Вечер перед битвой

Сорока на дубе застрекотала, оповестив всех вокруг об военном отряде, который торопливо шел вперед по узкой лесной дороге. Топот копыт отдавался эхом об скалистые выступы, скрытые за ветвями деревьев. Мы приближались в башкирский аул. Я обратил внимание, что взгляд Исмаила приковывает посаженные поля, и мысленно взвыл. Ну не надо было сажать возле дорог! Ногаец же сдерёт до последнего зернышка! Исмаил редко сажал хлеб. Обычно его земледелие заканчивалось тем, что весной он сажал небольшое поле и уходил кочевать. Осенью приезжал и собирал. Я тоже мало уделял времени полям, однако вспахивал лучше его. И под моей руки выходило больше урожая. А сейчас на земле Исмаила неурожай, даже последний сорняк умирал от засухи. Ажель накрепко вцепилась и высасывает кровь у Исмаила. Встретили нас обнажённые липы. Люди содрали с них кору на мочалки. А потом между деревьями начали мелькать деревянные дома. Силуэты детей в белых одеждах — напуганные воинами. Сначала они тыкали в нашу сторону пальцем, а потом бросились в деревню. Одна девочка с длинными косами пробежала перед нами и начала колотить в дверь шестиугольного дома. Бабушка, открывшая массивную дубовую дверь, бросила на нас пытливый взгляд и впустила ребёнка. Люди молча наблюдали за приближением отряда. Ни радости, ни возмущения. Я не чувствовал в них страха, только недоумение и тревогу. Мужчины начали собираться на краю деревни, чтобы встретить. Они вообще не понимали, что происходит, и хотели только покоя. Как и я. Но… Я остановился. Перед глазами промелькнули горящие избы и юрты. Блеск сабель в руках мужчин, выбегающих без снаряжения, в простых рубашках; развевающиеся платки женщин, бегущих в лес с детьми на руках; простоволосые девушки, мечущиеся между всадниками. Крики, вопли, предсмертные хрипы до сих пор звенели в ушах, заныла ладонь от крепко стиснутых пальцев. Нет. Не хочу останавливаться здесь. Сколько аулов сожжено до тла… Нет! Не хочу больше! — В деревне останавливаться небезопасно. Берём нужное и уходим в лес, — я остановил Агидель. — Подлец. Своих людей жалеешь? А мне своих тоже жалко. Ты и твои люди тоже войдёте в мою армию, — усмехнулся Исмаил, но остановился. Поймав мой взгляд, Исмаил усмехнулся: — А что ты на меня так смотришь? Во главе твоих родов мои мурзы стоят. Так что людей твоих собрать я могу. Ты-то тоже у меня в руках. Я мучительно промолчал. А сколько можно было кричать в это наглое ногайское лицо, что я сам по себе? Раз делом доказать не могу. Пока не могу. Либо вырвусь из цепких лап волка и клыков медведя, либо погибну. — В лес лучше! — упрямо заявил я. — Что ж, хорошо. В лес пока уйдём. Незачем светиться в деревнях, — странно легко согласился ногаец. — Только позаботься о том, чтобы мой отряд был сыт. Я кивнул, подумав о том, что в Башкирском улусе ногайцам лучше. Люди, которые пришли с Исмаилом, выглядели слабее, чем живущие здесь. Поэтому Исмаил и не хотел терять власть на этих землях. Хорошо устроился. