Не скажу, что вы мне симпатичны, но давайте порадуем мастера Годрика пока есть минутка, ведь в качестве трупа вы уже будете ему не так нужны. С этими словами он дёрнул лезвием. Ткань с сухим щелчком разошлась, и часть платья съехала вниз, оголяя тонкое плечо. Флоретта вздёрнула руку и прижала к себе ладонь, не давая платью заскользить ниже. Её голова сокрушённо поникла, немигающий взгляд мутных нефритовых глаз потупился на пол. Неизвестно какие эмоции бушевали в ней в этот момент, но она не подавала виду. Не могла подать – «Багрянец» убил в ней эту способность когда-то давно. – Ну же, Годрик, смотри, я выполняю твои мечты прямо здесь и сейчас. Наверняка ты мечтал вонзиться в её плоть своими золотыми руками, когда спасёшь от болезни. Но ты всё недоволен. Не ценишь моих усилий. Ловкие пальцы, поднаторевшие в карточном шулерстве, в одно мгновение обвили рукоять ножа, как змеи, душащие добычу. Клинок вошёл в плоть Флоретты чуть выше ключицы, выпуская под разрезанные комки платья, придерживаемые рукой, алую ленту. Девушка не вскрикнула от боли – эта рана была слишком маленькой частью того, что она испытывала во время приступов, и не была способна испугать. Несчастная лишь с силой выдохнула воздух, дрогнув губами, из которых вырвалось едва заметное облачко пара. Эдгар не остановился на этом, продолжив движение ножом по коже, оставляя красный расширяющийся след от плеча до середины груди. Белая сорочка окрасилась расплывающимися пятнами. Шпион совершал надрез медленно, будто хотел, чтобы Годрик видел каждую деталь увечья. Убедившись, что проделал движение изящно и театрально, он сказал: – Ты почему-то выбрал путь предателя, несмотря на всё, что я для тебя делаю. Мученичество не делает тебя благороднее и не возвращает время назад. Эдгар провернул кончик ножа в ране. Флоретта сдавленно охнула и затряслась. – Ой, простите, леди, случайно вышло. Годрик сам вынудил меня причинить вам боль, и может прекратить это в любой момент, если только пожелает. Алхимик был не в силах смотреть на страдания девушки. Свежи в памяти были воспоминания о её судорогах, и её тело, орошённое собственной кровью, он видел множество раз – именно это вызывало внутри его сердца, покрытого коркой гнева, такую бурю. Она не находила выхода наружу – мышцы были слишком слабы после ночи и выпитого флакона «Альбы», и поэтому буря рвала на части нутро. Годрик не мог обрушиться на обидчика, не мог вскочить и дать отпор, не мог убежать, ничего не мог. И поэтому он лишь беспомощно наблюдал за истязанием, словно скованный тяжёлыми цепями. Флоретта страдала достаточно, чтобы прочувствовать ещё хотя бы толику боли по его вине. Она не заслуживала такой участи. Её тонкие, испещрённые сухой рябью губы, безудержно двигались в шёпоте. Флоретта что-то говорила себе под нос, безучастно смотря на пол. Бедняга испытывала сильнейший страх, и только Годрик, наученный различать её эмоции по малейшим деталям в лице, мог прочувствовать каково ей сейчас приходилось. Он пробовал вслушаться в её речь, и внезапно для себя осознал, что девушка читает заклинания Иеремии. – Нет, терпеть не могу завывания церковников, – Эдгар перекинул нож в левую руку, а правой ударил Флоретту по лицу со всего размаха. Та прервала чтения заклинания и вскрикнула. Стало слышно её тяжёлое дыхание. Она нервно сглотнула и продолжила шептать призывы к возлюбленному богини с того места, на котором остановилась. Эдгар отвесил ей пощёчину, гораздо слабее предыдущего удара, и повторил: – Я ненавижу эту безвкусицу, давайте же что-то более поэтическое. Вы же, как-никак, начитанная особа. Так твердил жестокий шпион, добавляя остервенелые удары по лицу Флоретты, и заливая рану ниже шеи новой кровью. – Да хватит! – сорвался на крик алхимик, вставая со стула. Пошатнувшись, он почувствовал, как же трудно ему даётся держать себя в сознании. Лишь полный ярости вопль был самой живой и чувственной частью в нём. – Бесчестные ублюдки! Подонки! Вы не должны существовать! – Как жаль, что мы будем существовать независимо от твоего мнения, – обернулся Эдгар, разминая пальцы окрасившейся красным руки. – Я ненавижу вас! И тебя лично! Но не могу допустить, чтобы ещё кто-нибудь страдал из-за моих действий. – Прекрасно, я тебе о том же самом и говорил. Скажи мне где ты спрятал реликвию, и на этом всё кончится. – Тебе нельзя верить. Никогда и ни за что. Отпусти Флоретту, и когда она будет в безопасности, я отдам тебе чашу. Эдгар улыбнулся, посмотрев на девушку. Поникшие плечи, сдавливаемые тисками широких рук; запачканные лавины некогда белоснежных волос; капающие с острого носа на бледные руки капельки крови. Годрик видел в её облике лишь бесконечный цикл боли, следующий за ней по пятам. Обречённый тихий вид окровавленной и молящейся книгочейки контрастировал в памяти с разрывающими уши воплями во время прихода приступа «Багрянца», и от этого алхимику почему-то становилось ещё жальче эту разбитую фарфоровую куклу. Даже сейчас она вела себя, как отчуждённое от