Никого не осталось

Ее звали Мина. Он встретил ее во время своей поездки в Керчию, после очередной ссоры с матерью, которые с каждым годом становились все чаще. После того случая в лагере гришей они некоторое время избегали небольших поселений, предпочитая отшельников и одиночек, а когда рана на ноге достаточно зажила, двинулись через горы, в Шу Хань. Несмотря на то, что мать никогда не поднимала эту тему, предпочитая предать ее забвению, он еще долго не мог перестать вспоминать голубоглазую девочку, мечтающую уберечь сестру. Он винил себя за излишнее доверие, за бесконечную череду ошибок и недочетов, и больше никому не позволял прикасаться к себе. Ему казалось, что это будет достаточной мерой — не пытаться подружиться с кем-то и все время держаться в стороне. Но он был подростком, и в конце концов это должно было вызвать проблемы. — Ты смотришь на нее, — сказала мать, подловив его на подглядывании за высокой гибкой сулийкой примерно его возраста, которая разминалась перед подъемом на дерево для сбора яблок. Мальчик покраснел и отвел глаза. — Она не гриш. — И что? — Она не поймет, кто я. — И что? — повторила мать, притворяясь, что не понимает, куда он клонит. Он скрестил руки на груди, нахмурившись. — Почему мне нельзя дружить с не-гришами? Если я не буду использовать свою силу… — Никакого общения с отказниками, — отрезала мать. — Они слабые. Не равные тебе. — Какой в этом смысл, если те, кто мне ровня, хотят меня убить? — гневно зашипел он. Мать лишь покачала головой и ушла. Он стоял в тени деревьев и издали наблюдал за сулийкой. Он мог бы подойти к ней, поговорить о чем-нибудь. Только гриши могли почувствовать его способности, для остальных же он был просто мальчиком, бледным и потерянным. Пока он не использует свои силы, он в безопасности. Девочка с грацией кошки спрыгнула с ветки. Уже при приземлении у нее из корзины выпало одно яблоко; оно покатилось по земле, пока не остановилось недалеко от него. Собравшись с духом, он поднял яблоко и шагнул к девочке, протягивая ей фрукт. Она настороженно на него посмотрела, но затем шагнула вперед, прижимая корзину к себе одной рукой. Когда их пальцы соприкоснулись, он вздрогнул и напрягся. Но девочка только забрала яблоко и поспешно отступила. Ее губы изогнулись в смущенной улыбке. Она ничего не почувствовала. Не поняла, что он гриш. Надежда затрепетала внутри него, как спасительный огонек в холодную ночь. Вернувшись в хижину, он обнаружил, что мать собирает вещи. — Что ты делаешь? — Пора идти дальше. Мы и так здесь засиделись. — Но ты обещала, что мы останемся еще на месяц, — запротестовал он. Он научился держать людей подальше от себя, но так и не привык покидать полюбившиеся ему места. Здесь, в лагере сулийцев в долине, было тихо и спокойно. Шуханцы не знали об этом месте, надежно спрятанным от чужих глаз. Любил ли он это место за иллюзию безопасности? Или за золотистые рассветы, прогоняющие тьму, за сладкий запах цветов, за медовые на вкус яблоки? Ему требовалось больше времени, чтобы это понять. — Мы уходим. Это не обсуждается. — Но… Мать хлопнула по столу. Она редко выходила из себя, но когда это происходило, лучшей стратегией было молчать и виновато опустить глаза. — Ты уже достаточно натворил. Забудь о нормальной жизни. Ты гриш, которому суждено править. Твои способности… — Тогда я хочу, чтобы их не было! — воскликнул он. Мать лишилась дара речи. Никогда еще он не признавался ей, что был готов отдать все, за возможность прожить хотя бы одну жизнь как обычный человек. В чем смысл долголетия, если один день походит на другой? В страхе и одиночестве, без надежной крыши над головой. — Я схожу за припасами еды, — тихо произнесла мать, делая вид, что не слышала его слов. — А завтра утром, на рассвете, мы отправимся дальше. Это стало последней каплей. Он собрал скромные пожитки — еду на пару недель, что-то из теплой одежды — и ушел, пока мать отсутствовала. Первое время пришлось идти быстро, путая следы и надеясь, что мать не успеет его выследить. Он шел, подпитываемый