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~` На поляне, окружённой плотным частоколом сосен, мне стало легче. Рядом сверкала речушка, слышались крики утят, потерявших мать, которая нырнула под воду. Я вдохнул хвойный запах и привычным движением руки чиркнул огнивом. Искры упали на сухую траву — она начала тлеть. Я подул, разжигая пламя, которое вскоре охватило ветки. Я начал ставить котёл, а ногаец спустился к реке. Я уже подумал, что он воспринимает меня как слугу — и раздражение подступило к горлу волчьим рычанием. Бросил взгляд на оборудованное мной маленькое спальное место из веток и покрывал. Он ҡыуыш ставить вообще будет? Или на меня это дело сбросит? А если я поставил только для себя? Пусть спит на голой земле. Если он залезет ко мне — будем спать вместе, либо выдворит меня и раскинется сам на шкурах и войлоке. Меня и без этих бытовых проблем грызли сомнения. С одной стороны, я ясно понимал: надо хоть как-то договориться с Михаилом. Слишком он силён. С другой — ущемлённая гордость. Невозможность наладить отношения с теми, кто отказывается считаться со мной. Меня никто не слушал и не слышал, а попытка решить всё силой едва не закончилась пленом. Исмаил, каким бы ни был, оставался хорошей поддержкой. Погибать только из-за обиды тоже не хотелось. Быть убитым птахой, верещавшей от того, что её гнездо потревожили… Возможно, я снова совершаю ошибку, доверяя свою судьбу Исмаилу — ведь он преследует свои цели. Но сбегать трусливо от битвы я не собирался. Хотя и не верю, что мы сможем отбить холмистый склон Агидели у этих вредных царских людей. Что мне делать? Как мне быть? — я обратил взор на небо, где уже поднималась и наливалась светом старая луна. Исмаил пришёл с реки в мокрой рубашке и штанах, ступая босыми ногами. Не похоже на него. Видимо, не хотел демонстрировать голые ребра и исхудавшее тело. Раньше после купания он щеголял по кочевью в одном полосатом таҫтамале, завернутом вокруг бедер, демонстрируя широкие плечи, гордо расправленные, как крылья орла. Он сел на бревно рядом со мной. Я сунул ему деревянный туҫтаҡ с наваристой бульоном шурпой и мясом. Тот кивнул, сказал «Бисмилла» и начал пить шурпу. Исмаил ел медленно, словно растягивал удовольствие. Однако кость после него была чистой, практически сухой. Он проглатывал и сухожилия, и жир, обуглившиеся сгустки крови. Выгрыз бы и кость, но короткие клыки, доставшиеся от матери, не позволяли. Я между едой подливал ему шурпу и «не замечал», что Исмаил еле сдерживался, чтобы не взять ещё один кусок мяса. Я хотел подвинуть к нему казан ближе и успокоить, что он может есть сколько захочет. Но такую милость Исмаил бы воспринял как оскорбление. Иногда мне кажется, он вскипает от любого моего действия. С ним редко можно было спокойно поговорить. Но уж прогибаться под его тяжёлый характер я не собирался, почувствует слабость — вцепится острыми зубами. Я поэтому сначала клал себе кусок поменьше, а потом ему. Пусть ест — голодного надо кормить. Правда, пока в Больших Ногаях народ голодает, Исмаил не сможет насытиться. Еда — лишь временное облегчение, а потом он снова будет мучиться от голода. Я не так бедствовал, как Исмаил, который зависел от природы и милосердия степи, но пытался прокормить свой народ за мой счёт. Поэтому и я ходил в проголодь. Только сейчас мне стало легче: не пришлось грызть сухой курут на ужин, я выпивал жирный суп и ел сочное мясо. У Агидель снова появилось молоко, правда немного — на напитки не хватало. Я пил чистое кобылье молоко или айран. После смерти Эдигея Исмаил немного утихомирился. По крайней мере он не пытается забрать Агидель на мясо. Я уже не скрывал лошадку от него. Я налил в кесе из бурдюка айран, поставил перед собой чашки с каймаком и мёдом, которыми угостили в деревне. Айран был ещё свеж, с прямым послевкусием. Я добавил в него зверобой, душицу и тмин. Налегал на мёд, а Исмаил — на сметану. — Мне нечем сделать завес, я буду спать в твоей палатке, — произнёс он, с удовольствием слизывая