человечества существо, покорно сносящее любые пытки, пока клинок Иренион не сделает своё дело. – У меня есть идея ещё лучше, Годрик. Мы пойдём вместе: я, ты и твоя подружка. Видишь ли, я не склонен тебе больше доверять, и не знаю – не обманешь ли ты меня и на этот раз. Мы придём к тебе домой, и ты укажешь где спрятал чашу. И если там, куда ты ткнёшь, её не окажется, или вы оба попытаетесь выкинуть что-нибудь, девка получит нож прямо в рёбра у тебя на глазах. Как тебе такое предложение? – Сразу после этого ты опустишь нас! – И ты мне поверишь, если я скажу «да»? – растянул Эдгар уголки губ. – Впрочем, у меня без тебя проблем хватает, предоставлю тебя объясняться с жандармами один на один, если ты так хочешь. Мне не суть важно от чьей руки ты умрёшь. – Прикройся, – пробасил бородач, стягивая с себя утеплённое пальто не по размеру, и накидывая его на дрожащую девушку. – А вы оба хотя бы смойте грязь с лица, у меня есть немного воды во фляжке. – Знаешь, я надеюсь закончить дело раньше, чем встанет солнце, – ответил ему подельник. – И всё же будет неловко объяснять случайному патрулю почему вы все выглядите так, будто только что попали в засаду людоедов. Я пойду вперёд, осмотрюсь и займусь жандармами. Постарайтесь провести у дома не больше пары минут, Оливер. – Ну что ты, я – сам ветер, ты же знаешь. Чем ближе троица приближалась к выходу из канала, тем сильнее ощущалась ночная прохлада. Длинный коридор, рассечённый нитями чистой тьмы, казался бесконечным. Эдгар находил резкие повороты наощупь: фонарь с собой не взял, да и не был он нужен матёрому хитрецу, наизусть знавшему все хитросплетения нижних частей Города. Годрик старался не отставать, ступая так быстро, как только выходило. Он слушал собственное шарканье ног и молился только о том, чтобы не запнуться об какой-нибудь выступающий неровный брус камня или занесённую неведомыми силами корягу, ведь тогда он рухнет на влажный пол и уже не найдёт в себе силы встать. За своим телом он утянет и Флоретту, чья левая рука была крепко связана с его правой кистью колкой, режущей бечёвкой. Девушка старалась не ускорять шаг, понимая, насколько тяжело раненому алхимику даётся передвижение; порой он выхватывал глазами во тьме её полное сострадания лицо. Надо же, она очутилась тут по его вине, её били и издевались, но Флоретта сочувственно поддерживала теряющего силы Годрика, будто это ему, а не ей нужна была помощь. И травнику было стыдно. Вина мучила его втройне сильней, когда он видел её жалость по отношению к нему. Он пытался уверить себя, что это просто морок в темноте; искажённые глубоким мраком черты лица не могли говорить ему о чувствах девушки, если даже дневной свет их не способен был проявить, но даже понимая, что воображение дорисовывает для него серую реальность, ему было тошно. Свет от далёких звёзд рассыпался у группы над головой, когда они подошли навстречу ветру к обломанным прутьям округлого входа внутрь каналов, наполовину затопленного по центру. Годрик увидел тянущееся вдаль черноводье внутренней реки, делящую Город на две части. Вот оно! Водный канал в самом конце Долгой Улицы – то самое место, где сейчас находились целитель и его визави, до недавнего момента бывший другом. Значит, всё это время логово Умбра таилось буквально у него под носом! Впереди виднелся мостик, перекинутый через воду, где любили проводить время влюблённые парочки, а справа в черноте уходящей Бездны колыхалось умирающее дерево, чьи ветви стремительно теряли листок за листком. Пропал зелёный купол природы, что создавал книжной лавке Габриэля такую чарующую атмосферу, исчез и развеялся по ветру. Близость домика объясняла то, как бородач доставил Флоретту в подземное убежище так быстро. Годрик сплюнул – он никогда не думал, что внизу водится кое-что похуже заразных крыс. Времени оставалось всё меньше, приближалось светлое утро, окрашивая чуть розоватый горизонт, поглощённый пастью Бездны, в серые тона. Будто грозовая завеса пасмурного дня надвигалась вместе со светлой колесницей богини, дарующей жизнь. Годрик редко видел восход. Гротескные шипы Города, пронзающие небосклон, казались нарисованными карандашом: свет едва покрывал контуры башен и угловатых острых крыш, будто чья-то невидимая рука, сжимая грифель искусными пальцами, совершает штрихи, выделяя одни контуры и ослабляя другие; где-то озаряя детали высоких строений серой тушью, изображающей окрашенное в цвет золы небо, а где-то нарочито подчёркивая линии глубокими тенями. Пленник оторвал глаза от мерцания горизонта. Скоро часовня Иеремии пробьёт первый удар, и к тому моменту муравейник на горе придёт в движение. Подобно нарастающей лавине северных гор, люди будут выходить на улицы и заполнять дороги, снуя любопытными глазами туда-сюда. Алхимик был связан с девушкой, и это усложняло дело: Эдгар бил в самые уязвимые места, и не позволял мухлевать. Годрик точно знал, что все угрозы из его червивых уст реальны – он не задумается ни на секунду перед тем, как выпотрошить