злостью и мечтами о тихом будущем, пока не добрался до порта. Там он нашел маминого знакомого: гриша, затесавшегося на службу к купцам. С его помощью он добрался до Керчии, а там, продав шуханские украшения, получил спальное место у человека, который изготавливал парфюмерию. В доме постоянно пахло цветами и специями, а в комнате едва помещался матрац и сундук, но этого было более, чем достаточно. Мина собирала цветы для продажи и раз в неделю заносила часть парфюмеру. Томас (к тому времени он уже привык менять имена, но по ночам мысленно повторял свое настоящее, боясь его забыть) наблюдал за ней, усевшись на подоконнике и оторвавшись от книги. У нее были рыжие волосы, которые она прятала под чепчиком, стыдясь их цвета, и светлая кожа, слишком светлая для той, что большую часть времени проводит под солнцем. В один особо теплый день он выбрался с книгой на улицу. Летнее солнце нещадно палило, но в тени дерева царила всепрощающая прохлада. Томас держал книгу открытой, но его глаза невидяще скользили по странице. Мысли были далеко, где-то на границе Шу Хана. Прошло больше шести месяцев, как он видел мать. Никогда еще они не расставались настолько долгое время. Томас был рад свободе и возможности самому решать, что делать, но порой скучал по хмурому взгляду матери и ее вечным поучениям. «Ты медлительный. Стрелы лучников короля пронзят тебя, пока ты решаешь, как поступить.» «Тебе никогда не сойти за Фьерданца с таким произношением. Повторяй за мной.» «Не закатывай глаза, когда я с тобой говорю, мальчишка. Я все еще твоя мать.» — Что ты читаешь? Томас поднял голову, сообразив, что прозвучавший рядом голос — не плод его воображения. Мина держала в руках пустую корзину и с любопытством рассматривала обложку книги. Ему пришлось сглотнуть, прежде чем он смог ответить. — «Король малых земель». — О чем она? — О короле, которому принадлежали небольшие земли, — он не хотел, чтобы это прозвучало как издевка, но мысли путались, и он разом забыл сюжет, хотя читал эту книгу не в первый раз. Из-под платка Мины выбивались пряди волос, и локоны горели огнем на ярком солнце. Девушка рассмеялась, и у него отлегло от сердца. Она не злилась, хотя скажи он так кому-нибудь другому, не миновать беды. Но Мина была не такая, как другие. Она всегда шла, гордо подняв голову, не обращала внимание на едкие фразочки мелких торговцев, и не боялась заговорить с тем, кто был из более высокого сословия. — Я могу одолжить тебе ее, — предложил Томас, не зная, чем заполнить повисшую тишину. К его нескрываемому разочарованию, она покачала головой. — Я не умею читать. Томас почувствовал себя дураком. Мать научила его читать едва тот стал достаточно взрослым, чтобы удерживать в своих маленьких ручках книгу. Они не могли позволить себе носить с собой все книги, но мать была не против того, чтобы он одалживал или покупал их на появившиеся деньги. За учебники и художественную литературу приходилось отдавать целое состояние, но мать считала, что сын должен быть всесторонне развит. Он не любил читать на керчийском из-за сложных грамматических форм, но его словарного запаса вполне хватало, чтобы понять основное. Мина склонила голову на бок. — Ты мог бы почитать мне, — предложила она, не дожидаясь, когда Томасу самому придет такая мысль. Он смутился, но подвинулся, позволяя девушке опуститься на траву рядом с ним. Хорошая погода продержалась почти две недели. Каждый раз, когда у Мины больше не было дел, девушка приходила к дереву, где располагалась подле Томаса и слушала, как он читает вслух. Вначале он нервничал и запинался, но затем чтение увлекло его, и предостерегающий голос матери затихал в голове. У них было не более часа в день, пока не сядет солнце и читать на улице станет невозможно, и за это время Томас едва успевал прочесть десять страниц, стараясь растянуть момент подольше. «Король малых земель» был небольшой книжкой, и он с горечью ловил себя на мысли, что скоро страницы кончатся — а вместе с ними, и времяпровождение с Миной. Иногда девушка