Часть 1

      Было три часа ночи.       У ящика снова отошел кабель. Шипение монохромного телевизионного шума гремело в ушах, словно звук заполнил собой все пространство между мозгом и черепной стенкой. Отвратительный, выводящий из себя треск, но это было лучше, чем то, что он слышал у себя в голове минутами ранее.       Барнс молча выпрямил штекер и прикрепил его скотчем к пластиковому корпусу. Он мог бы купить модель посовременнее, но не стал. Вместо этого он купил с рук тридцатилетней давности коробку с расшатанными портами и бьющим током экраном. Продававшая его семейная пара очень удивилась, когда узнала, что бабушкин телевизор ещё может кому-то пригодиться, и пришла в еще большее непонимание, когда покупатель смог без особых усилий забрать его в одиночку. Джеймс видел молчаливый вопрос на их простых лицах, появившийся и тут же пропавший. В новой Америке всем было по большей части наплевать на остальных, даже несмотря на все, что произошло за последние пять лет — факт все ещё непостижимый, но иногда играющий на руку.       Ярко-зеленое поле, пестрые футболки с сверкающими белыми цифрами и буквами на спинах — столько красок, что становилось жутко; цветной шум и блеклые полосы как будто отматывали время назад. В этом странном, футуристичном мире, которое все упорно именовали настоящим, Баки было необходимо иметь рядом с собой нечто такое же сломанное, устаревшее, выдернутое из ленты времени, как он сам. И нечто, на чем можно было бы сфокусировать хоть часть своего сознания, когда перед сном его снова сковывал страх.       Щелкнул тумблер на электрическом чайнике, выдернув Барнса из оцепенения. Из носика чайника, растворяясь в утренней синеве, поднимался пар. Джеймс протер глаза, смаргивая застывшие перед глазами обрывки кошмара. Он мог бы привыкнуть к этому за столько месяцев. Привыкнуть просыпаться посреди ночи, весь в ледяном поту, привыкнуть спать только до восхода. Привыкнуть вспоминать. Но он не смог.       Он помнил их всех.       Поначалу он был уверен, что после всего того, что с ним случилось, что он сделал, бояться будет больше нечего, ведь нет ничего страшнее. На деле же Зимний солдат — он сам — стал своим главным ужасом. Если бы он только мог забыть, переступить, только у него список имен выжжен клеймом на костях. Он мог бы пойти в церковь, но ему этого греха не замолить никогда; мог бы пойти в церковь, если бы не начал сомневаться в том, что пути господни неисповедимы, в том, что этот «второй шанс» можно хоть в каком-то извращенном понимании считать Его промыслом. Если цена жизни — полвека провести в склизких щупальцах Гидры, то к черту такую жизнь, Его промысел и Его самого.       А третий шанс оставил его в мире, где рокот мотоциклов отдавался в голове пулеметной очередью и где так привычный уху свист кипящего чайника на плите теперь казался истошным криком. Джеймс уже видел мир, погрязший в катастрофе — тогда, в сорок третьем, — но то был другой мир, где было черное и было белое, где врага видно по военной форме и слышно по странной, грубой речи. Тогда были герои, тогда он и сам считал себя героем — ведь сражался за то, во что верил и был готов навсегда остаться там, на поле сражений. Сейчас героев нет, они мертвы или сломлены, как и все остальные. В новом мире нет ни черного, не белого, только серое, залитое густым красным, да и он сам давным-давно перестал быть героем.       Он просыпался с мыслью о том, что ему стоило умереть.       Смерть могла бы забрать его уже много раз, но она не забирала, отвергая идею милосердия. Она оставила его в чужом мире одного, по горло в крови, намертво въевшейся в кожу и под ногти, ржавевшей между пластинами на механической руке. Он должен был упасть с высоты в шесть сотен футов и разбиться. Стив должен был убить его тогда на хеликэрриере. Стив — добросердечный рыцарь, герой, спасатель — должен был отпустить его. Возвращение не имело смысла. Они отчаянно хотели жить, но им обоим не было здесь места. И с момента, когда старое, сморщенное тело лучшего друга закрылось дубовой крышкой гроба, затянутой звездно-полосатым флагом, последняя нить, связывающая Джеймса с жизнью, оборвалась. Всё, что он знал — оттуда, из прошлого — давно перестало существовать.       И самого Баки не должно было существовать.       Мелкие брызги кипятка зашипели на холодной поверхности металла. Горький запах кофе быстро заполнил собой пустое пространство. Барнс бросил короткий взгляд в окно, наблюдая, как горизонт окрашивается красным. Слово отдалось вспышкой головной боли в затылке: он сжал зубы, впившись пальцами в столешницу.       Ему не забыть никогда.       Всё, что ему остаётся — следовать списку. Выполнять своё обещание правительству. Упорядочивать хаос хоть на сотую долю процента. Лить отбеливатель на руки в надежде, что красный начнёт бледнеть, хотя знает, что не начнёт, потому что взгляд до конца жизни по ночам будет застилать багровой пеленой. А что дальше?       Вдалеке загрохотали раскаты грома. Джеймс механически сжал в ладони хрупкую белую кружку, резко повернув голову в сторону узкого окна. Стена дождя медленно двигалась в сторону дома, стуча по металлическим крышам. Ярко-красный рассвет затянуло темно-синими грозовыми облаками.       Он не знает, что будет дальше.