сметану с ҡалаҡа Пока я думал, что ответить, Исмаил поднял глаза на меня: — Ты будешь спать со мной. Я опешил от такого заявления: — Тесно будет, лягу на улице, — пробормотал я. — Нет, сбежишь ещё. Ляжешь со мной, — настойчиво произнёс бий. — Я что, трус, чтобы с битвы сбегать?! — не выдержал я. — Я чувствую твою неуверенность, Байрас. — И что с того? — Ничего. Я сказал — в одной палатке будем ночевать. И это не обсуждается. «Но я не хочу спать спиной к спине с Исмаилом! Не буду спорить, просто лягу на улице. Пусть даже все мои одеяла забирает, под голову седло положу и лягу, халат у меня тёплый, перетерплю.» Исмаил скосился на пустой казан, задумался. Я слил остатки бульона и протянул ему: — Я больше не хочу есть. Нам завтра ещё надо будет достать мясо. Я мог бы сходить на охоту, — задумался я. — Ещё чего! Мы бы шли атаковать крепость, если бы ты не был, как побитая собака. Я дал тебе время восстановить силы. Выспись — раны быстрее заживут, — отрезал Исмаил и залпом выпил бульон. «Чем тебя ещё накормить?» — подумал я. «Да хватит ему! Сам потом буду месяц одним супом из борщевика питаться.» Я злился на ногайца за то, что он выдирал с моих людей большой ясак, чтобы прокормить своих. Ни капли айрана ему не дал бы, если бы смог подавить в себе жалость. Исмаил не всегда был таким. Но желание зарезать мою Агидель! Хоть и ради спасения Эдигея… Но с другой стороны — хотел бы, сделал бы. Исмаил тоже очень любил лошадей. Сейчас у него в руках лошадь его отца. Рука не поднимается у Исмаила — возможно, поэтому и мою не тронул. Ноющие ребра напоминают о том, как Исмаил бросал меня на лопатки и колотил. Шакал. Вскипаю, когда вспоминаю! Сколько он пытается силой заставить его бояться? Слабак. Пытается кулаками поднять себе авторитет. А он после такого только упал на моих глазах. И я буду драться с ним, сколько бы потом не сплевывал кровь. Физическая боль не сравниться с болью сломанной чести и позора. Что скажут предки наблюдающие за мной. Что скажет отец? Я поднялся и начал собирать грязную посуду, мысленно повторяя: «Ты гость, я оказываю гостеприимство, я тебе не слуга. Я ухаживаю за гостем.» Я спустился к реке набрать воды, чтобы поставить греться. Поднимаясь, скользя по вечерней росе босыми ногами, сквозь камыши и лиман, услышал протяжное «Саааҡ» в кустах. Ох, снова братья, превращённые проклятием в птиц, вышли искать друг друга. Где-то вдалеке птице ответили: «Суууҡ» Уже совсем стемнело, и меня начало клонить в сон. Молча, при играющем свете пламени, я вычистил и вымыл посуду, собрал всё в мешки. Крепко завязал бурдюк с айраном. Перед сном решил искупаться в речке — может, там утащит меня дочка падишаха вод — Һыуһылыу. Ну хоть так избавлюсь от присутствия Исмаила. На мгновение замер, глядя на блеск луны на поверхности воды, прислушался к ночи — и медленно вошёл в реку. Плавать не стал: встал по колено, сполоснул тело, вздрагивая от холода, а потом торопливо выбрался на уже промёрзшую глинистую землю, досадуя, что не взял тёплое покрывало. Пение соловья, тени деревьев на глади воды, томный свет луны — всё это одновременно пугало и завораживало. В ночном лесу было что-то гипнотическое. Он не засыпал, а будто переходил в иное, странное состояние — полное загадок и невидимого. Сколько бы я ни ходил на ночную охоту, никогда не мог привыкнуть к трепету, вызываемому этой тёмной магией леса. Не зря говорили: именно ночью пробуждаются тёмные силы и бродят по земле. Когда я вернулся к привалу, Исмаил сидел на