прерывала его и просила объяснить слова, значения которых она не знала, а когда темнело, задерживалась ненадолго, чтобы обсудить понравившиеся сцены. Мина не получила должного образования, но схватывала все налету и быстро соображала. Она не боялась спорить и отстаивать свою точку мнения, и Томас восхищался ее любопытством и прямотой. Однажды, когда до конца книги осталось всего пять страниц, Мина придвинулась ближе к нему и положила голову ему на плечо. Томас сбился, но девушка никак не прокомментировала повисшую тишину, пока он искал, на чем остановился. Они сидели так близко, что соприкасались боками. Солнце почти скрылось за домами, но Томас продолжил чтение, щурясь в полумраке, пока не прочитал последнюю строчку. Он закрыл книгу, но Мина не пошевелилась. Он покосился на нее, думая, что усыпил ее своим голосом, но девушка задумчиво смотрела куда-то в сторону. — О чем ты думаешь? — спросил Томас. Уже стемнело, и тепло ушло вместе с солнцем. Ноги затекли после долгого сидения на одном месте, но он боялся подвинуться. — Какая грустная концовка. — Она довольно реалистичная. Король хотел расширить свои владения, но в результате только разорил казну и настроил свой народ против себя. Ему еще повезло, что ему сохранили его жизнь, а не устроили публичную казнь. Томас любил эту книгу по многим причинам: красивый слог, незатейливые слова, а главное — он сопереживал незадачливому королю. Он хотел сделать лучше для своих же людей, завоевав плодоносные земли соседних государств, но в конце концов стал изгнанником и врагом в глазах своих подданных. — Не всем мечтам суждено сбыться, — добавил он, думая о чем-то своем. — О чем мечтаешь ты? Томас ответил честно: — Подольше не уезжать отсюда, — у него заканчивались деньги, и если он хотел еще ненадолго задержаться в Кеттердаме, ему требовалось найти работу. — А ты? — Чтобы ты поцеловал меня. Томас замер, пойманный врасплох. И снова он удивился, каким смелым существом была Мина. Он посмотрел на девушку, но она не казалась смущенной своим признанием. В ее глазах он видел только решимость, которой ему порой не хватало. Мина потянулась к нему и коснулась его губ в легчайшем поцелуе. Томас перестал дышать. Она отстранилась и заглянула ему в лицо. Что бы на нем не отражалось, увиденное девушке понравилось. Мина рассмеялась и вскочила на ноги. — Спокойной ночи! — бросила она ему, прежде чем подхватить корзинку и убежать. Томас же остался сидеть под деревом. Руки и ноги замерзли, но на губах все еще ощущался ее поцелуй.

***

Он ворочался всю ночь, пытаясь заснуть, но когда закрывал, перед глазами всплывал образ Мины. Он слышал ее смех, чувствовал ее губы на своих и желал большего. Голову заполняли мысли, нехорошие, стыдливые. Все, о чем он не позволял себе думать, запуганный матерью, нахлынуло на него голодной волной. Матери бы не понравилось, что он сближается с отказницей, да и вообще хоть с кем-то. Это было опасно, неправильно. Но ее не было здесь, и Мина совершенно не была похожа на Аннику. Весь следующий день шел сильный дождь. Томас караулил у окна, ожидая появления Мины, но она не появилась. Его скрутило беспокойство. Что, если с ней что-то случилось? Вчера она ушла, когда уже стемнело, а улицы Кеттердама едва ли можно было назвать безопасными в темное время суток. Томас порывался пойти на ее поиски, но он даже не знал, где она живет. Не пришла Мина и не следующий день, и днем позже. Умом Томас понимал, что из-за непогоды девушка не может собрать цветы, а значит, ей незачем приходить к парфюмеру, но тоска лишь сильнее разъедала грудь. Подоконник грозил рухнуть под весом Томаса, когда тот практически лег на него, всматриваясь в даль. Наконец он увидел знакомый платок, шедший по ту сторону забора. Парень сбежал по лестнице, чудом не споткнувшись на ступеньке и не проделав оставшийся путь вниз на копчике. Он добрался до первого этажа, ровно когда звякнул колокольчик над дверью в лавку. Мина улыбнулась, увидев Томаса. — Так мало, — разочарованно протянул парфюмер, изучая