Карлайл

Когда я пришёл в лабораторию на следующий день, на моём столе лежала только что распечатанная и заламинированная фотография для удостоверения личности. Я так и не получил его в свой первый день из-за того, что сократил экскурсию, и по запаху клубничного шампуня, витавшему вокруг моего стола, я понял, что это, должно быть, Белла оставила его для меня. Похоже, наше перемирие всё ещё действовало, даже после моего внезапного ухода накануне вечером. Должно быть, она пришла пораньше, чтобы оставить удостоверение, и я взял его, повертев в руках. Оно было ещё тёплым после копировальной машины. Я задавался вопросом, почувствовала ли Белла моё душевное смятение прошлой ночью, мой дискомфорт, когда мы говорили о нашем прошлом, о моей работе. Теперь, при свете дня, я чувствовал смущение. Наш разговор потряс меня, и я провёл всю ночь, размышляя над нашими словами. Последние десять лет я провёл в относительной изоляции, и это был первый раз, когда я ослабил бдительность, намекнул кому-то на масштабы вины, которая всё ещё тяготила меня. До вчерашнего дня я не осознавал, насколько одиноким я был с тех пор, как моя семья распалась. Сегодня вечером, по крайней мере, у меня была работа, которая отвлекала меня. Была пятница, и после окончания рабочего дня в лаборатории мне предстояло работать в больнице допоздна. Я поморщился, вспомнив мягкую, но обоснованную критику Беллы по поводу того, что я слишком много работаю. Я не был полностью уверен в её теории о том, что мне нужен отдых для ума, но прокручивал её слова в голове, пока работал. Сегодня поток пациентов был стабильным, замедляясь лишь на несколько минут во время обеда. За последний месяц, с тех пор как я приехал, штат лаборатории вырос до ста человек, и я подозревал, что основное исследование психофильных микробов получило новый приток финансирования. Я проработал в медицине достаточно долго, чтобы развить в себе сильные инстинкты, и моя интуиция подсказывала мне, что это конкретное исследование будет важным. Я не мог не поглядывать на дверь своей мини-клиники, пока тянулись часы, гадая, не пройдёт ли мимо Белла. Я с удивлением понял, что хочу её увидеть, что был бы рад её компании. В какой-то момент мне стало очень любопытно узнать о ней, о её жизни за последние десять лет. Я подавил лёгкое чувство разочарования, когда наши пути не пересеклись. В шесть вечера я неохотно собрал свои вещи и вышел из лабораторного корпуса, по пути заглянув домой, чтобы переодеться после смены. Мне нужно было выйти на смену только в семь, так что я не торопился идти в больницу. До неё было всего пятнадцать минут пешком от моего дома, но я знал, что скоро станет ещё холоднее, и мне придётся ездить на машине, а не ходить пешком, потому что будет странно, если я каждый день буду ходить пешком при минусовой температуре. Но сегодня я наслаждался холодным воздухом и прогулкой под дождём. Было ещё не темно, просто облачно, и заснеженная тундра простиралась насколько хватало глаз под широким серым небом. В больнице я переоделся в сухую одежду и зашел в переполненный приёмный покой, чтобы осмотреть пациентов за день. Больница была крупнейшим медицинским учреждением в этом районе, и в ней был единственный приёмный покой, доступный для всего региона Арктического склона. Я никогда не знал, с чем именно столкнусь, работая в приёмном покое, но каждая смена была напряжённой, и я был благодарен за свой многолетний опыт, потому что работа могла быть сложной. Больница была изолированной и удалённой, в ней было лишь несколько ресурсов, доступных в более крупных городских больницах. Сегодняшний день не стал исключением, и, войдя в отделение неотложной помощи, я услышал громкие сигналы мониторов и капельниц. Я выслушал отчёт уходящего врача, который выглядел измотанным, а его халат был мятым и испачканным какой-то жидкостью. Моё обоняние может быть как благословением, так и проклятием в медицине, и я старался не показывать, что чувствую его запах, когда сел рядом с ним. Врач заметил, что я смотрю на его халат, и опустил взгляд. — Амниотическая жидкость, — сказал он, и я кивнул, подтвердив свою догадку. — К нам только что поступила беременная пациентка, которая не добралась до родильного отделения. На самом деле, это уже вторая за сегодня. Должно быть, сегодня полнолуние. Я рассмеялся, качая головой. Полная луна, приносящая несчастье, была старым, но могущественным суеверием, и многие врачи и медсестры клялись, что она приносит трудных пациентов и сложные случаи. Я читал различные исследования, развенчивающие это как миф, и по моему опыту, любая ночь может быть такой же ужасной, как и