земле ко мне спиной. Похоже, задумался так глубоко, что не заметил моего появления. Слишком поздно он спрятал платок, который держал в руках, близко к лицу. Я успел разглядеть вышитые узоры — явно женская работа. — Что пришёл? Разве я приказывал явиться ко мне? — сухо произнёс Исмаил, не оборачиваясь. Он поднял с земли кожаный наруч с торчащей в нём иглой и продолжил шить. — Если бы звал — я бы не пришёл, — буркнул я, усаживаясь напротив, подогнув ноги и положив саблю рядом. «А куда мне ещё идти, если огонь здесь…» Наше молчание прерывал только треск огня да стук металлической иглы о кожу. Я вздрагивал от налетавших порывов ветра, протягивал руки к костру, потом прижимал их к плечам. «Надо накинуть елян, холодно слишком…» Я резко поднялся. — Шумно здесь, — вдруг вздохнул Исмаил, будто пытаясь удержать меня разговором. — Почему? — спросил я, снимая с дерева елян. Укутавшись в тёплый халат, ч вернулся на место, довольно вздохнув. — У меня в степях ночью тишина… мёртвая. Ни звука. Молчит степь. — произнёс он. — А тут, как только ночь опускается, птицы начинают трещать. Отвык я… — Да, ночью хорошо, — ответил я неуверенно, не зная, как продолжить разговор — и надо ли его продолжать вообще. Я бросил взгляд на палатку. Уже давно бы лег спать. Да Исмаил испортил весь отдых. Ему самому комфортно со мной спать? Чувствовать, как я ворочаюсь… Бррр. — Ты не доверяешь мне, — тихо сказал я, глядя в пламя. — Я никому не доверяю, — резко отрезал Исмаил. Я сидел напротив, не зная зачем. Хотел было достал бы курай, да не время. И настроения для мелодий не было. Всё равно никакая музыка не заменит песню соловья. Самую искреннюю музыку издаёт сама природа. Людям не перепеть. Мы можем только подражать. — Всё не вечно. И тяжёлые времена уйдут с твоих земель, — внезапно сказал я, сам удивившись этим словам. Ногаец поднял глаза. — Мне не нужна твоя жалость, — буркнул он. — А что тебе нужно, Исмаил? Бий ответил не сразу. Он смотрел мимо меня, и игла в его пальцах заметно задрожала. — Чтобы не предавали. Чтобы сражались рядом, а не за спиной. И чтобы некоторые знали своё место! — вдруг перешёл на рычание он. — Ты согнал меня в нищету. Заблокировал все попытки хоть как-то улучшить положение, — пробурчал я, еле сдерживая язык, чтобы не сказать: «пытаешься довести меня до своего состояния». Нет, злорадствовать я не хотел. Хоть Исмаил и был ещё тот шакал. — Нечего было удирать. Я еле тебя поймал. Словно куница — появляешься и тут же исчезаешь в лесу! Я поднял взор на небосвод. Звёзды. Йондоҙҙар. Их столько же, сколько и людей на земле. Когда рождается человек — вспыхивает новая звезда, а когда обрывается чья-то жизнь — звезда потухает. История этого человека заканчивается. У каждого — своя покровительница-звёздочка, которая освещает его путь. Я хлопнул по щеке комара и снова опустил взор на ногайца. Когда-то рядом с Исмаилом я чувствовал себя не таким одиноким. Неужели мы повзрослели? Неужели больше не будем мы близки? А были ли? Он мне ничего про себя не рассказывал. Только я. Я всё рассказывал, всю душу наизнанку вываливал. А он?.. А что он? Это я построил надежды встать рядом с ним. Я думал, моим стараниям будет справедливая плата. Или я старался недостаточно? Или надо было служить по другому? Да какая теперь разница! Справедливость. Ғәҙеллек. Есть ли она вообще? Или её диктуют победители? Справедливость. Карма. Гнев духов. Слёзы несчастных. Ничего не берёт мразотных людей. Им только открываются все врата! Чем