содержимое корзины. — Дождь побил почти все цветы. Я принесла столько, сколько смогла. — Жалко, конечно. Но что поделаешь, — хозяин лавки отсчитал деньги и передал их Мине. Если девушка и расстроилась незначительной сумме, то виду не подала. — Похоже, этот сезон можно считать закрытым. Томас не сразу понял, что означают эти слова. У Мины больше не было причин приходить сюда. Девушка направилась к выходу, когда Томас окликнул ее. — Можно я провожу тебя? Мина заколебалась. Это был первый раз на его памяти, когда она не знала, что сказать. Наконец она кивнула. Томас вслед за ней вышел на улицу, не заботясь о том, чтобы подняться к себе и взять пальто. — Что ты теперь будешь делать? — спросил он девушку, когда тишина между ними стала невыносимой. Рабочий день подходил к концу, торговцы убирали товар с прилавков и собирались домой. — Если больше нет цветов для продажи. — Буду искать подработку. Зимой купцы нанимают дополнительную прислугу, поскольку чаще сидят дома из-за заморозков. Томас что-то буркнул в ответ. Он судорожно думал, пытаясь придумать предлог для встреч с Миной. Она остановилась у перекрестка. — Дальше не нужно провожать, — пояснила девушка. — Я могу сама дойти. — Но теперь рано темнеет! Мина засмеялась. Томас смутился. — Что? Почему ты смеешься надо мной? Я не понимаю. Вместо ответа девушка встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Затем она развернулась и пошла по дороге, ведущей прочь из города. — Я нашел книгу, которая может тебе понравится, — Мина обернулась. — Ты зайдешь завтра? — Возможно. Томас остался стоять посреди дороги, пока Мина не превратилась в крошечную точку, бредущую по полю. Потом он со всех ног побежал в городскую библиотеку, которая, на его счастье, еще не закрылась, и проторчал там около часа, отыскивая подходящую для чтения Мине книгу. Он беспокоился, что девушка не придет, но Святые были благосклонны к нему. Они все так же сидели под деревом, на мерзлой земле, на которую Томас подстилал плед из шерсти. Второго пледа едва хватало, чтобы укрыть их обоих, поэтому Мине приходилось садиться как можно ближе к нему. Томас нашел работу у богатого купца. Его знания языков и истории сделали из него хорошего репетитора для купеческого сына. Он стал откладывать деньги, а по ночам представлял себе жизнь с Миной. Каждое утро он просыпался с намерением поделиться своей мечтой с девушкой, но каждый раз передумывал, боясь услышать, что та не разделяет его чувств. Все изменилось с приходом весны. Томас, как обычно, сидел под деревом, ожидая Мину, но она все не шла. Он всерьез забеспокоился. Совсем недавно по городу прошла неизвестная болезнь. Распространение удалось вовремя остановить, но ходили слухи, что несколько больных сумели сбежать из карантина и все еще могут быть заразны. Томас собрал немногочисленные вещи и пошел в сторону дома Мины. Его шаг то и дело ускорялся, но он заставлял себя замедлится: а вдруг Мина зашла перед встречей к подруге, или ее отправили по делам, и она идет другой дорогой? Тогда они разойдутся в разные стороны. Томас смотрел себе под ноги, вспоминая, чему его учила мать, чтобы понять, шла ли здесь сегодня Мина. Она носила простые ботинки, и подошву правого ботинка то и дело приходилось заново приделывать, из-за чего ее следы на земле отличались от других. Томас увидел следы Мины впереди, и остановился. След и правда шел от деревни, но обрывался у колодца. Здесь ее нагнало два человека: мужчины, судя по глубоким отпечаткам. Мужские отпечатки затем уходили в лес, а рядом с ними… Томас со свистом втянул воздух в легкие. След Мины прерывался не потому что она растворилась в воздухе. А потому что затем ее волокли — и две бороздки из каблуков, тянущиеся рядом с мужскими отпечатками, были тому подтверждением. Страх сдавил ему горло. Выронив книгу, Томас побежал в лес, ведомый следами на земле. Мина явно оставалась в сознании и сопротивлялась: хороший знак. Но кем были эти мужчины? Ворами? Похитителями? У бедной Мины практически не было ничего, что она могла бы