Воспоминания

Сразу после завтрака Ясь и Ольга снова отправились в лес — по своему вчерашнему маршруту, фотографировать птиц. Ольга боялась, что они не подпустят близко, не получится четко сфотографировать. — Ничего, они тут непуганые, — успокоил ее Ясь. — Специально шуметь не надо, конечно, и прямо вплотную не подойти, а с двух-трех метров — запросто. Он оказался прав. Ольга сумела сфотографировать и поползня, и сойку, и щегла. А синицы при их приближении вообще так возмущенно шумели, что, казалось, сейчас нападут на них и прогонят. Ольга и прежде знала, что зимой синицы живут смешанными стайками — вместе и большая синица, и лазоревка, и гаичка, — но сама таких прежде не встречала и теперь с удивлением разглядывала разноперую и разноголосую компанию. Парочка толстощеких и длиннохвостых ополовников словно специально, позируя, перелетели с кормушки на ветку, сели рядом, посвистывая тоненько, интеллигентно — по сравнению с ними голос большой синицы казался резким, почти грубым… Обойдя все кормушки, они пошли дальше по просеке — Ольга просто гуляла, а Ясь, видимо, занимался какими-то делами. Отходил в сторону, то изучал стволы деревьев, то разглядывал следы на снегу. — Так странно, — проговорила Ольга негромко, чтобы не нарушить строгую, торжественную тишину леса, — столько лет в городе прожила, думала, что уже все забыла… А оказывается, помню. — И давно вы в городе? — поинтересовался Ясь. — С десяти лет, — Ольга вздохнула. — Я до третьего класса у бабушки жила. Уж не знаю, что там была за причина… то ли я много болела, то ли родители много работали. А потом они меня в город забрали. Я не хотела. У меня там и друзья были, и все. Я долго к городу привыкала. — А теперь, наверное, в деревне жить не сможете. — Наверное, да. Теперь уже только если на день-другой съездить, а потом опять захочется к удобствам, к цивилизации. — Но вы же, наверное, летом еще ездили к бабушке? — зачем-то спросил Ясь. Ольга остановилась. В душе опять шевельнулись боль и вина. И можно было бы не отвечать, он не стал бы настаивать или переспрашивать, но она, словно наказывая себя за ту старую вину, мотнула головой: — Нет! Не ездила! Не к кому было ездить… Она остановилась. Зачем-то взялась руками за ствол молодой березы, как будто упасть боялась. И стала рассказывать, не поднимая глаз: — Бабушка переживала, плакала. Просила писать почаще. Я писала… сначала чаще, потом все реже. То некогда, то лень, то уроки… Потом наступили каникулы. Я думала, что меня сразу отвезут к бабушке, но меня в лагерь отправили. И мне там нравилось! Я радовалась, развлекалась! А когда вернулась… Она помолчала и договорила: — А бабушка в это время умерла. Ее даже похоронили без меня. Я… Мне казалось тогда, что я ее предала. Она наконец выпустила березу. И крепко обняла себя обеими руками. — Вы и теперь так думаете, — тихо сказал Ясь. — Ну да, — согласилась Ольга. — А разве нет? — Нет, — ответил он спокойно. — Вас, наверное, и не спрашивали. И вряд ли дали бы выбирать. А может, знаете что? Может, бабушка уже болела и не хотела, чтобы вы ее такой увидели. Не хотела вас огорчать, пугать. Чтобы воспоминания остались только светлые. И чтобы вы вот так себя винили, она бы точно не хотела. Ольга растерялась. Такое ей в голову не приходило. — Вы так думаете? — переспросила она. — Уверен! И почему-то от его голоса, спокойного и твердого, Ольге стало теплее…