наглее, чем бессовестнее, чем грешнее — тем более они счастливее! Как так? Сколько невинно убитых — ради власти и толстых пузов. Настолько жалки — жадные до крови! Пытаются заткнуть внутри себя дыру за счет страданий других. Почему все так любят завоевателей? Монгольская империя, Джучи, Самарканд, Михаил… И про всех этих воплощений слагают легенды. А никто не вспоминает о невинных людях попавшихся под горячую руку того, кому захотелось потешить свое самолюбие? Баллады… Не простым, честным людям, прожившим обыкновенную, но достойную жизнь. А покорителям. Что это? Человеческая суть? Так и будем дальше пожирать друг друга? Когда Джучи достиг моих земель, я ещё был ниже колеса телеги. Даже по меркам воплощений — ещё не годен был для полноценной войны. Сперва Карагул, а потом я делали всё, чтобы эти хищники не могли проникнуть вглубь леса. Как я осознал ужас одиночества, когда пришла весть, что Карагул мёртв. Каким бы он ни был — он оставался мне семьёй. И после… Была ли у меня семья? Нет. Я искал семью в лице Айнура, Исмаила — и не нашёл. Я был один. Но я выжил. Как я прыгал по скалам, отбивался от монголов… Я попал в горло одному полководцу. Я добился перемирия и спокойной жизни. И всё это — чтобы потом меня проткнул копьем Тимур, пусть сгорит его хромая нога, а потом разорвали бестолковые ханские мальчишки, которые друг с другом не могут разобраться! И дело-то не в них, а в том, что я не способен себя защитить. И терплю — захват за захватом. И что теперь меня ждёт? Горькую часть тоже придётся испить до конца, если я хочу жить. Если я хочу стать чем-то большим, чем разорванный улус. Я ещё жив — значит, ещё ничего не потеряно. Исмаил закончил своё дело. Долго пытался прогрызть толстую нить, а потом вынул кинжал и срезал её. Кинжал. Очень красивый, расписной, с аккуратной рукояткой, узким лезвием. Не наша работа? Изящные вещи вроде любил его младший брат. — Кстати, а Малые Ногаи вернулся? Почему ты один? — При тебе ещё сбежал. А сестра с тобой! — последние слова он прокричал. — Женишок. Я скривился. Да, было глупостью думать, что Малика могла достаться мне. Но в то время я так не считал. — Она всё равно поступила по-своему, — горько усмехнулся я. — Нурали хоть чингизид, а ты кто? — Ты сестру когда последний раз видел? Она связывалась с тобой? — упрямо продолжил я. Исмаил мотнул головой. — Ни один не вернулся! — всплеснул руками я. Почему-то я сейчас только подумал об этом. Брат с сестрой бросили Исмаила. С его характером — не удивительно. Но родная кровь же? Тем более сейчас Исмаилу настолько плохо, что он это скрыть не может. Ногаец сверкнул глазами, сжав губы в полоску до бела. Я уж подумал, снова наснётся буря. Так нет. Видимо, Исмаил слишком устал. — Младший братик считает, что я не достоин править, — вздохнул ногаец. — После смерти отца совсем от друга отдалились. А голод так и не прекращается, — поднял Исмаил глаза на небо. — Может, тебе помириться с Крымским ханством? — Ты идиот? Да как ты смеешь вообще меня учить? — Да лучше служить ему, чем иноверцам! — Тебе всё равно, кому служить. — Я не хочу никому служить! Я хочу себе быть хозяином! — Но в твоём случае ты никак не можешь быть хозяином. Байрас, я наблюдал за тобой: ты не контролируешь полностью свой народ, ты не можешь даже на них повлиять, направить в одно русло. Поэтому ты и рассеянный, вечно ходишь ворон считаешь. — Да мне эти ваши статусы к чёрту не сдались! — огрызнулся я. — Курултай справится. — Я вижу, как справляется. Исмаил ударил