Флоретту у него на глазах прямо посередине Долгой Улицы. Играть с ним было опасно, перечить – смертельно, лгать – бессмысленно. Последователь Умбра оправдывал свой высокий ум и взращённую суровой жизнью хитрость – он получит своё, даже балансируя на грани лезвия, как цирковой трюкач, и не было способа его остановить. Используя Флоретту в качестве щита, он развязывал себе руки и сковывал их Годрику, причём буквально: верёвка стягивала его и девушку так, что если один попытается убежать, второй непременно станет балластом. Выдать себя тоже не получится – вокруг пустота и запертые мастерские; покуда его крик достигнет ушей спящего Города, пройдёт много времени, за которые Эдгар не даст ему пощады. Бородатый союзник Эдгара говорил о том, что район прочёсывают жандармы после ночного нападения на Холм, но и их не было видно поблизости, да и потом – что имел в виду громила, когда сказал, что займётся стражей? Понятно одно: он сделает всё, чтобы дать Эдгару, или, как бы он сам сказал – Оливеру, беспрепятственно двигаться по улице. Годрик был готов пожертвовать собой, но только если рыжий подлец канет в пропасть вместе с ним и никогда больше не причинит кому-то зло. Алхимик только сейчас заметил, что Флоретта идёт по холодной улице совершенно босая. Её бледные стопы изгваздались в пыли и грязи речного канала. Она будто не чувствовала пронизывающего ветра, шагая так ровно, насколько ей позволял испуг. Мастеру хотелось припасть к земле, обвить её запачканные белоснежные колени руками и молить о прощении за причинённую обиду. Он виноват перед ней. Виноват за то, что пытался обмануть дарующую жизнь богиню, узурпировав её небесную сияющую колесницу, а вместо этого выплеснул на дремлющий лик ночного Города реки крови. Ему хотелось молить её о прощении за то, что он сдаётся и оставляет её на смерть. – Флоретта, – негромко окликнул он девушку слабеющим голосом. Та обернула к нему померкшие изумруды глаз. – Всё будет хорошо. Она изобразила улыбку, приподняв уголки губ, и тут же опустив их назад, будто физически не могла удержать это фальшивое выражение на лице. Подлая, коварная, обречённая улыбка, от которой хотелось бежать прочь, только бы никогда не касаться её тёмных мелодичных струн, повествующих лишь о печали. Конечно, очередная глупость, как тогда в книжной лавке. Всё повторяется в точности. Но что он – глупый человек – мог сотворить, кроме как не глупость? – Я знаю, не бойтесь, – с дрожью в голосе изрекла она. Она успокаивала его не меньше, чем он хотел успокоить её. А может, она и не нуждалась в этом? Ему хотелось защитить её, оградить от опасности серого неприятного утра, унести прочь, остановить время, изничтожить хромающего змея впереди, но что такое желание глупого человека сделать мир лучше? Реальность неизменна: он брошен судьбой, заклеймён убийцей и преступником, а Флоретта – милая девочка, улыбающаяся ему десять лет назад вместе с матерью – идёт с ним рядом, с грязью на худых голенях, рука об руку, пряча окровавленную рану под чужим грубым плащом не по размеру, а изнутри её гложет неостановимый демон, выпускающий из жертв багровые ручьи. Ни от чего он не может её спасти, и как он только мог подумать иначе? – Заткнитесь, господа, – бросил через плечо Эдгар. – Следующие минуты вашей жизни станут самыми важными, не подведите. Они были рядом. Вот дом, который Годрик давным-давно купил на последние гроши, стянутые у мачехи, у неизвестного перекупщика, когда вокруг только-только развивалась торговля рукоделием. За время проживания, он стал алхимику поистине родным. Внутри часто царил творческий хаос, но это был его хаос, созданный собственной рукой. Всё в доме было ценностью, каждая деталь, каждая колба, линза, чернильница и безделушка были близки и привычны сердцу, но почему-то только сейчас, на грани, это вызывало благоговение. Только хозяин знал о секретах, что скрывало его жилище. Дверь никто не закрыл после скорого ухода. Эдгар свободно вошёл внутрь и грозным взглядом окинул связанных, приказывая без слов. Годрик взглянул на пустую улочку ещё раз – чудесного спасения ждать не приходилось. Он и Флоретта переступили порог. Всё было здесь таким знакомым для травника, но далёким, будто бы он не видел своего стола с чертежами и лабораторными инструментами долгое-долгое время. Эдгар бросал беглые взгляды по углам, как натасканный сыщик. Его работа – следить, запоминать и подмечать, и справлялся он с ней безукоризненно. Властная рука схватила девушку за грудки мужского пальто и рывком бросила на двуместную мягкую софу у стены при входе. Годрика утянуло следом, и он рухнул, как подкошенный, на сидение. По телу разлилось тепло, мышцы свело тянущим ощущением, которое бы непременно обернулось болью без действия «Альбы». В глазах стремительно темнело, слабость и недостаток сна брали верх. – Вы так мило смотритесь вместе на диванчике, держась за ручки. Жаль, что времени полюбоваться у меня нет, где чаша? Интриган, вроде Эдгара, способен распознать ложь, и