другая. Тем не менее, по хаосу в отделении неотложной помощи я понял, что сегодняшний вечер обещает быть напряженным. — Двое? Что ж, ты достаточно сделал, — сказал я, кивая на дверь. — Иди домой, отдохни. Он благодарно кивнул и вышел из-за компьютера, на котором, по-видимому, делал заметки. Я помахал ему на прощание, когда он уходил, и приготовился к своим собственным обходам. Я осматривал своего третьего за ночь пациента, когда зазвонил телефон. Динамики были старыми и хриплыми, но я услышал сообщение громко и чётко, даже сквозь помехи, и мои мышцы инстинктивно напряглись, готовясь к действию. Внимание: поступающий взрослый пациент с травмой II степени. Бригада травматологов в палату № 2. Ориентировочное время прибытия три минуты. Сигнал тревоги повторился, но я уже был в движении, бормоча извинения своему пациенту, когда выходил из отделения и направлялся в травматологическое отделение. Сигнал тревоги означал, что пациент в критическом состоянии, а травма могла быть любой - от огнестрельного ранения до автомобильной аварии. Добравшись до палаты, я кивнул медсестрам и начал натягивать халат и перчатки. — Кто он, есть информация? — спросил я, становясь лидером. — Да, — ответила молодая медсестра, которую я узнал только по нескольким совместным сменам. — Джон Доу, предположительно, попал в автомобильную аварию, получил серьёзные травмы. Скорая помощь считает, что его сбила машина, когда он переходил дорогу. Судя по всему, он ещё не пришёл в себя, они прибыли на место происшествия всего в нескольких кварталах отсюда. — Спасибо, — сказал я, кивнув ей. Она выглядела напуганной, её лицо было белым, и я вспомнил, что, возможно, она недавно в больнице. Другие медсестры в палате были старше, опытнее, и я выдохнул, повернувшись лицом к палате. Кажется, я больше не нервничал, но всё ещё чувствовал прилив адреналина, пока мы готовились к чрезвычайной ситуации. — Мне понадобится кто-нибудь, чтобы установить капельницу, если скорая не установила, и кто-нибудь, чтобы приготовить лекарства. Кто-нибудь должен помочь анестезиологу, — я обернулся, — Анестезиологу уже сообщили, верно? — Да, — ответила другая медсестра. — Доктор Николс должна быть здесь через секунду. — Отлично, — сказал я. — Кто-то должен ей помочь. И кто-то должен всё задокументировать, пожалуйста. Медсёстры перешёптывались между собой, распределяя обязанности, и на мгновение мы все затихли в ожидании. Скрип туфель по линолеуму, шорох халата, в который облачалась медсестра, скрип тележки с медикаментами, когда медсестра доставала принадлежности, — а затем громкий звук открывающихся дверей. Когда я посмотрел на каталку, мне на мгновение показалось, что я не могу дышать. Меня потрясла не кровь, стекающая по бокам каталки на пол, не израненное лицо молодого человека на ней и даже не его прерывистое дыхание, когда он пытался вдохнуть, но не мог, — меня поразили его копна бронзовых волос, бледная кожа и высокий рост. На секунду я поклялся, что смотрю на Эдварда, что передо мной лежит Эдвард, израненный и сломленный. «Это не он», — сказал я себе, даже когда застыл на месте. «Это не он, это не он». — Доктор Каллен, — вмешалась одна из медсестер, ее голос был громким, и я понял, что стою неподвижно, уставившись на пациента. Черты его лица поплыли в фокусе, даже несмотря на то, что он был весь в синяках и крови - и, конечно же, это был не Эдвард. Это был просто мальчик. Мальчик, который был тяжело ранен. Медсестры суетились вокруг него, проверяя жизненно важные органы и готовясь к действию. — Доктор Каллен, каковы будут ваши распоряжения? Я пришёл в себя. — Мне нужна капельница и дыхательная трубка, — я понял, что анестезиолог уже прибыл и бежит к изголовью кровати, — И дренажные трубки у кровати. Мальчик всё ещё задыхался, его грудь вздымалась и опускалась, когда он пытался сделать вдох. На секунду я снова подумал об Эдварде, и перед моими глазами возник его образ в последние мгновения жизни, его бледное лицо, тёмные глаза и звук, который, должно быть, издало его тело, когда упало. Я вспомнил Эдварда мальчиком, молодым человеком, охваченным лихорадкой, и звуки его хриплого дыхания, когда он приближался к смерти. Я подумал о своём решении и о звуках его криков, когда он превращался. Я отогнал эти мысли. Этот мальчик не был Эдвардом, и он не умрёт сегодня. Я позволил своим знаниям взять верх, мои инстинкты руководили мной, когда я отдавал приказы команде во время наших вмешательств. Он был тяжело ранен, и я подозревал, что у него были внутренние повреждения в дополнение к травмам грудной клетки и нестабильным дыхательным путям, но я знал, что делать.