по самому больному, по самой кровоточащей ране. Мне пришлось прикусить язык до того, что я почувствовал солёный вкус во рту. — Это тебе брат сказал, да?! — внезапно я узнал фразы брата, который говорил мне о том же самом. Кажется, Исмаил не заметил дрожащий голос. Я повёл плечами, чтобы хоть как-то сбавить своё напряжение. — Ну разве это не правда? — Ты когда с ним разговаривал? — упрямо я переводил тему. — Это он мне ранее говорил. Когда он ходил в шикарных шёлковых халатах и в драгоценностях. Пха, сейчас такой смирненький, чуть ли не в лаптях. Даже цепочки с луной у него я не заметил. — А что бы ты сделал, оказавшись в его положении? Вот ты? — Мне это не грозит. Даже и не осмелятся напасть. А Айнур — не воин. Твоего братца сколько я кошмарил с Крымом, пока Крым его под себя не подмял. Сколько он Михаила умасливал, чтобы его не трогали, — да как видишь, не всегда на его сладкие речи ведутся. Знаешь, а ведь вы действительно похожи. — Ни капли! — рявкнул я. — Мы разные! — Нет. Похожи! — подытожил Исмаил. — Что он имел раздутое самомнение, что и ты. Барахтаетесь, всё взлететь пытаетесь вровень с орлами, да родились без крыльев. Особенно ты. — Я тоже заслуживаю уважения! Я тоже имею право на свободу! Мой отец был простым. Знаешь, почему? Потому что и он, и я человеческие качества ставим выше статусов! И я тоже простой, и мне нет дела до этих ваших статусов. Статусы придумали вы сами! А так я такой же человек, как и ты. У меня две руки, две ноги и голова! — схватился я за голову. Я не верил своим словам. Однако не мог позволить так просто признаться кому-то, что временами я злюсь на самого себя за то, что оказался в таком положении. Мне стало стыдно за то, что я вспылил. И с содроганием души ждал, когда полетят острые лезвия слов, которые горькой правдой останутся внутри меня и будут жалить и гнить внутри. На удивление, Исмаил не стал бросаться злыми словами или перебивать, а замер, внимательно вслушиваясь. Его брови с каждым словом поднимались. Он усмехнулся: — Сколько слов. А на деле — докажи. -А почему я вечно что-то должен доказывать?!- рявкнул я- Я и так вечно этим и занимаюсь! Есть ли вообще в этом мире место, где уважают достоинство друг друга? Где нет жадных до власти и богатства коварных воплощений? — Конечно есть! Могу тебя туда отправить, — усмехнулся Исмаил, он был рад тому, что снова довел меня. — Да только, не Ожмах тебе светит, — Исмаил указал вниз. — А вот там — в отдельном костре для особо упёртых. Я замер, чувствуя горечь на языке и зажатый комок в горле, а тело потряхивало, ногаец специально травит меня. Но я не мог остановиться. — Если суждено… Если я делал что-то неверно, — тихо произнёс я, — то я покорно приму пытки за грехи. Я не боюсь справедливой кары, я готов к пыткам, которые заслужил. Но я жизнь стараюсь прожить смиренно, никого не трогал, если меня не обижали. Живу своим честным трудом, не беру чужого. Вместо того, чтобы брызгать ядом, Исмаил остался без ответа. Он отвёл взгляд и крепко задумался. Неужели его впечатлили мои слова? Но разве я сказал что-то неочевидное? Или он придумывает, как ещё больше меня разозлить? Исмаил молча посидел пару мгновений и со вздохом поднялся. — Меня не жди. Мне надо побыть одному. Как только ногайская спина исчезла между деревьями, я опустился возле очага и закрыл лицо руками. — Что же будет дальше?.. Внезапно внутри что-то развалилось и к горлу подступила злоба. Или не злоба? Внезапно захотелось вскочить на ноги, схватиться за