Годрик был бессилен против столь острого чутья. Но здесь – его дом, и Умбра играют не на своей территории, здесь они слепы. Что, если не говорить ложь? – Я пытался растворить её в кислоте, – заявил алхимик, будто бы вспоминая яростный ураган мыслей после его возращения из дома Камио. Он и вправду думал уничтожить реликвию, чтобы она никогда не досталась тем, кто этого не заслуживает, но не решился. Запрятал её в самый потаённый угол лаборатории, куда ни в коем случае не должны были проникать чужие руки. – Ты… совсем кретин, да? – сморщился Эдгар. – Пытался – не значит сделал, быстро говори где найти её! – Наверху, где кислоты. Ключ в щели на подоконнике, стремянка в углу. Годрик зашевелил правой рукой, потянув следом привязанную конечность девушки. Щель между сидений была слишком тесна для двух кистей, и поэтому он повернулся к Флоретте умоляющим взглядом. Она ответила ему блеском уставших зрачков, как будто вопрошая о чём-то. Алхимику была нужна всего лишь капля понимания: не говоря ни слова, он пытался вовлечь руку Флоретты за своей в скрытый внутри софы тайник. Книжница поняла его жест и погрузила кисть внутрь шероховатого пространства. Эдгар тем временем нашёл ключ и широким прихрамывающим шагом пересёк зал, направляясь к заветной полке под потолком. Времени было всё меньше – вот-вот он получит своё. Прокладывая путь пальцами между мягких сидений, Годрик наконец нащупал искомое. Вот оно – приятное ощущение полированного дерева на кончиках пальцев. – Я очень надеюсь, что ни крупицы Звёздного Золота не исчезло после твоих рук, – вскочил Эдгар на стремянку, едва пошатываясь от пулевой раны в бедре, которая, по мнению Годрика, была сквозной, и лишь незначительно повредила плоть, даже не застряв в кости. Он вставил ключ в латунный замочек, и с щелчком провернул вбок. Петли заскрипели и отворились, открыв перед ним плотный ряд больших и маленьких банок, часть из которых покрылась пылью. Какие-то из растворов были мутные, какие-то – светлые, и даже опытному алхимику было бы трудновато разобрать значение и суть многих из них без соответствующей инструкции. Все эти соединения были плодом экспериментов учёного, жаждущего познать новое посредством эмпирики, и не всё из сотворённого было безопасно для зеваки, несведущего в науке алхимии. – Возьми крайнюю к зеркалу банку с белой жидкостью, – перехватил инициативу Годрик, молясь, чтобы его голос не дрогнул. Хотя, сил его связок едва хватало на то, чтобы Эдгар на другом конце комнаты его слышал, так что различить оттенки в голосе вряд ли представлялось возможным. Если Эдгар всегда распознаёт ложь, значит Годрик и не станет ему лгать – он отправит бывшего друга по верному следу. Лишь каких-то пару дюймов отделяли ищущую руку от зеркала, за которым скрывалась чаша маркиза Сеира. Алхимику нужно поймать всего одно мгновение, чтобы всё сошлось так, как он задумал. И оно свершилось. – Это? – Эдгар схватил нужный стеклянный цилиндр с белой, как молоко, субстанцией внутри. Края соединения легко колыхнулись, когда Эдгар вынул банку, загораживающую зеркало на подставке. Годрик увидел этот момент, будто бы сквозь остановленное время. Вот – секунда, дарованная ему для действия. Две руки – мужская с укороченным пистолетом и женская – вынырнули из-под сидений и взметнулись вверх. Неважно куда целиться, всё равно расстояние от входа до противоположной стены было велико, чтобы неопытный стрелок, вроде алхимика, смог попасть. Оружие казалось тяжёлым, а прикованная рука девушки лишь мешала спешному наведению. Кремниевый замок был приведён в движение, воспламеняя искру внутри пороховой полочки: грянул хлопок, и обильная струя синеватого дыма выбросилась наружу, словно освобождённый призрак. Этого громкого представления хватило, чтобы Эдгар дрогнул и пошатнулся на неустойчивой узкой планке инструмента, повинуясь заложенным в подсознании инстинктам. Этого было достаточно. Годрик не видел части его движений за плотной завесой дыма от специального состава пороха, но зато слышал, как разлетается на мелкие кусочки стекло сосуда, не сдержав заточенную внутри энергию. Сквозь сизую душащую пелену прорвалось слепящее свечение. Годрик прикрыл веки, чувствуя жжение от света, насыщающего мрачные пороховые клубы, и очень надеялся, что хлопок выстрела заставит Флоретту испугаться и зажмуриться – «Бледный Огонь» мог серьёзно повредить глаза при столь близкой вспышке. – Бежим! – воскликнул он, пользуясь ворвавшимся в комнату беспорядком, и вскочил, собирая последние силы в рывок. Флоретта поднялась, ведомая лекарем, бросив взгляд на рассеивающийся в комнате туман: тёмный скорчившийся силуэт Эдгара был объят хищным белым пламенем, его лицо и руки опалились стремительно затухающими языками огня, мерцающими до рези в глазах. Охотник Умбра оказался дезориентирован и слеп, как только что родившийся на свет котёнок. Его плоть кусал невероятно яркий огонь, подобный муравьиному рою, расползающемуся в разные стороны от улья. Везде, куда попадали