***

Три часа спустя, я сделал свой первый вдох с тех пор, как мальчик в окровавленной одежде поступил. Нам пришлось немедленно отвезти его обратно в операционную, и мне повезло, что операционная была свободна и анестезиолог был на месте. Мы только что перевели его в отделение интенсивной терапии. Это было не точно, но теперь я хотя бы думал, что он выкарабкается. Его мать приехала вскоре после того, как мы отвезли его обратно на операцию - один из техников отделения неотложной помощи опознал в нем местного жителя, сына одной из учительниц средней школы, - и я послал медсестру сообщить ей последние новости, но сейчас я хотел поговорить с ней сам. Я быстро переоделся из своей окровавленной формы в чистую. Прежде чем выйти в приёмную, я сделал ещё один вдох, пытаясь собраться с мыслями. Я не знал, что думать о том коротком, застывшем мгновении, о призраке Эдварда, который преследовал меня, пока я смотрел на мальчика. Когда я снова посмотрел на мальчика, то понял, что он совсем не похож на Эдварда, если не считать рыжих волос и высокого роста. Он был просто мальчиком, обычным мальчиком, и только мой разум видел в нём что-то другое. — Простите, — сказал я, подходя к бледной женщине, сидевшей в приёмной. Она выглядела так, будто плакала, и крепко прижимала к груди свитер. — Вы миссис Миллер? — Да, — сказала она, вскакивая на ноги, ее голос дрогнул. — Я доктор Каллен, врач Тео, — сказал я. Мальчика звали Тео, ему было восемнадцать. — Я только что вышел из операционной. Мы только что перевели его в отделение интенсивной терапии. Это была сложная операция, но он стабилен. Я надеюсь, что он выкарабкается. — О, — сказала она и в следующую секунду обняла меня, роняя слёзы на мою униформу. — Спасибо, доктор, я могу его навестить? — Конечно, — сказал я, жестом приглашая её следовать за мной. — Он не в сознании, ему дали сильное успокоительное после операции и обезболивающее, но мы можем поговорить в его палате. — Хорошо, — сказала она, поворачиваясь, чтобы пойти за мной. У неё, кажется, не было ни сумочки, ни куртки, только свитер, и я поняла, что она, должно быть, спешила сюда. Должно быть, почувствовала, когда ей позвонили, и моё сердце болело за неё. Перед тем как мы вошли в его палату, она повернулась и схватила меня за руку. — Спасибо, доктор, — снова сказала она, и я кивнул, отмахиваясь от благодарности. — Нет, — сказала она, пристально глядя на меня. — Спасибо. У вас есть дети? — Да, — сказал я, и мой голос внезапно охрип от волнения. Я не знал, что со мной сегодня не так — с мальчиком всё было в порядке, с ним всё будет хорошо, и это был далеко не первый пациент в критическом состоянии, которого я видел. — Тогда вы знаете, что это значит. Спасибо, — повторила она, сделала вдох, ненадолго закрыла глаза и медленно выдохнула. — Я боюсь его увидеть. Посмотреть, как он выглядит. Но я так… — я увидела, как по её лицу снова потекли слёзы, — Я так рада, что с моим сыном всё в порядке. Я кивнул, выдыхая с трудом сдерживаемый воздух. Я тоже был рад. Я знал, что это был не Эдвард, что я просто следовал инструкциям, но почему-то казалось важным, значимым, чтобы он выкарабкался, чтобы в ту ночь именно я лечил его. Я был рад, что меня хватило для его лечения. Что-то не давало мне покоя, тянуло меня за собой, даже когда я успокаивающе положил руку ей на плечо. Может быть, это была чрезвычайная ситуация, или результат, или что-то ещё, чему я не мог дать названия. Я снова подумал о нитях своей жизни, и, хотя я не был суеверным человеком, на мгновение мне показалось, что я вижу, как вокруг меня плетутся нити судьбы. — С ним всё в порядке, — сказал я, повторяя её слова. — С ним всё будет в порядке. Впервые за много лет мне показалось, что я чувствую что-то помимо вины и апатии, что-то, что пробивается сквозь горе и печаль, которые, казалось, царили в моей жизни. Что-то прорастало, новая эмоция расцветала в моей груди, и я подумал о семени, которое появляется на свет после долгой зимы. Я пока не мог определить это чувство, но мне показалось, что оно немного похоже на надежду.