саблю, бросится на Исмаила. «Сколько я должен выступать? Сколько кричать о ненависти к владыкам! Невыносимо! Каждый раз… Каждый раз я ною перед Исмаилом, пытаясь словами завоевать право на спокойную жизнь. И я требую к себе уважения? Вереща словно пойманный заяц в пасти волка? Только на смех себя поднимаю! Каждый раз по одному кругу! Одни и те же диалоги. Заканчивается одним и тем же! И высокомерный взгляд Айнура, теперь не хана. И наглая насмешка Исмаила. И презрительных взгляд царских псов! Невыносима такая жизнь! Я терплю-терплю. Я, как шут, развлекаю громкими словами и ничего не двигается в места. Исмаил прав. Я только разбрасываюсь словами. Устал… Пусть и дальше придется терпеть невзгоды, но больше я слова не скажу этим шакалам! Слова на ветер! Стрелы, которые так и не попали в цель, да и не стоил потраченный колчан этой цели! Мне нужно думать, как жить! Нужно думать, как решить! Я тоже встал на ноги и закрыл глаза, чувствуя, как ночной ветер холодит мне лицо, словно пытается меня утешить. "Не верю, что нет способа добиться своего. Если нет, то уйду в бой и не вернусь. Но я не хочу продолжать такую жизнь. Что в подданстве Исмаила, что у Михаила. Не хочу больше так жить!» Монолог меня утомил, глаза заливались свинцом. Я бросил седло возле костра, надел шапку и бухнулся спать. Практически сразу провалился в крепкий сон. Я ещё не успел досмотреть первые беспокойные сновидея, как меня встряхнули. Я нехотя приоткрыл глаза и обнаружил над собой темный силуэт. Темно? Костер потух? — Так, ты что делаешь? Иди ложись внутрь, — недовольно произнёс Исмаил. «Удивительно, не пнул меня, чтобы разбудить. Я бы вцепился в его ногу. Сгрыз бы я его, стал бы бий хромым, как Самарканд» — Я уже сплю.- проворчал я и снова закрыл глаза, пытаясь сбавить напряжение. Исмаил мог и драку начать. — Байрас, не заставляй меня поднимать тебя, как ребёнка, и укладывать подле себя спать. Я демонстративно повернулся на другой бок. — Не испытывай моё терпение! — прошипел Исмаил. — Я не сбегу, не переживай. Нам душно будет внутри вдвоём. — Байрас! — прорычал ногаец. — Исмаил! — я резко встал. — Скажи, когда я тебя обманывал? Бий крепко задумался. — Когда я тебя обманывал? Хотел бы — давно сбежал! — нетерпеливо повторил я. — Ладно, делай что хочешь. Спи как дворовая собака у палатки, — махнул рукой ногаец и направился в свою постель. Точнее в мою. Я устраивал себе ночлег. Да я бы будку с собакой делил, чем одно ложе вместе с Исмаилом. Поэтому не обиделся, а даже рад остался, что отстоял своё. Я отвернулся от палатки к очагу и наблюдал, как тлеют угли. Услышал, как в палатке снова заёрзал Исмаил — видимо, опять выполз. И снова идёт ко мне. И остановился за спиной. Я напрягся, ожидая перепалку. И тут на мои плечи упало одеяло из лисьих шкур. — На! — буркнул он. — Лишнего много притащил. Прям по-хански спать собирался: в мехах и в одеялах. Удивлённый, я повернулся к нему, чтобы поблагодарить и получил подушкой по лицу. - Что ты делаешь?! — разозлился я. — Мне неудобно класть подушку под голову. Шея так болит. Так что забирай - спокойно ответил Исмаил, не глядя на меня, направился обратно. Действительно, Исмаил всегда спал без подушки. Даже на земле: седло он ставил над головой, а спал на покрывале от лошади. Запах лошадей отпугивает змей. Я крепче обнял свою саблю и, наконец, закрыл тяжёлые глаза. Спать, укутавшись в тёплый мех, гораздо приятнее, чем лежать на голой земле в халате. Завтра я буду драться. И все равно, что будет.