капли взбешённого алхимического соединения, сам мрак разрывался вспышками танцующего пламени. «Бледный Огонь» сгорал быстро, но травмы, нанесённые им, не проходили продолжительное время. Настоящее оружие разрушения, созданное человеком из-за собственных амбиций, такое же зло, как и летучая бомба, обратившая роскошную башню властителей Города в надгробный камень. Алхимик использовал затаённое зло дважды за ночь, и оба раза, чтобы спасти собственную шкуру. На улице рассеивался серый купол, уступая место алым лучам восходящего солнца. Тени от зданий вытянулись вдоль Долгой Улицы, перекрещиваясь, словно зубы огромного животного, обрамляющие пасть. В волосах путался воздух свободы. – Куда мы бежим? – тяжело выдохнула Флоретта, часто моргая, чтобы сбросить образы белого огня и корчащегося под его маревом человека. – Не знаю. Как можно дальше, – прохрипел едва перебирающий ногами алхимик. Прикованная к нему девушка сильно затормаживала и без того отрывочные движения. Он перешёл на бег, чувствуя, как секунды летят в потоке вечности, каждую из которых он отсчитывал и запоминал. Эдгар нейтрализован, но кто может поручиться за то, что хитрец в очередной раз не обманет мироздание, и не пустится в погоню? Даже его слепота и простреленная нога не были гарантом спасения от психопата. Лекарь не знал куда податься – Город, которому он, не жалея сил, служил, в одночасье стал ему врагом. Возможно, что жандармы не знают о нём, и о его поступке на Холме, но как долго он сможет скрываться от правосудия под маской отвратительной лжи? Как долго он сможет скитаться в лабиринтах, прежде чем Умбра не найдут его и не предадут экзекуции за предательство? Повсюду, в любом углу он видел опасность, застряв между справедливостью и преступлением. Подобные размышления покрывались туманом неизвестности, ему не оставалось ничего, кроме как бежать куда-то вдаль без оглядки – от дома к дому, от улицы к улице, пересекая хоженые тысячи раз места в новом для себя облике остервенелой крысы, ищущей глубокую нору. Годрик чувствовал на запястье касание холодной кожи его спутницы – одно лишь это сейчас придавало ему сил: он вырвал её из когтей Эдгара, и она будет жить. Жить, питаясь ежедневными страданиями, в страхе перед новой болью, столько, сколько позволит её кровожадный соперник. Из-за него. Впереди беглецов показались люди. Запыхавшийся алхимик приостановился, бег окончательно выжал его досуха. Толпа вышагивающих силуэтов направлялась прямо к ним навстречу. Фигуры становились всё крупнее, пока не остановились перед мужчиной и женщиной всего в паре метров. Солдаты в тёмно-синих кителях и высоких чёрных ботфортах выпячивали грудь вперёд; во главе шествия, чуть впереди отряда, стоял раненый солдат в гвардейской форме Камио. Его правая рука была прижата к груди, держась на повязке, обмотанной в несколько слоёв через шею и плечо; глаз покрывал обёрнутый вокруг лба бинт, окрашенный проступающей кровью прямо по центру глазницы; волосы, обычно прилежно уложенные, всклокочились и выпирали острыми прядями. Солдат зачарованно смотрел на обезображенную испытаниями пару и хмурился. Годрик не мог поверить своим глазам. Ему чудилось, будто он, потеряв сознание от измождения, уже в нереальности, и видит сны, порождённые яркими событиями ночи. – Ты… жив, – не помня себя от счастья, пролепетал алхимик. Он сделал шаг навстречу жандармам. – Я… не верил. Ты всё же жив! Ты смог… я так рад, что ты здесь! Бессмертный Иеремия! Мне так много тебе нужно сказать! Невероятное чувство облегчения накрыло Годрика. Если это всё не грёзы – то хотя бы часть его вины падала с плеч. Друг, которого он считал мёртвым сумел выбраться после обрушения башни, учинённого взрывом. Вот он – стоит во плоти, раненый, но вполне живой – осталось только протянуть руку и убедиться, что это всё реальность. Травник с воодушевлением сделал ещё шаг навстречу группе. – Послушай… – начал алхимик, но не успел закончить фразу. Марк Дюпон выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил ему в грудь. Серые стены с цветущим между камней мхом не изменились, да и не прошло слишком много времени с тех пор, как Годрик видел их в последний раз, в ту роковую ночь, когда на его руках умер принц Камио. Нож, смазанный разъедающим «Древесным Жуком», уничтожил сердце юноши, прервав молодую жизнь. Его нечистая кровь воспламенялась в моментах бессознательной комы, и алхимик никак не помог ему. Рождённый спасать, он стал настоящим вестником смерти. Аннабель Камио даже не представляла насколько была права, когда заковала его в цепи. Ныне же он снова здесь – на испещрённом рытвинами полу катакомб при руинах дома Камио, обречённый и поникший. Пустота воцарилась вокруг пропахших сыростью стен, словно здесь не существовало времени. Где-то наверху, должно быть, встало мутное оранжевое светило, напоминающее людям о прошедших часах; осенний ветер, как обычно, беспощадно гонит последние вереницы замёрзшей листвы; воздух дрожит от гула человеческих голосов