им дать. И от этой мысли внутренности Томаса стянуло тугим узлом. Он нашел ее под старым деревом, чьи ветки клонились к земле. Ее платье было разорвано, шея — один сплошной кровоподтек. Под ногтями засохла грязь вперемешку с кровью. Зеленые глаза, которые внимательно следили за текстом, пока Томас читал, не мигающе смотрели на небо. Томас стоял над ее телом. Он знал, что должен был почувствовать хоть что-то, но все его эмоции словно отключились. Наверное, он должен был позвать на помощь. Наверное, ему стоило подправить ее платье, скрыть от чужих глаз бледное бедро, покрытое запёкшейся кровью. Наверное, нужно закрыть ей глаза. Где-то недалеко кто-то пел. Мужской голос. Фальшивил, и, кажется, его владелец был сильно пьян. Развернувшись, Томас подбрел по голос, пока не вышел на небольшую полянку. Двое крепких парней, вусмерть пьяные. Один пел, сидя в обнимку с бутылкой, другой лежал на спине и смеялся над чем-то, известном только ему. У второго на руке была длинная свежая царапина. Томас знал их. Они были сыновьями местного священника. Отец сослал их к дяде в соседний город после того, как оба были замечены за приставаниями к прихожанкам, но недавно они вернулись в родной край. Томас слышал, как купец, у которого он работал, говорил партнеру, что дядя тоже их отослал, когда те стали заглядываться на свою кузину. Тот, что сидел, перестал петь, икнув, и только сейчас заметил Томаса. — Эгей, — сказал он, после чего снова икнул. — А у нас гости. Ты кто такой? Томас посмотрел на кровь на подоле куртки мужчины. Он сжал пальцы и почувствовал, как в кулаках собираются холодным вихрем тени. Они стремились к нему от деревьев, из глубоких пещер, от крыльев птиц, пролетающих под поляной. Сила забурлила в нем, словно голодный зверь, проснувшийся от спячки и захотевший перекусить. Томас улыбнулся, и при виде этой улыбки мужчина вздрогнул. — Я — смерть. Когда он использовал разрез в первый раз, это была самозащита. Второй раз — попытка скрыть свою природу, слиться с другими жертвами. Но в этот раз все было иначе. Защищать больше было некого. Томас взмахнул рукой. Разрез пронзил тело одного из братьев с чавкающим влажным звуком. Бутылка выскользнула у него из пальцев и скатилась на промёрзлую землю. Второй брат вскочил на ноги и тут же свалился обратно, хватаясь за голову. Через мгновение он уже лежал замертво. Позаимствовав у братьев кремень и алкоголь, Томас разжег огонь и поджег тела. Даже если кто-то усомнится, что двое пьяниц заснули слишком близко к костру, вряд ли этот человек будет горевать о них достаточно, чтобы искать виноватого в их смерти. Затем он вернулся к Мине. Солнце уже село, и ее было почти не видно. Тени спрятали ее, как одеяло, а дерево склонилось над бедной девушкой, словно хотело обнять своими длинными изогнутыми ветками. Томас не хотел, что ее нашли вот такую, но и не мог заставить себя предать ее тело огню. Он сел подле нее, подтянул ноги к груди и обхватил коленки руками. Как назло, вспомнилось все, что он не успел ей сказать. Что они не успели сделать. Он мечтал о свадьбе, а теперь должен был думать о похоронах. Он думал, что если отдаст свое сердце отказнице, то все будет в порядке, но он ошибался. Мать пророчила ему судьбу правителя, спасителя всех гришей. А что он? Его любимую отняла не болезнь и не время, а двое насильников. Как он мог помочь гришам, если даже любимую спасти оказалось не в его силах? Слезы закапали на землю. Он плакал и не мог остановиться. Даже когда его предала Анника, это было не так больно. Как бы ужасно это не звучало, он мог понять ее желание обрести силу и защитить сестру. Но то, что сделали отказники, он не понимал. И сомневался, что когда-нибудь сможет понять этих слабых, заносчивых насекомых, которыми двигали жадность и слабоумие. Лишь когда стал заниматься рассвет, Томас встал с земли и побрел в дом парфюмера. Он соберет вещи. Оставит плату за месяц. Поедет на восток. Разыщет мать. И сделает вид, что ничего и не было. Вряд ли это будет сложно, когда никого не осталось.