на рынках и площадях. Но не здесь. Тюрьма виделась узнику особенной, оторванной от всего мира, будто землянку огибали, подобно течению воды, свет, звуки и секунды. Прямо над ним покоятся тяжёлые груды башни, разметённые взрывом по окрестному саду. Ровно остриженные кустарники стали обезображены мелкой дробью каменных осколков. Стражи гарнизона, должно быть, так и не поняли в чём дело, если вообще вырвались к этому моменту из навеянных грёз бирюзового тумана. Жители Города, наверняка, с интересом и трепетом бегут сейчас толпой на Холм, минуя церковные Чтения, резко потерявшие привлекательность, чтобы самолично узреть погром, оставленный яростью бомбы. Невиданное событие – обрушение донжона главной семьи Города – приковывало взгляды зевак со всех улиц, и даже самые дальние горожане из-за стен у подножья горы, приплясывают вверх к часовне, завлекаемые слухами. Новости такого масштаба всегда расходятся быстро, их жизнь поддерживают народные голоса, и всякий твердит на свой лад, приукрашивая, додумывая, перевирая и складывая всё новые и новые вариации одной и той же истории, чтобы звучало как можно захватывающе и страшней. Годрик задавался вопросом: что с теми, кто был рядом с ним этой ночью, и надеялся на лучшее. Он не переставал думать о зле, что причинил им. Вокруг бушевало огненное море хаоса, завлекая изувеченные мысли в горнило безумия. Они сгорали в бушующем потоке, стало так сложно сконцентрироваться на чём-то. Алхимик не ведал, что происходит, и не знал – правильно ли поступил в итоге. Дюпон выжил, и это давало надежду: может и Мария, и Теодор, и гвардия тоже сумели избежать клинка Иренион? Как дорого стоит покаяние. Как дорого стоит сойти с неверного пути, когда уже ступил на него одной ногой. Словно пересохшая ветка, мир разломился под тяжёлым шагом Годрика. Ему вспомнились слова давно усопшего алхимика, давшего начало развитой ныне науке: «Ни одна цена не слишком высока». Этот афоризм устилал философские страницы книг в библиотеке его мастерской, но никогда ранее лекарь не придавал ему какого-то значения. Молодая наука древности зиждилась в том числе на странных и абстрактных верованиях, и не всё из сказанного мудрецами имело глубокий смысл, будучи пропитанным дешёвыми размышлениями и придуманными мистическими баснями больше, чем практической частью. «Ни одна цена не слишком высока» – так мог сказать только ревностный исследователь, готовый положить жизнь в поисках пути к истине. «Ни одна цена не слишком высока» – писали старые алхимики, грезя о чудесах преобразования капли крови, закопанной под землёй в кувшине, в мифическую химеру. Отдай что-то, и взамен приобретёшь нечто большее – вот постулат устаревшего учения. Любая цена воздастся сторицей. Бред. Есть цена, которую лучше никогда не платить, чтобы не питать своё эго насилием. Нельзя растить в себе бездушного монстра, кормя его благостными намерениями, лучше отказаться от любой священной миссии, если в процессе она приносит только страдания. Годрик намеревался спасти одну жизнь, погубив множество. Бедная, бедная Флоретта, на душу которой выпало столько испытаний, она не заслужила их, как не заслужил никто другой. Её улыбка – не та вымученная гримаса – а настоящая, радостная, тёплая улыбка отпечаталась в памяти Годрика спустя долгие годы. Он мечтал вернуть её и сделать так, чтобы ни один человек в мире больше не страдал от «Багрянца», но ради этого ему пришлось принести слишком большую жертву. Неужто всё могло бы выйти иначе, если бы он до конца был верен сделке с Умбра? Его желание могло бы исполниться, он получил бы все необходимые для работы инструменты, материалы и мануалы, но сделал ли он с их помощью хоть что-то, кроме нового оружия для безумных охотников за артефактами, будучи скреплённым с ними одной тайной, вечно прозябая в бегах и страхе? Один человек перевернул Город вместе с горой-основанием и вверг его в хаос, всё ради жизни одинокой книгочейки. Потому что он понимал её бесконечную боль, и эта боль роднила его с ней. Однако, вопреки старым цитатам, цена была слишком высока. Алхимик тронул пластинки протеза на спине. Привычка. Помимо позвоночника, всё тело отдавало болью, и даже короткое движение рукой вызывало судороги из-за застрявшей в плече пули. Сил не оставалось даже следить за старым робким другом – Камушком, всё ещё разгуливающим как ни в чём не бывало по тюрьме. Мышонок, не стесняясь гостя, скрёб лапками по полу, кружа вокруг узника. Испачканная землёй из прорытых проходов шерсть топорщилась на его спине, сливаясь с извилинами неровных стен, что оправдывало данное целителем имя. Годрик больше не хотел разговаривать с неряшливым грызуном, как в ночь смерти Саймона, он слишком вымотался, чтобы дружить с безмозглым хвостатым комком. Тогда он искал утешение в живом существе, сейчас же он не заслуживал даже его сочувствия. Камушек слабо пикнул и побежал куда-то в тень во всю мощь своих мелких розовых лап. Дверь с могучим лязгом отворилась, впуская завывающий звук ветра внутрь каменных казематов. Подрагивающий свет масляной лампы приблизился к недвижимому телу Годрика. Слишком измучен, чтобы встать; даже дыхание отягощалось полученной раной. – Я никогда не смог бы помыслить о таком предательстве. Только не от тебя, – сказал Марк, стоя во весь рост над съёжившимся узником. Каждое слово, сказанное солдатом, резало нутро. Эхо стен повторяло их, подобно заклинаниям Иеремии в тесных кельях аскетичных церковников. – Как я скажу Аврелии? – продолжил он с ноткой сожаления. Пламя лампы высвечивало кровавое пятно на бинте ровно там, где находился его глаз, заставляя мерцать в тенях, подобно тлеющему угольку. – Она же тебя боготворит. Благодаря тебе моя жена жива. Но она узнает о твоём поступке, равно как узнает весь Город. – Твоя рука... – подал голос алхимик, жалостно смотря на спокойного капитана гвардии. Тот был твёрд и осанист, даже когда изранен. Ни словом, ни жестом, Марк Дюпон не выдал беспокойства о своих увечьях, будто бы их и не было вовсе. – Она тебя не должна волновать. Ты забрал руку у Аврелии, теперь у меня, символично, да? Я упрашивал лорда Теодора отпустить тебя, когда ты был здесь в прошлый раз, но даже не думал, что это будет ошибкой. Я знал, что ты невиновен, и не мог допустить, чтобы мой друг, обвинённый по ошибке, мучился под землёй. Я хочу, чтобы ты знал: я жалею о своём решении. – Лорд Теодор жив? – с мольбой выпалил Годрик. – Сперва скажи мне честно, теперь нечего скрывать: ты был причастен к нападению на Саймона? – Я… не хотел, чтобы так получилось. – Ясно. Значит, я был дураком всё это время. Касаемо моего господина, я не знаю. Не знаю жив ли он сейчас. Когда мы вытаскивали его из-под завала, он был так сильно ранен, что теперь рискует умереть в любую секунду. Может, ты и целитель, но я – солдат, и знаю, что бывает с человеком при таких ранениях. Стоя здесь, с тобой, я даже не уверен: не отдал ли лорд душу Иренион прямо сейчас. Но с чего ты беспокоишься о нём? Разве тебе не интересно также узнать, что ты убил на месте троих моих людей и ещё один сейчас лежит с раздробленными в месиво ногами? Что я нашёл служанку с разодранной на ней одеждой, рыдающую у ворот? Что леди Аннабель, пока мы разгребали последствия, чуть не поймала сердечный приступ? Алхимика сотрясала дрожь, вызывая боль в районе раны у плеча. Сердце стучало так сильно, будто готовилось разбиться о грудную клетку, закончив мучения как можно скорее. Слова Марка были ответом на все вопросы, которые Годрик хотел задать, но никогда не задал бы из страха услышать правду. Но она прозвучала. – Могу ли я помочь им? – без надежды прошептал алхимик, подняв глаза на тюремщика. Ему хотелось сделать всё возможное, чтобы те, кому он навредил, снова обрели жизнь, ведь это было в его силах. Он рвался помочь, чтобы исправить содеянное и искупить, хотя бы частично, огромную вину, невзирая на собственные травмы. Его тело будет повиноваться столько времени, сколько потребуется, и перед тем, как оно откажет, он убедится, что сделал всё возможное для спасения раненых или облегчения их участи. Марк встретил его вопрос с твёрдым холодом: – Я даже близко не подпущу тебя к господину. Сперва принц, теперь лорд… я поражён, но ты сделал то, что не удавалось сделать всем завистникам дома Камио. Ты, наверное, и не представляешь, в какой политический мрак опустится Город теперь, когда нет столпов, на которых он держался. Начнётся грызня за место в Совете, убийства будут множиться, а оставшихся Камио будут преследовать, чтобы низвергнуть и отобрать всё, что те имеют. Теодор должен выжить, иначе без его влияния Город раздерут на части, и всё станет как тогда, когда нас с тобой тут ещё не было: воцарится беззаконие, резня и взятки, всё это под весёлые песни церковников, которых доселе сдерживали мы. – Я хочу всё исправить, – ответил Годрик, пытаясь подавить в себе растущее чувство помешательства. Снедающая скорбь текла вместе с кровью по его венам, наполняя мысли странным болезненным шумом. – Реликвия, что мы взяли… она у меня дома. Верните её назад… – Это меня интересует в последнюю очередь, – перебил одноглазый капитан. – Сокровища не имеют никакого значения, когда речь идёт о жизни лорда Теодора. Твой дом жандармы уже взяли под оцепление, мой отряд к нему и направлялся, когда мы встретили тебя на улице, рваного и вооружённого. Твой подельник – поэт – был схвачен нами в лавке, я не знаю что ты с ним сотворил, но он, по-видимому, ослеп. Когда мы попытались обезоружить его, он застрелился. Новость поразила алхимика, как нахлынувшая на скалы волна. Эдгар мёртв. Он был настолько решительным и волевым человеком, что просто отправил пулю себе в череп, понимая, что обречён. У него не было шансов против отряда хорошо подготовленных солдат, и он решил свою судьбу сам, так и не попавшись ни в чьи руки. Хитрый, увёртливый лис, даже в смерти остался неуловимым и преданным миссии до конца. Теперь он не разболтает тайны клана и не вынудит своих покровителей рисковать ради его освобождения – он перечеркнул свою жизнь и сослужил своим покровителям последнюю службу. Годрик хотел бы почувствовать хоть толику облегчения, ведь он добился того, чего хотел, и одно из многочисленных чёрных щупалец Умбра, оплетающих человечество, отрублено. Маленькая, незначительная, ничего не решающая победа, но это – победа. Однако, травник не был рад. Эдгар стал ещё одним дополнением к трупам, которые он оставил позади себя. – На самом деле у нас ещё будет время для допроса, я здесь не ради этого. Я насчёт той девушки, которая была с тобой, – заговорил после недолгой паузы Дюпон. – Флоретта! Пожалуйста, умоляю, с ней всё хорошо?! – Да. Она ведёт себя странно, но это нормально, у неё, должно быть, шок. Она очень напугана, жаловалась на головную боль – её били, видно сильно досталось. Но в целом всё в порядке, она разговаривала со мной, и поведала о том, что видела. Годрик почувствовал укол совести, но был рад услышать, что девушка в безопасности. Марк – честный человек, и никогда не даст её в обиду. Капитан принагнулся и поставил железную клеть фонаря на пол у ног, чтобы единственной доступной рукой достать из кармана кителя сложенный листок бумаги. Дюпон протянул её Годрику: – Возьми, она написала тебе письмо. Сказать честно, я не хотел его передавать, но… скажем, это моя последняя услуга для тебя. Офицер поднял лампу и расправил плечи. Перед тем, как развернуться, он посмотрел на алхимика блестящим в темноте глазом, в котором отпечаталось нечто, что солдат не мог объяснить словами. Будто бы недостойная мужчины его статуса жалость ломилась сквозь крепкое чувство долга. Марк был верен дружбе, но его дружбу предали и растоптали, и это чувство болело сильнее покалеченных конечности и глаза. Его стопы описали резкий вымуштрованный полукруг, и он, ни говоря больше ни слова, двинулся прочь, растворяясь в темноте. Алхимик, морщась, развернул помятый лист, на котором виднелись выверенные, красивые, почти каллиграфические, строки. Он представил руку книгочейки, изящно выводящую чернильную линию. «Мастер Годрик! Я знаю о том, что вы сделали. Мне очень жаль слышать это от чужих людей, а не от вас лично. Многое скрыто, многое недоговорено, я чувствую себя игрушкой в чужих руках, и не знаю когда это закончится. Когда меня спящую захватили из собственных покоев, я не поверила и подумала, что это очередной кошмарный сон. Они снятся мне постоянно, и этот мало чем отличался от прочих. В них я вижу свою смерть в разных ипостасях, и, наутро проснувшись, не могу отличить реальность от наваждения. Когда меня принесли в ту дыру, и я увидела вас, я только сильнее убедилась, что всё это нереально. Но когда я испытала боль, я вдруг поняла, что не сплю. Она такая же реальная, как и всегда, её ни с чем не спутать. И мне стало жалко вас, я не понимала, что эти люди хотят, но мне было безумно неприятно, что кто-то посмел тронуть вас и причинить вред. Я не знала всей истории, и поэтому считала вас жертвой. Но вы – убийца, и этому не оправдания. Услышав историю от жандармов, увидев разрушенный особняк на Холме, я поняла, что связалась с чем-то очень и очень ужасным. Какими бы ни были ваши цели, я не хочу быть связанной с таким ужасом и тем, кто его навёл. Вы открылись для меня с неожиданной стороны, настолько, что я до сих пор с трудом верю капитану из особняка. Я знаю вас другим – добрым, чутким, отзывчивым. Мы знакомы давно, и вы всегда меня поддерживали даже в самые ужасные минуты моей жизни. Вы приходили меня проведать, потому что беспокоились, я видела это в ваших глазах. Вам было не всё равно. После смерти Софии я никогда не встречала таких людей – все проходили мимо, не обращали внимания и старались не лезть в мои страхи. Дядя Габриэль очень хороший человек, он заменил мне семью, но я чувствую, что он ненавидит меня за то бремя, которое я возлагаю на его плечи. Я чувствую себя чужой для всего мира, но только не для вас – вы были искренним во всём. Вы лучше всех прочих понимали, что желать мне здоровья – очень глупо, но, тем не менее, вы желали. Я благодарна за это. Я часто думаю об этом в минуты одиночества. Если бы не ваша забота, я бы, наверное, давно совершила самоубийство, ведь не проходит ни дня без того, чтобы я об этом не мечтала. Это очень пленительный соблазн, лишиться чувств навсегда, но что-то меня всегда удерживает. Должно быть, я слишком слаба. Я всегда знала вас именно таким – человеком, которому не всё равно. Конечно, это не оправдывает то, что вы сделали, и поэтому я считаю, что вы заслуживаете смерти. И это прекрасно, не думайте о ней с печалью или страхом. Смерть – избавление от боли. Именно этого я вам желаю. Пусть муки совести и тела покинут вас в момент казни. Я буду с вами у эшафота. Прощайте. Ваша Флоретта.» Дрожащими руками Годрик поднёс письмо к лицу и зарылся в него носом. Содрогаясь, он рыдал над тонкой бумагой, прижимая её к себе, будто это было самое дорогое в мире сокровище. Листок, написанный девушкой с глазами цвета весны…